Квадратура круга

---КВАДРАТУРА КРУГА---

– Признаться, мне жаль вашего сына, – сказал учитель
рисования матери и виновато опустил глаза, будто был
действительно виновен в том, что за шесть лет школы
я так и не научился изображать небо без клеточки,
море без кораблей, человеческие лица и разные там
пейзажи с натюрмортами. – В седьмом классе у них
будет черчение… Могу пожелать вам только терпения,
терпения и ещё раз терпения.

Он повернулся и медленно побрёл по коридору. В том
месте, где была учительская, остановился. Стоял
недолго, но этого хватило, чтобы мать тяжело
вздохнула и тихо произнесла:

– Подумаешь, рисование – тоже предмет… Не всем же
быть художниками.


Куда, скажите, податься творческой личности, если
она вдруг поняла, что занимается совсем не тем и не
там?
 
Начнём с первого: занимается не тем.
 
О том, что из меня совсем не получиться работника
лесного хозяйства (конкретно, – мастера леса), я уже
понял, только-только переступив порог Ситовецкого
лесничества. Даже то, что лесничий на два года
раньше меня закончил тот же Малинский лесотехникум и
уже успел стать студентом-заочником факультета
лесного хозяйства киевской агроакадемии (оттого
такое стремительное продвижение по карьерной
лестнице с партийным билетом в кармане), а из двух
мастеров – один сидел со мной за одной партой, а
второй получил диплом годком раньше, – не могли
убедить меня в обратном. Конечно, после службы в
армии я мог просто слинять от необходимой отработки
годичного срока (плюс два года защитника Отечества),
но совесть как-то подленько давала о себе знать:
ведь на твоё обучение, думал я, государство вбухало
кучу денёг с надеждой на то, что ты не совсем глупый
и понимаешь: долг платежом красен.

Я это понимал, поэтому без лишних разговоров
согласился на работу в самом отдалённом лесничестве
лесхоззага. ЛесА за моим – третьим – участком (как
говаривали в народе – обходом, ведь ещё до недавнего
времени мастер леса носил гордое название
«обходчик») плавно перетекали в белорусские. Почему
плавно? Да по той простой причине, что в Союзе
границ, как таковых не существовало, и квартальный
столб мог просто символизировать начало лесов
братской республики: надобно было внимательно читать
цифры на нём проставленные.

На работу я ходил в сапогах. Если же случались дни
отчётов и был точно уверен, что из конторы – ни-ни,
тогда могли сгодиться и комнатные тапочки. Теперь
представьте мастера леса, бодро шагающего дорогой,
высыпанной щебнем, в комнатных тапочках! Всё село
точно неделю хохотать бы над этаким чудачеством.
Поэтому в конторские дни я позволял себе шнуровать
ботинки. Про тапочки я, конечно же, пошутил.

Так вот: заявлялся на работу в сапогах, в правом
голенище которых неизменно торчала свирель, которую
в магазинах отчего-то продавали под названием
«флейта». В левой руке цепко держал радиоприёмник
ВЭФ Spidola-232. Гитару всегда оставлял дома.
Вернее, гитару я из дому на работу не брал по той
простой причине, что тогда уж соработники меня точно
не поняли бы.

Но это было немного погодя, как я переступил порог
лесничества. А сразу же, как и полагается, – меня
начали знакомить с трудовым коллективом.

Подходит ко мне сравнительно молодой хлопец
выразительной внешности: с ядрёным перегаром первой
свежести и страшно помятым фейсом, – протягивает
трясущуюся руку и немного неуверенно говорит:

– Сутрапян… Пэтя.

«Надо же, – подумал я, – нарочно не придумаешь:
полная характеристика личности – фамилией». Но не
успела промелькнуть такая замечательная мысль, как
появился новый субъект. Он потёр ладошками, будто
согревал их, сделал характерный свист носом, и
произнёс:

– Кельмандовский… кх-кх… Колян.

Я только успел спросить:

– Вместе или раздельно?

– Чего?..

– Ну… пишется.

– Куда?

– Если наряд закрывать…

– Если наряд закрывать, тогда пишется Невмержицкий.

Рабочие всегда были при деле и имели довольно-таки
приличное жалование. Мастера же отвечали практически
за всё и тоже имели гарантированную ставку. Только
вот рабочих на погрузку леса не заманишь и пряником.
Разок-второй, конечно, можно поманить
«остограмминкой» с хорошей закуской, но не более. И
не оттого, что они были страшно ленивы. Просто, за
погрузку леса платили буквально копейки – тридцать
три за кубометр. Какой идиот, скажите мне, будет
рвать пуп за расценку, которую и под микроскопом не
сразу-то заприметишь? Ещё раз повторюсь: мастера
отвечали практически за всё, и особенно – за вывоз
продукции. Но какой же вывоз без погрузки? Поэтому
сами же мастера этот лес и грузили – не важно, что
это было: дрова на топнорму или же технологические
дрова, тонкомер или стройлес: бери побольше – да
бросай повыше! Шутя, мы распределили между собой и
должности: мастер по погрузке леса, инженер по
погрузке леса и инженер по технике безопасности при
погрузке его же, родимого. Теперь представьте,
сколько надо было загрузить машин, чтобы в конце
месяца получить прибавку к зарплате в размере
восьмидесяти-девяноста рублей?!

Мы страстно полюбили зиму, дождливую погоду и конец
месяца, когда можно, не слишком напрягаясь,
закрывать наряды да попивать в конторе чаёк из
пахучих трав.

Длинными томными вечерами несколько раз пытался
садиться за учебники по химии, математике, чтобы
подготовиться для поступления в агроакадемию, но
быстро понял: это не моё. Мне нравилось писать
стихи, а не цифры в нарядах и отчётах, нравилось
сочинять музыку и играть на гитаре. Но после
погрузки леса пальцы становились деревянными, спина
ныла, а мозги вязли в мыслях о выполнении и
перевыполнении планов. А когда в конце года обязали
заполнить соответствующую таблицу о наличии на
участке зайцев, белок, волков и оленей, мне стало
жутко интересно: в какую палату психиатрической
больницы я попал? Таблицу, конечно, мы заполнили, и,
естественно же, в сторону роста. Иначе нельзя было!

– Значится так… в прошлом году у меня имелось в
наличии двадцать три диких кабана. Из них… восемь
вепрей, девять свиноматок, а остальное – поросята,
неизвестно какого пола. За год эти поросята выросли
и превратились в девочек и мальчиков…

– Ладно, дурью маяться, – оборвал мои размышлизмы
коллега, который получил диплом годком раньше и,
соответственно, опыта имел на год больше. – Пиши:
двадцать пять.

– Двадцать пять не получается, – ответил я с
совершенно серьёзным деловым видом. – Не логично.

– Где ты в лесу видел логику?

– В лесу не видел, а на бумаге она должна быть.

– Спишется на естественный отбор… не всё может
выдержать объятий дикой природы! Потом… несколько
особей пожелали переселиться на соседский участок,
несколько подалось партизанить в белорусские леса.
Короче, пиши: двадцать пять, и не пудри мозги.
Напишешь тридцать – в следующем году надо будет
писать пятьдесят. Почитают в лесхозе и подумают
своими светлыми головами: многовато уже кабанов
развелось, пора открывать сезон охоты. Понаедут
охотники, а зверья нет. Куда зверьё запропало?

– Как куда? – сымитировал удивление: – Ушло
партизанить в белорусские леса, а там свои правила
игры, там совсем другие формы отчётности. И вообще…

– Это ты потом понаехавшим волкодавам объяснишь.
Пиши: двадцать пять и не выпендривайся.
 
Я согласился: ведь против железной логики никакой
дуб не устоит!

С волками, лосями и косулями разобрался намного
быстрее.
 
– Будут сомнения в работников лесхоззага – пускай
приезжают и пересчитывают самостоятельно, –
окончательно успокоил совесть, размашисто
закарлючивая свою историческую подпись на столь
важном документе.

Через одиннадцать месяцев я положил на стол
лесничего заявление по собственному желанию. Он даже
не пытался уговаривать, ибо прекрасно понимал, что
никакие уговоры не смогут переубедить меня в обратном.

– Ну, и куда теперь?

– Не знаю, – ответил я, нагоняя безразличную мину на
лицо. – Пока поиграю свадьбы, проводы в армию… вон в
ресторан зовут. А там, как получится.

В отделе кадров лесхоззага меня всё-таки попытались
соблазнить переводом поближе к городу или повышением
до должности помощника лесничего. Но я был неумолим.
Правда, пришлось ещё выслушать лекцию о том, что
государство вложило в моё обучение немалые средства…
Понять «кадровичку» можно: специалистов
катастрофически не хватало, особенно в отдалённых
лесничествах. Я понимающе кивал головой, полностью
соглашаясь со всеми её доводами. Только это совсем
не означало, что я соглашался пересмотреть своё
решение.

Мать немного построила из себя обиженную, но
недолго. На следующий день она позвонила с работы
домой:

– У нас художника-оформителя выгнали за
систематическую пьянку.

– Наверное, выгнали по собственному желанию? –
спросил, чтобы как-то поддержать разговор.

– Как же ещё… Не портить же человеку трудовую.
Кстати, он уже устроился в ПТУ. Я с начальником
переговорила: можешь с ним встретиться.

– Встретиться по поводу чего? – недоуменно
переспросил, хорошо памятуя слова школьного
преподавателя рисования. – Я же совсем не умею этого
делать?! Какой из меня художник, да ещё с
оформителем в придачу?!

Мать внимательно выслушала все мои восклицательные и
вопросительные знаки, и совсем хладнокровно
отпарировала:

– Там работы – кот наплакал.

– Так и зарплата тоже, наверное, соответствует тем
слезам.

– Ничего, остальное доберёшь свадьбами.

– Постой-постой… Припустим, я устроюсь на эту твою
работу, но что я буду делать дальше?

– Как что? Рисовать по клеточкам. Твой
предшественник нисколько не стеснялся этого делать.

Мне такая загогулина уже и самому начинала нравиться.


С начальником районного узла связи даже знакомиться
не пришлось: он приходился дальним родственником по
отцовской линии. После обмена несколькими
незначительными фразами, я получил испытательный
срок в виде задания оформить серию стендов об
истории и сегодняшнем дне предприятия. Недолго
думая, оббежал несколько заводов, комбинатов города
и определился в выборе общего макета. Старался,
чтобы рисунков было поменьше, но если вообще уж быть
точным, то рисунок был всего один: силуэт здания
районного узла связи на первом стенде. Таких мне
пришлось сделать около десяти.

Столяра подшустрили с ДСП, которые я обтянул
ватманом. Немного подсинил водоэмульсионку и вскрыл
ею стенды. Отбил поля и залил их гуашью. Можно было
приступать к основной работе.

Почерк у меня был сносный – спасибо урокам
каллиграфии в начальных классах! К перьевой ручке
было не привыкать. Единственная замена произошла с
чернил на тушь. Той же гуашью написал заглавия.

Через недели две развесил свои «творения» в коридоре.
 
Начальнику понравилось.

Мне, как ни странно, – тоже. Правда, через некоторое
время я старался обойти эту «наглядность» десятой
стороной, потому как мои глаза начали вылавливать
там массу недоделок. Но это было после. А в тот же
день меня оформили на работу, простите за
тавтологию, художником-оформителем. И сразу же
поручили написать шестиметровый транспарант на
кумаче с призывом типа «Народ и партия – едины».

– Это заказ отдела пропаганды райкома партии, – на
всякий случай информировал меня парторг предприятия.
– Его разместят на центральной улице… точнее, –
растянут через неё.

Мне и без этого предупреждения было страшновато
приступать к столь ответственному и совсем
неизвестному заданию. «Вот влип, так влип!» – ругал
себя незлобно, а в голове просчитывал разные
варианты написания. Оставалось единственное:
выверить размер букв и втиснуть их в эти шесть
метров! О чём и отрапортовал через целых три дня.

Вышку вызывать не надо было: всё-таки предприятие
связи, где эти вышки водились; в каком они были
состоянии, – вопрос другой. Но для столь
ответственного райкомовского задания, мне сдаётся,
начальство подшустрило очень скрупулёзно. Я наблюдал
со стороны, как монтёры ловко натягивали моё детище
между двух столбов центральной улицы Ленина, как оно
взметнулось ввысь и застыло над проходящими под ним
автомобилями.

Потом подобные транспаранты я писал к каждому
революционному и не только празднику. И даже
посмеивался над собой, вспоминая свои первые потуги
и роды.

Однажды начальник меня вызвал и прямо с порога сказал:

– Художник, как сам понимаешь, нам нужен.

– Так в чём вопрос? – почувствовал кожей какой-то не
очень приятный сюрприз или подвох.

– Из области спустили письмо… короче, надо изыскать
внутренние резервы для того, чтобы сохранить эту
должность. В противном случае… придётся такую
сократить.

– Значит, сокращайте, – ответил я, немного
расстроившись, ибо работа эта мне начала понемногу
нравиться.

Начальник, со всего видно, был абсолютно не готов к
такому повороту событий. Он, похоже, думал, что я
начну его уговаривать ни в коей мере не идти на
такой опрометчивый шаг. Он немного замешкался, а
потом очень уверенно проговорил:

– У меня такое предложение: чтобы не сокращать
единицу, можно из двух сделать одну. Ты же чего-то
там играешь? Вот давай оформителя и худрука посадим
на одну ставку.

– И эту ставку вы предлагаете мне?

– Кому же ещё!

Я сначала хотел было отнекнутся, но потом подумал:
«Аппаратуру всё равно подпольно таскаю на свадьбы,
вечеринки, концерты. Теперь это буду делать открыто.
С другой стороны, чего я должен днями сидеть в
мастерской? У меня теперь появится и помещение, и
время для репетиций. Во парни обрадуются, когда
сообщу им эту новость!»

– Раз надо, значит надо, – сказал я, без сожаления
задавив в себе внезапно прорвавшуюся радость. –
Получается, что художника как бы сокращают, и
должность эту прикрепляют к должности худрука? Так я
понял?

Начальник утвердительно кивнул головой.

– И ещё: это будет не полторы, а одна ставка? – для
уверенности уточнил уже возле двери.

– Конечно же, одна, – начальник парировал вопрос
налету.

– Иди, работай.

Я спорить не стал. Да и зачем спорить, если и так
знал, что эти деньги отобью с лихвой.

Совсем не по душе пришлось моё совмещение завхозу,
отставному военному, Перепёлкину Петру Петровичу (за
глаза я его называл Три-Пэ). Дело в том, что
художник-оформитель был в его ведении, а худрук –
нет. И бедный Три-Пэ уйму своего драгоценного
времени тратил только на то, чтобы вычислить моё
местонахождение. Он даже очень часто жаловался
начальнику на такое самовольство, но что мог сказать
начальник на своё же предложение о совмещении
должностей? Он меня вызывал, и абсолютно безразлично
гундосил:

– Найди ты с Петровичем общий язык.

– Не могу, – отвечал я.

– Почему?

– Да потому, что Петрович – кадровый военный и
привык к самовольству. Но здесь ему не армия.

– Так предупреждай его, где тебя искать.

– Отчего же он меня не предупреждает, где искать
его? Он то по магазинам побежал, то по отделениям
помчался… Пусть пишет план моей работы и крепит на
двери мастерской, а я посмотрю, что и когда сделать.

– Ладно, иди, – начальник махал устало рукой, и
отпускал меня на все четыре стороны.

Вторым "сапогом" отставной военной пары
был инженер по технике безопасности, Феопентов. Ни
имени, ни отчества я его просто не помню, потому как
по два-три раза на дню приходилось слышать:

– Тебя Феопентов ищет!

Ему постоянно надобно было рисовать кучу то
запрещающих, то разрешающих, то еще каких непонятно
знаков. Притом – на металле, и обязательно –
«авиационной краской», чтобы никакая перемена погоды
на них не влияла.

На начало рабочего дня они заявлялись при своих
должностях, но уже к обеду – становились шерлок
холмсами да докторами ватсонами, и забывали про всё
на свете, рыская по территории предприятия и его
окрестностях в поисках художника-оформителя. Я в то
время исполнял обязанности худрука – в каптёрке
расписывал партии для инструментов или делал
аранжировки. Если меня и находили, то я неизменно
отвечал:

– Должности художника-оформителя как таковой нет.
Есть должность художественного руководителя. А
оформитель – это так, в нагрузку.

– Вот и нагружайся, – орал Феопентов, так как имел
годами тренированный голос строевого офицера.

– Художником я нагружался до обеда, сейчас я
исполняю свои прямые обязанности.

Если же меня ловили с утра, тогда я утверждал то же,
только наоборот:

– Сейчас я исполняю свои прямые обязанности, а вот
после обеда – милости просим.

Аккурат через квартал меня снова вызвал начальник.
На этот раз он пригласил присесть, и завёл разговор
издалека.

– Феопентов немного приостыл… небось, знаки нарисовал?

– Нарисовал, конечно.

– Вчера в моё отсутствие опять в приёмной крутился.
Чего на этот раз?

– На этот раз ему приспичило на каждое отделение
связи изготовить стенды по технике безопасности.

– Это тоже надо, – кивнул головой начальник; но по
этому кивку было совсем не понятно: то ли
действительно надо, то ли можно и подождать. – Но я
тебя вызвал по другому поводу. Из области спустили
разнарядку, чтобы должность худрука сократить.

– Значит…

– Да ничего это не значит! – перебил меня начальник.
– Ещё остаётся ставка спортсмена, ну… то есть
руководителя по спортивно-массовой работе. Через
месяц соревнования в Бердичеве среди монтёров.
Набери команду и готовь. Мы всегда, правда, были
где-то посредине. Эта средина, как не крути,
золотая: за последние места – бьют, за первые –
много требуют.

– Понятно. Значит, первого места нам не надо?

– Нет, первого не надо.
На  соревнованиях в Бердичеве мы были вторыми из
двадцати четырёх команд.

Начальник был очень доволен. Даже отчего-то сразу
позабыл про золотую середину и расщедрился на
премию. На следующий день вызвал к себе:

– Ты теперь у нас самый ценный кадр, – сказал бодро
и без какого-либо подтекста в голосе. – Сразу три
должности занимаешь…

– Вот бы ещё платили, как ценному кадру, – не
удержался вставить свои пять копеек.

– Что мы можем… Это в области решают надо нам
художник или не надо. По мне… да ладно. Я вот чего
тебя вызвал: твой предшественник начинал  рисовать
картину «Ленин на телеграфе». Я даже не в курсе:
есть она или нет…

– Картина маслом?

– Чего? – не понял моих профессиональных тонкостей
начальник.

– Есть холст на подрамнике разбитый на клеточки с
некоторой прорисовкой деталей… точно – Ленин на
телеграфе. Скажем так: начало есть.

– В мае наш профессиональный праздник: постарайся
определиться, чтобы к этому времени картина была
готова.

– Как скажете, – без особого энтузиазма ответил я и
вышел в приёмную.

В приёмной сидел нервный Феопентов: его правая нога
подёргивалась в такт какого-то военного марша. Он
измерил меня уничижительным взглядом и просипел:

– Когда будут стенды?

– Какие стенды?

– По технике безопасности…

– Безопасность нужна, когда есть техника. Когда же
техники нет – кому нужна ваша безопасность? –
прокаламбурил я без каких-либо эмоций в голосе, и
вышел.

В ответ – гробовая тишина: Феопентов, похоже,
переваривал мною сказанное.
 
Я тоже переваривал услышанное в кабинете начальника.
 
С этой минуты мне стало отчётливо ясно: пора
определяться в выборе рода занятий.

И я определился: поступил в киевский госуниверситет
на факультет журналистики. Картину так и не
закончил, ибо на неё просто не оставалось времени.
Ведь три должности на одну зарплату – это вам не
шары гонять! Шучу, конечно…


Прошло время, как пишут в толстых и не очень
романах. На райузле связи давно поменялся завхоз.
Поменялся, правда, без моего непосредственного
участия. Хотя, – с какой стороны посмотреть: сразу
после моего ухода ушли и два армейских сапога  – то
ли я их взаправду достал, то ли захотелось
заслуженного отдыха. Новый завхоз Василий как-то
встретил меня в городе и без каких-либо преамбул
сказал:

– Слушай, там твой Ленин валяется на складе. Забрал
бы его.

– Какой Ленин? – не понял я, ведь столько-то времени
прошло!

– Ленин на телеграфе…

– Ты картину имеешь ввиду?

– Конечно. Топчут его ногами, бросают с места на
место… В пыли весь, в паутине. Вождь же мирового
пролетариата.

– Ладно, выберусь как-нибудь, – ответил, чтобы
побыстрее закончить этот разговор.

Возможно, так бы и остался Ленин на складе диктовать
телеграфисту ценные указания, если бы буквально на
следующую ночь не приснился мне сон. Притом,
довольно интересный. Будто через весь город несу эту
картину к себе домой, где её очищаю от пыли и грязи.
Потом большой кистью грунтую и начинаю писать «с
чистого листа». Как-то сразу появились и фигуры, и
панорамные цвета. Когда проснулся, перед глазами
стоял готовый сюжет: вверху – Богородица с
младенцем, правее – распятый Спаситель, внизу –
Христос в терновом венце, одетый в багряницу, левее
– Бог-Отец в раздумье. Понятно, что самостоятельно я
эти образы выписать не мог – не хватало ни
образования, ни опыта. Для срисовки надо было найти
прототипы. И я их нашёл… в Васнецова. Не помню,
откуда появился Христос в терновом венце…

Четыре месяца работы и сон материализовался в
«Квадратуре круга». Название возникло сразу, будто
кто мне его нашептал.

Тогда было время выбора, ибо Союз трещал по швам, и
холодный ветер перемен донимал до самых до костей.

И я его – этот выбор – сделал.

Всё остальное время бьюсь над решением
неразрешимого, в познании непостижимого и в
преодолении невозможного.

Что из этого получится, – не знаю.

Ибо я – грешный человек.

Но в одном уверен точно: на страшном суде Господь
элементарно разрешит эту неразрешимую задачу:
расставит всё и всех на свои места.


Иллюстрация: картина автора "Квадратура круга".