Трехдневное наступление

Как наступает осень для тебя?

У каждого свои образы, ощущения и ассоциации — каждому свое наступление.

Для меня осень начинается с эхо.
Утреннего гулкого эхо, мечущегося между домами и невидимыми стенами с невидимым, но низким потолком снисходящего на зиму неба.       
Такими вдруг стали звуки на улице для меня несколько дней назад. Резко. Пронзительно. Необратимо.
Я даже засомневалась, что окончательно проснулась, когда, выйдя на балкон на рассвете, услышала это однозначно осеннее эхо. Внутри ёкнуло что-то перелетное, неизъяснимое и с неизъяснимым призывом.
 
А глубокой ночью за тем же окном взошли три звезды. Три на одной линии. Нанизанные на струну. Струна звучит в си бемоль, поверь. Не веришь — я покажу тебе как-нибудь при случае.
Если узнаю твое лицо...
Надела куртку, чтобы слушать еще с полчаса и не продрогнуть.

Потому что еще через день всё и все стали неузнаваемо иными. Голоса тише, лица бледнее, глаза глубже, взгляды отстраненнее — все слышат осень. Каждый по-своему — каждому свое наступление.

 На исходе лета мне подарили часы-ходики с кукушкой. Без маятника. Дома вообще нет хронометров — я стараюсь быть счастливой и время не наблюдаю. Поэтому часы мне понравились исключительно своей стариной — им не менее полувека, в них полторы моей жизни.
Вместо маятника висит шайба на проволоке, и меня такой вариант вполне устраивает. Гири, кукушка, стрелки и циферблат — всё на месте будет и полторы жизни после меня, в этом я уверена. Ничего не трогаю, только пыль смахиваю.

 А в самом начале сентября один из гостей, полуночничавший в доме, взял да и качнул самодельный маятник. И часы пошли. Затикали. Стрелки не двинулись с места, кукушка соизволила лишь пару раз выглянуть с каким-то кряхтением, но мерный звук наполнил весь дом почти мистерией.

 Я могла прислушаться к нему, как к сказке, читаемой вслух, и даже попасть куда-то под реальность, как под одеяло. Мир никуда не делся, ты тоже никуда не делся, а сказка уже есть, и она рядом. Очень детские ощущения дарил этот звук. Детские и уютные.
 Но на второе утро, мечущееся меж стен домов, как монета в жестяном ведре, эхо захлебнулось в еще невидимом тумане. Будто ватой застелили или на подушку выплеснули. И часы остановились. Маятник бессилен рассекать строгий невидимый туман. Сказочно тикать в нем неприлично как-то.
 Третьим утром туман проявился густой, серой, тоскующей мглой. Над двором отчаянно кричали вороны всем своим табором-стаей.

 В темном сквере чужого двора на аллее молодые зеленые клены стояли вплотную к фонарю. Цоколь светил буквально среди листвы. Антифризово так, нестерпимо зеленым. Было бы больше времени и желания, стояла бы и слушала шорох листьев и смотрела бы снизу на всю эту подсветку, но не было ни времени, ни желания. Рядом шедший друг молчал как незнакомец. И я молчала неузнаваемо. Мы уже надышались туманом, стали строгие и озябшие. В нас все остановилось.
 Необратимо, резко и пронзительно