Ангел западного окна. Питерская сказка

Питерская сказка про любовь и призраков. Все события и герои вымышленные, все совпадения с реальностью случайны.



...И ангел западного окна опять слегка пьян,
Но я ему рада
И улыбаюсь во сне.



...Вот наш кукольный театр. Ты рассеянно перебираешь фигурки из папье-маше, примеряешь платья принцессе, я мастерю шпагу принцу и искоса поглядываю на тебя. Ты прячешься в ворот свитера и поглядываешь за окно. А за окном идёт снег...

— Питер — город ангелов, -- говоришь ты. -- Они смотрят на него сверху, а ночью спускаются со своих колонн, шпилей и пьедесталов, и иногда на улице можно найти их босые следы. Когда темно на душе, они рассеивают мрак, или внушают надежду, особенно в самые сырые и промозглые вечера, они проскальзывают в дом и кладут прохладную ладонь тебе на лоб, и печаль уходит...

Ты смотришь в окно, где снег валит всё гуще, как будто хочет засыпать город по самую макушку и укрыть нас от всего мира. Твои льдисто-синие глаза темнеют, темнеет и за окном, зажигаются фонари...



...Когда-то так же снежно начиналась и эта история.

Сначала, по её словам, она заметила мои ресницы, длинные и пушистые. А я заметил её льдисто-синие глаза, синие, как вечер за окном, и ещё ямочки на щеках. Я спросил у неё, как пройти в библиотеку, донельзя банальный вопрос, это были подготовительные курсы и мне правда туда было надо.

Она ответила и назвала меня на "вы", это было забавно: девчонка, судя по всему ровесница... мне это, наверное, понравилось. Но впрочем, я скоро об этом забыл, как и о ней. Я отправился в библиотеку, потом поехал домой... мы оба поступили и оказались в одной группе. И не общались первые три курса, хотя поглядывали друг на друга с интересом, как я теперь думаю. Вернее, с рассеянным любопытством, с каким обычно рассматриваешь харизматичных однокурсников. Примерно как персонажей в... ээээ, в кукольном театре. А эта история произошла на пятом, когда вместе был съеден пуд соли, и я уже не был таким отмороженным интровертом, а она -- активисткой и зубрилой. Из активисток она ушла после той истории с потерянными общественными деньгами. А я перестал быть интровертом после всех коллоквиумов, семинаров, докладов и хэппенингов, и стал общаться гораздо больше и активнее.

-- Тогда же я узнал, что ты хорошо рисуешь. Почему-то ты не рассказывала раньше, что училась в художественной школе, и узнал я об этом, случайно оказавшись у тебя дома. Рисовала ты кукольный театр. Расписывала башенки, деревья, подвесные мосты, задники для фона. Перерисовывала пейзажи со старинных картин, и жаловалась, что не получается сфумато...
Она вытащила кисточки и краски, набросала что-то на листе бумаги и принялась аккуратно раскрашивать.

-- Да, в тот первый из двух раз, когда ты побывал у меня дома...

Жила она вдвоём с бабушкой, вдовой генерала, в большой квартире, которая вся была в её распоряжении.

После той истории с деньгами она стала ужасно потерянной, все от неё отвернулись, а я нашёл в себе силы пойти против коллектива и даже поссорился с лучшим другом, который был о ней невысокого мнения. Но её это не впечатлило. Она, казалось, не замечала ни моей преданности, ни всеобщего остракизма, легко впархивала в аудиторию, и только её льдисто-синие глаза уже не сияли как прежде.

-- А твои ресницы порхали как бабочки, когда ты украдкой следовал за мной взглядом.

Под глазами у неё всё чаще лежали тени, и теперь она в свою очередь замкнулась и стала почти интровертом, мы поменялись местами. Она рассказывала о каких-то своих вымышленных или реальных романах, стала забивать на учёбу и всё реже появлялась на занятиях, и диплом ушёл в небытие, не говоря уже о диссертации...


...Случилось всё это почти в новогоднюю ночь, когда Петербург пуст и завален снегом, и можно часами бродить по его проспектам, наслаждаясь общением с городом один на один, и только иногда заскочить в кафе и перекусить горячим кофе со свежей пышкой. У города есть свой язык, система знаков, которую ты научаешься читать, оставаясь с ним наедине. Город рассказывает истории, и кажется, вон за тем поворотом, в конце вот этого проспекта ждёт тебя утраченная любовь, или так и не обретённое счастье, или просто новая сказка... Сказка, в которой я встретил её, встретил -- и снова отвоевал у тех, кто становится реальным в снежные петербургские ночи, внезапно вырисовываясь из тёмных подворотен, ледяных наростов на решётках, из глубин зимних мёртвых садов или из-под чёрного невского льда...
Петербургские алхимики и тот, из тёмной башни, подлёдные твари, тени из прошлого, метели, сбежавшие носы, разведённые мосты, пустынный Невский, и он, Ангел Западного Окна, -- всё это в круговерти тех суток, когда я, мучимый любовью и тревогой ринулся за ней в Петербург.
За полтора века развития русской литературы две столицы приобрели совершенно чёткие литературные коннотации. Если Москва -- булгаковская по-преимуществу, то Питер -- город Гоголя и Достоевского. Фантасмагория маркер обеих столиц, но у Михаила Афанасьевича это оммаж Гёте, а мистика Гоголя -- наследница Гофмана. В те дни на меня ополчились фантомы обоих городов. Сама идея последовать за ней в Питер пришла ко мне сверхъестественным путём.

Но сначала я увидел его. Он встретил её рядом с универом, в жёлтой спортивной машине, которая выделялась ярким пятном среди осенней слякоти. Он вышел и открыл дверцу, она заскочила в салон, он поцеловал её и они укатили, а я остался стоять на месте как вкопанный. Всё самое плохое происходит со мной именно осенью. Смерти, потери, разочарования в любви... "тип из тех, у которых носки всегда белые и они их каждый день стирают", -- задумчиво произнесла рядом со мной Софочка, миниатюрная отличница-неформалка в круглых железных очочках. Её замечание вывело меня из ступора и даже заставило мстительно улыбнуться.

Второй раз я встретил типа из спортивной машины у неё на дне рождения, куда был приглашён единственный из всего факультета, не знаю уж почему, возможно, она всё же заметила мою тихую упорную преданность. Я подарил ей стихи и стеклянную розу, которую выдул мой дядя-стеклодув. Моя роза её не впечатлила, ей подарил колечко с бриллиантом тот тип из спортивной машины, он оказался "питерским", каким-то "молодым предпринимателем". Он что-то сказал про мою розу, по её губам скользнула тень улыбки. Я тихо ушёл при первой возможности, не досидев до конца.

И вот теперь я шёл по слякотной московской улице, декабрь был таким тёплым, что, говорят, у кремлёвской стены до сих пор цвели одуванчики, было сыро и волгло, смеркалось, и сумерки забирались и под одежду, и в самое сердце. Впереди маячил какой-то девичий силуэт, приглядевшись я понял, что это она, и пошёл за ней, но никак не мог догнать. Погоня продолжалась добрых полчаса, но вот наконец она остановилась у парапета Яузы, и я почти её нагнал, сумерки сгустились, сгустился и сырой осенний туман, и вдруг она перегнулась через перила и ухнула вниз. Я подбежал -- никого вокруг, никого внизу, Яуза почти недвижно несла свои чёрные воды, на которых не было ни ряби, ни кругов... я простоял в ступоре несколько минут, затем принялся лихорадочно набирать её номер.

-- Да, -- отозвался её голос, усталый, глухой и какой-то безразличный. -- Здравствуй. Со мной всё хорошо. Я уезжаю в Питер сегодня.

Безотчётные тоска и тревога, и внезапно нахлынувшее желание увидеть и её, и Петербург сдвинули меня, наконец, с места, и я отправился на Ленинградский вокзал и взял билет на ночной поезд до Петербурга. Мне хотелось перемен, приключений, хотелось унять эту ноющую сердечную боль. Мне не давало покоя моё видение, и я решил, что так будет лучше. 29 декабря, завтра тридцатое, почти Новый год... который мне предстояло встречать в одиночку, и я сделал себе вот такой подарок. А потом ещё один -- купил "Петербургские повести" Гоголя в букинистической лавчонке, которая попалась по дороге, чтобы было что читать в пути.

Половину пути я читал при свете ночника, другую половину дремал, откинувшись в удобном вагонном кресле, и вот наконец Петербург... Петербург встретил меня снегом, который выпал чуть ли не впервые за эту зиму, как раз к Новому году. Снег летел густой пеленой, мягкий, свежий, по-видимому он шёл всю ночь, было нехолодно, всего несколько градусов ниже нуля, но снег уже завалил и тротуары, и скверы, и чернота незамёрзших каналов резко контрастировала с его белизной... улицы были странно пустынны. Петербург вообще малолюден в сравнении с Москвой, или был малолюден в те времена моей учёбы, а теперь, тридцатого декабря, он практически опустел, только дворники иногда всё же попадались, и в этот день работы им было достаточно.

Город был весь в моём распоряжении, мы были наедине, и он ворвался в сознание всей своей невозможно стройной, акварельной красотой. Сняв номер в недорогой гостинице*1, я снова отправился бродить. Я шёл и вбирал в себя проспекты, стрелку Васильевского, Дворцовую, Ангела-Столпника, шпиль Петропавловки, Адмиралтейство, Эрмитаж, Русский музей... пару раз я заходил в кафе погреться и перекусить, а потом какое-то безотчётное стремление снова гнало меня в путь. И всё время я искал глазами её, отказываясь верить, что встретить её в этом городе вот так, запросто, на улице, почти невозможно. Я мысленно молил город: "Помоги мне, помоги, дай знак... ", -- и город внял моим мольбам. Но сначала я увидел Их. Я забрёл в тот двор с нумерологической башней, уже смеркалось и я не стал рассматривать номера на её кирпичах, но вдруг почувствовал ледяной ветер, или веяние тайной опасности, и разглядел вылетающих из-под крыши башни Их. Чёрные крылатые тени грифонов. Не знаю, видел ли кто-нибудь Их, кроме меня. Наверное город начал открывать мне свои тайны, проникнувшись моим тайным горем.

Я отправился в путь снова и пришёл к Исаакию, долго взбирался по истёртым ступеням, и вот передо мной открылась панорама Петербурга... я снова увидел Их, они реяли в ночном небе, кружили совсем близко... с того храма, на котором я стоял, слетела светлая крылатая тень и вихрем понеслась в гущу чёрных теней, и мне даже послышались, где-то в глубине сознания, Их резкие, скрипучие, надсадные крики, потом всё стихло, чёрные тени разлетались, отогнанные от Исаакия, а тень Ангела вернулась на место.

Вдруг кто-то тронул меня за плечо. Я обернулся -- женщина в белом старинном платье манила меня за собой. Я оглянулся, но никто, казалось, не обращал на нас внимания. Я последовал за Белой Дамой, сначала вниз по ступеням, затем по улицам, не особо разбираясь, куда она меня ведёт, но вдруг она остановилась, приложила палец к губам и куда-то указала. И я увидел их: хлыщ стоял рядом со своей жёлтой машиной, курил с надменно презрительным лицом, а она, потерянная, с выражением крайнего страдания, что-то часто-часто ему говорила. Наконец хлыщ докурил, раздавил сигарету каблуком, сплюнул, бросил ей какую-то короткую фразу, сел в машину, захлопнул дверцу и укатил. Она на мгновение закрыла лицо руками, потом отняла их и сделала несколько шагов по тротуару с маской крайней муки на лице. Тем временем моя спутница в белом куда-то исчезла. Я поискал Даму глазами, но улица была пуста. А любовь моя брела, пошатываясь, и я двинулся за её тоненьким силуэтом. Шли мы недолго. Она остановилась у моста, я наконец сообразил, где мы находимся, это был Львиный мост на канале Грибоедова... она остановилась в раздумье, а затем ступила на мост. Дойдя до его середины она подошла к бортику и вдруг, совсем как в том моём московском видении, перегнулась через него и бухнулась вниз. Я подбежал и тоже прыгнул за ней. Она разбила тонкий ледок и ещё была на поверхности, но скоро намокшая одежда должна была увлечь её вниз. Да к тому же она, кажется, не умела плавать. Я схватил её за её чудесные, длинные, чёрные волосы и принялся грести к берегу, разбивая тончайшую корку льда, намокшая одежда очень мешала и ледяная вода канала подбиралась уже к самому сердцу. И вдруг почувствовал, как кто-то тянет меня вниз, чьи-то бледные руки ухватились за полы моего пальто... а в небе, или снова в моём воспалённом мозгу, раздался резкий высокий крик, и чёрные твари закружились над нами... во время борьбы с мёртвыми руками, цеплявшимися за меня, я упустил, как позади раздался громкий всплеск, будто что-то тяжёлое плюхнулось в воду, но через минуту и меня, ослабевшего от борьбы, и её подхватило и повлекло к берегу, а бледные твари в страхе уплыли обратно в глубину. Мы двигались на чьей-то широкой спине, потом стало очень холодно, так как мы окончательно выбрались на воздух. Я прижимал её к себе, а кто-то незримый, спасший нас, вёз нас в ночи. И вот наконец мы оказались... у входа в гостиницу, в которой я остановился. Остановился и наш спаситель. Кажется, это было какое-то большое животное. Кажется оно легло на землю. Меня колотил озноб, я соскользнул с мощной спины, подхватил на руки её, и во тьме разглядел очертания белой гривы. Нас привёз сюда лев!

Впрочем, он уже удалялся в ночь, а мне надо было спешить: она была без сознания. Я поднялся в номер, портье не было на месте и мне никто не пенял за то, что я привёл с собой постороннего, вернее, постороннюю. Я заказал в номер алкоголь и принялся дрожащими руками раздевать её, освобождая от мокрой одежды. Её маленькая грудь, тонкие ключицы и хрупкие плечи были так совершенны, что у меня заныло сердце. Меж тем раздался стук в дверь: горничная принесла спиртное. Я вышел, взял бутылку, потом уложил на кровать мою нечаянную гостью и стал делать ей искусственное дыхание и непрямой массаж сердца. Её щёки затеплели, и мне послышался слабый вздох. Тут только я понял, что сам всё ещё стою в мокром пальто. Я завернул её в одеяло и оставил на кровати, а сам прошёл в ванную, разделся и погрузился в горячую воду, и лежал так довольно долго, допивая коньяк прямо из горлышка.

Спала она горячечным сном, металась и бормотала что-то бессвязное, а я прижимал её к себе и с тоской думал, что мне утром делать с больной девушкой, оказавшейся в моём номере. Нет, я был слишком утомлён, чтобы мучиться вожделением. Я сжимал её тело как драгоценность, боясь сломать или тронуть лишний раз, словно хрупкую вещь из стекла, словно ту её стеклянную розу, и пытался запомнить свои ощущения на всю оставшуюся жизнь. Я не спал в ту ночь и грезил наяву, и вот утром, в холодном занимавшемся рассвете я разглядел у окна крылатую тень. Окна выходили на запад, и потому рассвет не красил их розовым светом. Она тяжело и хрипло дышала в моих руках, в рассеянном блеске утра крылатый вестник переместился от окна к нашей кровати и протянул длань. Он вынул из её груди длинный, узкий, сверкающий кинжал, я готов был поклясться, что видел холодный блеск стали.
Кинжал исчез, и Ангел снова провёл рукой над её грудной клеткой, и хрипы смолкли, исчезло прерывистое дыхание, и она задышала ровно и спокойно. После он положил длань её на лоб, задержался на мгновение, и стал перемещаться к окну, на ходу нас благословляя, или просто маша на прощание. Затем мои веки смежил сон, и больше уже я ничего не помнил. Проснулся я, когда в окна бил яркий свет дня, она, закутавшись в плед, сидела калачиком в кресле и читала мои "Петербургские повести".
Я рассказал ей о событиях минувшего вечера, по возможности опустив всю мистику, она сообщила, что рассталась со своим любовником, но, как ни странно, никакого горя по этому поводу не испытывает и даже понимает, что так будет лучше.

-- Он глуп и невообразимо пошл, -- обронила она с презрением, и я подивился, как она не замечала этого раньше. Потом мы стали сушить одежду, заказали завтрак, утюг, и, ввиду того, что скоро Новый год, -- шампанское. Новый год мы встречали вместе в гостиничном номере, с шампанским, и это был самый весёлый Новый год в моей жизни. Первого января мы уехали в Москву, пообещав созвониться и увидеться, но не созвонились и не увиделись... наверное ей не хотелось этого, у неё были какие-то свои соображения, и мы потеряли друг-друга на долгие десять лет.
А через десять лет мы встретились снова, но это совсем уже другая история. Я теперь не был бедным студентом, я был молодым успешным учёным, и вот однажды в мансарде, в которой я обитал по-холостяцки, раздался звонок. Пришли мыть окна, и в стройной синеглазой женщине в форменном халате я внезапно узнал её. Я ничего не сказал, но расплачиваясь назвал её по имени. Она тоже меня узнала и страшно смутилась. Потом поинтересовалась, нельзя ли восстановиться в университете, ведь она бросила его перед самым окончанием... нет, она не вышла за меня из-за моего шаткого благополучия. Она снова поступила учиться, а я был её преподавателем и научным руководителем, и очередные наши посиделки за её курсовой окончились страстными поцелуями. А затем она перевезла ко мне свой кукольный театр, который по-прежнему остался её главной любовью...

Примечание: *1 Автор отдаёт себе отчёт, что в недорогой гостинице можно и не получить шампанское в номер, но господа, это же сказка, допустим, что герою попалась во всех отношениях совершенная гостиница, с самым лучшим обслуживанием за самые маленькие деньги.