Инвлд 2

Вот есть такие пьяные мудрецы. Честно говоря, они утомляют.

Это когда тихий, застенчивый паренёк вдруг становиться экспертом абсолютно во всем. Трезвым он бы и  пятую часть этих слов придумать не смог. А тут он срывается с цепи, и его закономерно сливают, как слили уже одну девицу, чтобы не мешали отдыхать. Парня это оскорбляет. И он ничего не может придумать более умного, чем уйти в комнату. По дороге он заходит в туалет, где целых десять минут перед зеркалом защищается от всей публики. Ему девятнадцать, он задирает рубашку, чтобы посмотреть на пресс, над которым он усиленно работал. Как они могут не считаться с моим мнением, думает он.

Он приходит в комнату, отведенную для сна, и тут начинается любопытный процесс формирования сексуального фетишизма.

На матрасе лежит девушка, которая быстрее всех напилась. Она полновата, носит L при росте в метр пятьдесят два, а её татуировки направлены на борьбу с моралью, этикой и, видимо, еще гигиеной. Подмышки у неё действительно несколько волосатые. И хоть она сегодня и задумывалась о том, что, быть может, станет объектом вожделения, но точно не осознавала, какую часть её тела молодой человек с рельефным прессом  будет отчаянно желать.

Она лежит на надувном матрасе, джинсы у носков загнуты, рукав черной блузки обрывался у самого плеча, из-за чего отчетливо видна лямка холодно-розового лифчика, и собственно подмышка с черными волосиками, острыми и влажными. На лбу, чуть выше густых бровей, скопилось несколько крохотных капель пота. Сухие губы издавали почти неслышные стонущие звуки. А сильно ли помешают эти волосики?

Но это же низкий поступок, о таком же и вслух не скажешь. Хотя пятнадцать минут назад он уверенно рассуждал о природе мужской девственности в окружении таких же студентов как он. Чтобы всех впечатлить, он даже вывел: в каждый момент времени, когда парень не внутри девушки, он является девственником. С девушками все ведь ясно и просто. А у парней несколько сложных вопросов. Был с девушкой? Молодец. Но ведь школьники и под одеялом имеют тот же финал, в чем разница. Если так рассуждать, то кто-то и в пять лет уже мужик. Важнее, удовлетворил ли вы девушку. Но тут как узнать, они ведь умны, эти девицы.

Стоя на пороге, парня охватывает уверенность - она точно не проснётся. И пока он будет пользовать её подмышку, то не будет девственником. Дверь можно закрыть на защелку: из-за неё слышна музыка и пьяные крики. Играет гарлем шейк. Виски бьются как сумасшедшие, такой железной эрекции может никогда не быть. Такого шанса. Так рассуждают девственники или люди без опыта: они единственные, кто берегут заряды. Они считают, что им может потом не хватить на всех. Паранойя касается и предохранения: они словно контрацептивные гении, до дыр затирают сиденья унитаза после грязных делишек. Сначала туалетной бумагой, а затем влажной салфеткой.

Парень уже даже задернул шторы, как вдруг в дверь постучались. Закрытая дверь компрометирует его, как он не подумал. Зачем еще ему закрываться в одной комнате с девушкой? Чтобы выйти из положения, он открыл окно и пальцами вызвал рвоту. Блевота - достаточное оправдание, особенно когда туалет занят другой парочкой.
Ну в туалет он точно сходит, как только там освободят. Его яйца наполнились до краёв, как те стопки с водкой, которые пили в соседней комнате. Это же до невозможности круто - пить полные стопки, а не наливать на два пальца, как это делают «взрослые». Выходя из комнаты, он в последний раз оглянулся. Подмышка была отлично видна. Она все звала его в свои складки.

Практика показывает, что, сколько внутренней энергии не трать, от такой вот ситуации, потом можно и за всю жизнь не отбежать так далеко, чтобы твой мозг, после многолетнего насилия вздохнул – я, наконец, свободен.

Первой девушкой, «с которой у него все было серьезно», он понят не был, и в скорости она его отвергла. Как она про себя выражалась, «за переход личного пространства и торопливость». Так вышло, что степень интимности её подмышек оказалась выше, чем у груди. Такое подругам ведь не расскажешь, не выставив себя в идиотском положении. У неё отличная фигура, а его заинтересовала только впадина под плечами? Она за ней ухаживала лучше, чем старая бабуля за двумя кошками.
Через два с лишним месяца у него появилась Катенька. Она была из тех, кому в хорошем смысле не наплевать на постель, но отчего-то желания парня она настойчиво игнорировала. Она носила xxs, и подмышки у неё отдавали чем-то ангельским. Катенька слыла по*****кой, про таких девушек еще говорили, "наверняка у неё уже есть болезни из этих".

"В итоге у нас ничего не выйдет", - думал парень. Не выйдет? Конечно не выйдет, ведь Катенька ни за что бы не дала сношать себя в подмышку. И можно даже сказать не выйдет потому, что одна особа пошла на вечеринку в блузке без рукавов. Будь там рукав три четверти - другое дело, все бы у них с Катенькой сложилось.
Такой вот субъект вышел от психиатра. Сразу за ним была моя очередь. Обычно между нами был получасовой перерыв, но сегодня врач позвонил, и попросил приехать чуть раньше.

Как говорят, раньше сядешь - раньше выйдешь.

Приветствую, здравствуйте, проходите», сказал психиатр с простым именем Антон.
Он сам закрыл за мной дверь. С визгливым «вжих» разъехались жалюзи: в комнате стало чуть светлее. Затем он сел напротив меня, а я, пока выдалась возможность, разглядывал комнату: стены абсолютно белоснежные и чистые, на полках за столом лежат старые учебники по медицине. Прежде чем отвести взгляд, я успел прочитать «Судебная психиатрия…». 

Я натянулся как струна. Цветочные горшки на подоконнике отчего-то интересовали меня больше, чем, скажем, размер брюк Антона. На меня это совсем не походило.

- Ну и как вам сегодняшний день? – доктор разорвал тишину, словно разрубил её тембром своего педантичного голоса. Так еще разговаривают инструкторы, пытаясь всучить свои услуги неопытным новичкам.

Моё лицо дрогнуло, не заставила себя ждать и рука.
- Ну-у….
- Простите, что перебиваю, в прошлый раз вам было проще? С ширмой?
- Вроде, возможно. Так лучше, чем обычно.

Антон кивнул. Ширма – часть терапии. Через неё виден только мой силуэт, форма лица, но не движения мышц. Руки. Как и лицо, сразу же переставали дергаться, как только я терял зрительную связь с Антоном.

- Так лучше?

Я кивнул, и доктор стал реализовывать намеченный план.

И он ездил вокруг да около, понимая, насколько я не готов к обсуждению вещей важных, интимных, вещей, из-за которых только и стоит на самом деле со мной говорить, вещей, от упоминания которых он даже через ширму заметит, что с лицом моим творится полный беспредел.

Его вопросы, обманчиво простые, приятельские, заставляли меня расслабляться, вдыхать терпкий воздух полной грудью. На стене висели квадратные в черной рамке часы, и только через пятнадцать минут я перестал судорожно косить глаза в их сторону. Он по камушку откалывал от стены, которую я возвел вокруг себя. Эту стену можно назвать забором целомудрия. Нет, я не такой, не невинный вовсе, просто для остальных я отчего-то хотел быть именно таким.

А какие сериалы тебе нравятся. Какой последний фильм ты смотрел. Любишь литературу, а какую именно? Макс Фрай? Слышал, конечно, но, к сожалению, в руки не брал.

И все, о чем мы говорили, отдавало чем-то детским, не серьезным, словно  бы Антон общался с тринадцатилетним мальчишкой. Через ширму я видел, как он энергично жестикулирует, обсуждая со мной французские романы или «южный парк».
Пока мы не добрались до чего поважнее.

Он просит меня рассказать о неких рывках, потрясениях, «сдвигов коры», как он это называл. Он попросил меня припомнить нечто волнительное, предупреждая, что вовсе не вытягивает из меня «личное». Во мне зашевелилось нечто, что удержать я уже не смог бы.

И я выложил ему историю о том, как я примирился со своей жизнью. Это оказалось так просто: я пришел с работы, сел за тетрадь и выложил, вылил на бумагу всю ненависть, всю разлагающую меня порочность и непотребство. Конечно, про непотребности я ничего не говорил, как и про то, что в тот вечер я впервые накурился.

Что-то мне подсказывало, что такое даже мозгоправам нельзя говорить.

Психиатр, я уверен, уже потирал ручки. Вы, говорит, написали, что смирились с жизнью. А вы можете описать, с чем вам приходит мириться?

Я возненавидел себя за ответ, и больше к мозгоправам не ходил.

Я ответил, с «одиночеством и рутиной». Чистейшая ложь. Когда я сейчас записываю это в новую тетрадь, то меня озаряет. Да ни с одиночеством я смирился тогда. Мне наоборот – иногда кажется, что это к лучшему. Делить с кем-то холодильник и ноутбук – это непросто. Это как тесные латиноамериканские танцы.

Про рутину я сказал и вовсе не думая. Перед каждыми двумя выходными, приходя с работы, я брал тетрадку, ноутбук, бутылку газировки и косяк, после чего садился перед распахнутой дверью на балкон, вглядываясь в остаточную нерасторопность заката, в тот миг, когда диск солнца почти полностью скрывался за горизонтом, и момент окончательного побега солнечного света почему-то отсрочивался, и с наслаждением курил.

Я нарочно сидел в одних трусах, чтобы не провоняла одежда, которой у меня было немного, и, которую, я совсем не любил стирать. Тетради уходили одна за другой, а руки не успевали записать все бредовые мысли. Я курил и на следующий день, иногда два раза, реже три. Во второй выходной я был чист, как декоративный дымоход (а есть ли такие?), и вот тогда и бывали недолгие, тихие вспышки депрессии.

Но рутина? Я врал, притом врал нагло, сам удивляясь тому, как, тем не менее, правдоподобно я врал. Я ведь смирился даже не со списком медицинских недугов, где вершиной айсберга был неврит лицевого нерва. На самом деле я махнул рукой на тот факт, что и дальше буду страдать от полнейшей неудовлетворенностью. Её, эту неудовлетворенность, даже сексуальной называть не хочется, до того она мне противна.

Ведь ноутбук, в мои счастливые «накуренные» вечера, нужен был для визуализации непотребной жгучести.

Антона очень зацепила та часть рассказа, где я описывал свою попытку завести романтические отношения с барышней. Белые волосы, размер одежды M, но в воздухе уже давно стоит стойкий запах L. Автобус, её неосторожные слова, которые смутили меня до состояния, которое врачи обозначили бы как «приступ средней тяжести».

- Вы знаете, что китовые песни в океане слышны на огромном расстоянии? Некоторые источники называют цифру пятьсот километров, некоторые – все девять сотен. Сейчас, к слову, киты эти, из тихого океана перебираются в Атлантику.
Вот были бы вы китом, вас слышали бы на другом краю света. Ведь, поймите, вам не стоит считать себя ниже других. Вы и сами понимаете, что недуг возникает, как вы выразились, от острых вспышек потери самоуважения. То, чему вам нужно научиться – это контроль, который невозможен, покуда вы всё поёте, рассказывая о болезни, остаточные корни которой есть лишь в вашей голове.

Как мне кажется, он перегнул. Метафора вполне понятная, но ведь есть версия, что киты кричат для того, чтобы найти самку. И вот я все никак не могу перестать думать, нарочно он об этом не договорил, или же действительно не знал. А концовка и вовсе для Антона вышла жесткой.

Мы довольно долго помолчали, а затем пятнадцать минут болтали о том и о сем, пока Антон не привстал, не отодвинул ширму, и вот я уже спускаюсь с третьего этажа клиники.

Самым полезным для меня стал «эффект ширмы». Я думал, что неплохо было бы научиться воздвигать мысленную преграду между мной и собеседником, представлять, что в действительности он не может видеть моих подкожных червей, равно как не должен их чувствовать и я сам.

Но посещать давным-давно назначенные сеансы психотерапии я перестал. Через сколько Антон завёл бы разговор о голых тетках, предварительно донося до моей головы мусор, что я могу ему, отцу медицины, целиком и полностью довериться, открыть теневую сторону медали, озвучить, наконец, проблему, как она есть.
 
А мне этого не хотелось. Я ехал домой, радуясь, что сегодня только первый выходной. Косяк, газировка, тетрадь, медленное течение времени, гармония. Всё имеет право на жизнь, я не столь ужасен, мир не столь ужасен. Ужасно то, что с балкона вдруг задуло сквозняком.