Глава 5. Морские путешествия

5. Морские путешествия.

   Когда-то давно, как ему казалось, Дикарев работал матросом-электриком на судах Северного морского пароходства. Это было время беззаботное, радостное. Лихое, как он говорил в разговоре с кем-нибудь. Не то лихо, которое  означает лишение, горе, беду: «лиха беда начало». А производное от того лихо, что вызывает одобрение, даже зависть: до чего же весело, задорно и смело!
   Вся жизнь, сколько помнил, складывалась из отрезков времени, которые наслаивались друг на друга как слоеный пирог. Помогая родственникам на садовом участке, он запомнил, как в раскопанной канаве под фундамент дома разрез лопатой обнажил анатомическую структуру почв. Вначале шел верхний пласт нанесенного ведрами и тележками чернозема и торфа, затем резкая граница, и ниже светлый песок, опять граница, отчетливая, без ломаных линий, и синяя с отливами глина.
   Также, разноцветными пластами, без видимых переходов, выстроилась его прошедшая жизнь. Какого цвета был тот период, тол пласт, он разобрать не мог. Может, синий, как та глина, или алый, или ослепительно желтый. Какой-бы не был, но обязательно яркий, до боли, до рези в глазах, до лютиковой болезни на года.
   Дикарев не терпел азартных игр, не играл по-настоящему, когда ставка высока и риск запределен. Считал себя хроническим неудачником. Поэтому не искушал судьбу, итак не благосклонную.
   Но когда выбрал море, как свою стезю, рискнул. Не сказать, чтобы это была удача, все-таки он долго ждал, и дождался. Как награды за терпеливое ожидание и покорность судьбе, были ему дарованы путешествия и приключения, о которых мечтал с детства, начитавшись чарующих книжек.
   Этот период жизни, как дорога в мир неведомого, но знакомого из мира сказок и мифов. Эта дорога легка и невесома, словно воздух или поцелуй, пряма и стремительна, как стрела. Подобно чудесному опьянению в этом путешествии везде сопровождала его нескончаемая музыка, которая звучала даже во сне, не докучая, только радуя. Разве не прелесть – цветные сны, окутывающие ночью, пробуждение от солнца, бьющего в глаза, колышущаяся занавеска у распахнутого настежь окна, пряный запах моря, свежая влага умытого утра, так много обещающего впредь.
   И то обещанное изобилие действительно случилось. Искрящееся золотом утро вовсе не мираж, не плод красочных сновидений. На смену этому, самому по себе чудесному утру, приходил теплый Среднеземноморский день, не менее чудесный, загадочный и заманчивый. С наступлением сумерек красный закат разливался по горизонту тягучей кисельной полосой, и ласковый шелест мягкого ветра предлагал необременительную тоску, без которой тихий остывающий вечер был бы невозможен.
   Были краткие, но переполненные новизной знакомства с людьми, городами, природой. Все было не так, к чему привык в ожидании, не так, как гадал, совсем наоборот. Не хуже, не лучше. Иначе. Однако это и было замечательно. Это привносило в восприятие окружающего мира неповторимость и ощущение проникновения сквозь покровы таинств. Проникновение в мир иной, не схожий с тем, в котором рос, приобретал штампованные представления о непреложности его устройства.
   Первое, восторженное воспоминание, этакая красочная дорожная зарисовка – лучезарный дикий пляж на севере Италии, в городке с певучим (все та же музыка) названием Монфальконе. Доставляло удовольствие произносить это слово. Протяжно и мелодично звучало оно со смягченным -е- на конце.
   Дикарев оказался на борту сухогруза в обычном рейсе с заходом в иностранный порт, с привычным пахучим грузом – «балансом», а по-русски крупными поленьями. Грузчики-итальянцы по-муравьиному копошились в их груде, орудуя приспособлениями, похожими на серпы. Среди них встречались югославы - «юги», что не удивляло. Если смотреть вдоль скалистой прибрежной ленты, змеей уползающей к северо-востоку, можно различить в синем кристаллизованном воздухе неотчетливо вырисовывающийся Триест.
   Город, прячась в низинах и складках неровностей, скатывался полого с высоченной горы к воде, на спокойной поверхности которой покачивались от мелкой ряби, сверкая на солнце, изящные тонконосые яхты. Как стаи чаек. Белизна парусов, казалось, затеняла все остальные краски, само солнце, чьи разноцветные лучи переливались в прозрачном хрустале между морем и небом.
   Близость границы, в какой-то степени влияние чуждой культуры, наплыв эмигрантов – осевших, ассимилировавшихся немцев, поляков, югославов, - сказывались на укладе жизни этого портового городка. Люди очень милые, спокойные, выдержанные. Не узнать в них тех горячих, низкорослых и черноволосых прототипов из итальянских романов и кинофильмов. Добропорядочные, как немецкие бюргеры, располневшие не от американских гамбургеров, чизбургеров и кока-колы, а от спагетти, пиццы и чинзано, предпочитали всем развлечениям и утехам сидение в многочисленных уютных кабачках, тесноватых внутри (но ведь существовали еще столики на улице). В обществе добрых знакомых и соседей играли в карты, отличавшиеся картинками от русской колоды с королями в меховых шапках, с царевнами в расписных платках. Обязательно в углу склоненные головы с туманной шапкой сигаретного дыма. Конечно же, перед каждым крохотный стаканчик с сухим вином, бутыли, выпуклые, объемные, из толстого зеленного стекла обычно где-то вверху под потолком на длиной полке выпячивают покатое пузо с прилипшей этикеткой.
   Чудный город, чудная вечнозелёная страна! Обволакивающая умиротворяющим сном, покоем обывателя, ленивой истомой, словно сладкое снотворное. Он нечаянно вспомнил сцену из спектакля в театре Сатиры на «Маяковской». Там старый артист прохаживался пружинистой походкой перед публикой, смакуя собственные фантазии, потирал подушечки высохших пальцев и все время напевал не бог весть какую реплику: «Чудесно, чудесно».
   Уличная жара не назойлива, от яростных укусов солнца, щедрого по-царски, скроет тень декоративных растений, стоит присесть на лавку под гигантский гриб из густой листвы, или пройтись вдоль ряда стеклянных витрин под широким пологом палаточных навесов.
   Рядом с разгрузочными причалами у основания глубоко врезающегося в бухту бетонного мола с маяком-ограничителем начинался тот пляж. Это был пляж, на котором отсутствовали приметы благоустройства, искусственный порядок. Здесь не было шезлонгов, раскрашенных в апельсин зонтов, кабинок для переодевания с фонтанчиком пресного душа. Ничего. Дико и пустынно. Только салатовые волны накатывали на камни, нагромождённые в безобразный навал.
   Отполированные бока камней серебрились. Нижние, у самой воды, вросли в песок. Такие громады – не обхватишь руками. Омываемые волнами, утопающие в моменты приливов и обнажающиеся с отливами, они покрылись пятнами слизью и мхом. Тут и там, куда не ступишь – переплетающиеся водоросли.
   От складских построек, продолговатых листовых ангаров с треугольниками крыш и горок из стволов красного дерева, источенные, изъеденные плесенью внутренности которых, как пасти пещер, дышали сыростью, вековым холодом, бежала, петляя в жесткой траве, утоптанная тропинка. По ней спешили на пляж моряки.
   Дикарев брал полотенце, плавки и в спортивных трусах и тапочках на босу ногу брел со всеми, обливаясь потом и тяжело дыша – в эти часы было безветренно, флажок флюгера повисал мокрой тряпкой, облепляя скользкий шток. Вдобавок ко всем мучениям песочная пыль (прямо Лондонский  туман) сопровождала их, поднимаясь с дороги. Старались не пылить, ступая по-павлиньи в покрытой толстым слоем колее, в волнующейся зыбкости под ногами.
   Мимо проносились, обгоняя, наглухо застегнутые легковые автомобили и мотоциклисты в глухих шлемах. Столб пыли застилал все вокруг. Сплевывая песок с губ, все сворачивали на обочину в скудный кустарник в поисках увесистого камешка, отворачивали лица, зажимали носы, из глаз делали щелки. В такие моменты догадка, близкая к истине, объясняла, что испытывают в повседневной жизни азиатские народности.
   Дорога занимала минут двадцать. В конце ее все были покрыты, как эта дорога, осевшим на волосы и плечи и хрустевшим на зубах песком. Плавали долго, до изнеможения. На горячих боках камней грели уже не воспалено-красные, а покрытые ровным устойчивым загаром тела.
   Изредка приезжали к камням итальянцы, те, которые обгоняли их на пыльной дороге, недоумевая, почему эти люди пешком. Они располагались по всему побережью бухты, ограниченной с одной стороны молом, с другой скалистой оградой, перед которой в воде торчал пупком ровный кружок отмели. Купались они мало, плескаясь в воде, будто по принуждению. По сухому боку камней сползали, вялые и робкие. Кто-то из экипажа сказал про них: «Помочились и вылезли». Редкие из них позволяли себе заплывать за линию маяка. И то, за тем только, чтобы там, на далеком молу раздеться донага и таким образом загорать в недосягаемости зрения наблюдателей.
   Дикарев с компанией располагался неподалеку, и, не в силах сопротивляться безудержному желанию, приковывающему его взгляд туда, он наблюдал с интересом за парочками или за одинокими девушками.
- Смелые или отчаянные, - думал он о последних, - у нас на пляж идут либо с парнем, либо с подругой.
   Что-то мимолетное в том, как они двигались, переговаривались, указывало ему на очевидные различия между ними и его компанией.
- Из иного материала они сотканы, что ли?
   Их речь, гортанная, резкая, неприятная, нисколько не созвучная устам ведущих телевизионных передач. Те итальянцы с национальных каналов РАИ УНО и РАИ ДУЭ каждый вечер вещали с экрана в шумной кают-кампании.
   Даже внешностью они отличались: нет тех особенных профилей с орлиными носами, перегорелой кожи, когда, кажется, пигмент не покрывает, а въедается в поры. А где знаменитая жестикуляция, многословность и, главное, южный темперамент? Вместо этого полное пренебрежение к постороннему присутствию – этакое миротворное сосуществование, без претензий, без посягательств на чужой покой и неназойливый отдых.
   Постепенно Дикарев свыкся с мыслью, что эти люди живут своей размеренной, небеспокоемой жизнью, неразрывно связанной с местным колоритным ландшафтом: с редкой порослью колючих трав на потрескавшейся, высушенной глинистой равнине, с пышной растительностью по склонам цепи сглаженных курящихся пиков, подпирающих тяжеловесный, густо выкрашенный небосвод. И их обособленность перестала его беспокоить. Волновало его только одно: смущала слепящая белизна кожи с пугающими очертаниями снятого лифа, или, утратившая вдруг таинственность, выпуклость коричневого соска, только и выделяющегося на распластавшейся бесформенной мякоти.
   Дикарев слонялся по городу в одиночестве часами, бесцельно заглядывая в магазины, в которых ему ничего не нужно или не по карману. Приключения возможно ждали его везде и в любую минуту, но предприимчивость и операции, не предусмотренные таможенными декларациями, его не привлекали. «Не то». Любовные приключения заслуживали его внимание, но также что-то удерживало от дальнейших шагов и не способствовало разжиганию охоты до них: то ли приторные услужливые улыбки свеженьких статуэток – продавщиц лавчонок и супермаркетов, то ли отстраненные лица прохожих…
   Всюду преследовали блеск полировки и настырный привкус парфюмерии, будто лизнул одну из склянок со стеллажей, пахучую, как нашатырь. У высоких стоек баров на вращающихся винтовых табуретах восседали беспечные наряженные манекены, потягивая замысловатые коктейли в запотевших сосудах. Стеклянные витражи отражали изумруд неоновых ламп.
- Раствориться бы в их радужном излучении, плавать, как в эфире, искривляться, как в линзе, не чувствовать своего уставшего тела, бренной, слишком вещественной оболочки. Переливаться прозрачными боками в мерцающих огнях рекламных щитов, и забыть, хоть на миг, о возвращении на эту грешную землю, пределы которой для него ограничены чьей-то грубой лапой, рубанувшей здесь и здесь – прихоть недоразвитого ума, возомнившего о себе чересчур.
   Ему нравилось гулять по мощенным узким улочкам, где за невысокими решетчатыми оградами совсем не узкие, а просторные ухоженные палисадники с пропорционально подстриженными кустами, своими угловатыми формами казавшиеся искусственными, неживыми. Словно сделанные из папье-маше или воска. А может быть, из стали, – так  холодны, бесчувственны были они в своей неподвижности. Но эта мертвенность, неестественность их очертаний содержала все-таки красоту, величавую и покойную (не от слова «покойник», а от слова «покой»), как вид отделанного драгоценностями не запыленного, сохранившегося в целости саркофага.
   Нравилось заглядывать в черноту затененных комнат обращенного фасадом к улочке дома. Так пугливый вор или нищий-попрошайка мнется у ворот роскошного дворца. Но вовсе не для воровства, да и не ради праздного любопытства опускался он до  презренного подсматривания. Он не смог бы объяснить кому-либо, что толкало его к унизительному пристрастию, ведь за хрупкими, чистейшими, без пятнышка, стеклами, за невесомыми занавесками пряталась непроницаемая мгла неизвестности. В безлунную ночь глянешь вверх и, удивившись сперва, устрашишься открывшейся глубиной без дна. Непостижимая тайна, зовущая и ускользающая, – уж в репейник.
- Как там?
   Тихо и прохладно. Слабый щекочущий запашок лака каким-то образом связан с детскими воспоминаниями. Удобная грациозная мебель, может быть, ребенок, мальчик в распашонке с рюшками на холодном полу, или нет, лучше на ворсистом ковре, на краю его, так, что видны плашки паркета, лоснящегося от янтарного лака. Ага. Вот откуда запах. Мальчик теребит пухленькой ручонкой огромного, больше его, плюшевого мишку и смотрит (ждет, наверное) в сторону с таким выражением, каким дети глядят на объектив камеры. Задняя дверь настежь, за ней веранда, вся залитая солнцем, будто выкрашена слоновой краской. Оттуда ветер приносит щебетание и пересвист птиц и впускает уже иной, перебивающий лаковый, аромат душистого цветка, множества распустившихся бутонов, которые в своих клумбах выстроились в разные геометрические фигуры на манер римских легионов перед наступлением.
   Они не мертвые – эти цветы, они благоухают, тянутся к свету. Своими немнущимися шелковыми и нежными бархатными лепестками с завитками олицетворяют любовь и стремление к жизни.
   Просто волшебное видение. Никого больше нет, только ребенок, цветы, звуки. Почему верилось в эту, на самом деле, воображаемую идиллическую картину? И хотя ирреальность надуманного благоденствия, такого близкого – несколько шагов, а не достать, - была очевидна, однако…Ну, а в каких еще образах могла воплотиться та легкость, то наслаждение жизнью? Та красота, которая повсюду, куда не бросишь рассеянный взгляд, когда-то наблюдательный, выискивающий любую мелочь, мельчайший нюанс в невообразимом смешении, несущим лавинный поток информации, эстетическую рафинированность?
   Пароход, как проснувшийся неблагодарный вулкан с железным жерлом, на прощание вывалил густые клубы дыма из трубы и уходил по ровной глади блистающей акватории в новые дали. В необъятную равнину величавого лазурного моря.
   Дикарев долго еще стоял на дышащей жаром палубе у кромки фальшборта. Вон коробки строений вдоль причала, жирафьи шеи многотонных кранов. Вон выпирает бетонный лоб изогнутого мола с маяком и…одинокая фигура, такая маленькая и далекая, что не разобрать: мужчина или девушка? Вон песчаная коса правее каменных баррикад. Вон шоссейная дорога, неизвестная раньше. Вон Монфальконе. Теперь Триест. Все уплывало. Казалось, не пароход, а земля плывет, удаляется, исчезают одна за другой ставшие дорогими, что больно терять их из виду, подробности… Вот вроде и все. Только море до горизонта: что впереди, что сзади. Дикарев вытер слезившиеся от ветра глаза и, хотя никого рядом уже не было, сказал только одно слово:
- Спасибо.
- Кому? За что? – прошелестели волны.
   …Они шли на юг. В штурманской рубке на карте едва видимый прочерк карандаша сделал продольный разрез на голубой, исполосованной лекальными линиями глубин, шкуре Средиземки. Отважно нырнул между зубьями двух материков и сорвался вниз, упершись в ось параллелей. Продолжил на другой карте, где сразу бросалось в глаза фыркающее «Африка».
   Каждое утро, выходя на шкафут, Дикарев здоровался с морем. Узнавал и не узнавал.
- Какого цвета мы сегодня, старый приятель? Зеленное, фиолетовое, серое, желтое? – спрашивал, и получал в ответ сноп соленых брызг в лицо. - Чудесно, чудесно!
   В самом Гибралтаре, словно соблазнившись прохладой под пальмами и у фонтанов, пароход повернул в сторону игрушечного города с расставленными в защитном порядке белыми шашками топливных емкостей.
- Сеута, Сеута! – выкрикивал с мостика кто-то малопонятные слова.
   Упершись железным крашеным боком в резину кранцев, гигант всю ночь глотал маслянистую жидкость, приложившись взасос к толстому шлангу и пуская слюни с соединительного фланца в цинковый таз и на подстеленную ветошь. Дальше поплыл мимо бескрайних песков Сахары, уже нигде не находя спасения от палящих лучей среди равнодушной Атлантики.
   Пески, пески, негры, пальмы, пальмы. Как в сказке, на рассвете следующего дня показались в дымке острова. Самый большой из них высоченными пиками целился в небо, будто в мишень. Вот он все ближе и ближе. Больше и больше. Заслонил уже весь горизонт.
   Видно, даже отсюда, насколько громаден порт. Портовых сооружений и причалов не много, но весь близлежащий участок суши застроен на многие километры вширь и ввысь так плотно, что охватить единым взглядом этого монстра не представлялось возможным.
   Теперь всё как на ладони. Грандиозное зрелище, что там опера в Большом.
   Форштевень на полном ходу режет зеркало воды, погружая нож не глубоко, только касаясь по верху. Вода шипит, плавится, как будто нож раскален докрасна, скручивается ветхим пергаментом. Вдруг железная птица замирает. Скрипит несмазанный винт тормоза якорного механизма, скрежещет цепь, стряхивая с себя оранжевую пыль.
- Плюх, - говорит черная корявая масса за бортом.
   При виде с внутреннего рейда на открывающуюся панораму приходит на ум: «Ур-р-р-рбанизация».  Гостеприимная испанская колония - достояние всего человечества. С роскошной экзотикой. С великим множеством туристов, соблазнившихся произраставшими здесь  райскими плодами и негой приближенных к богам, вкусившими небесные прелести не там, а тут – на земле.
   Опять пляжи. Только теперь вооруженные до зубов всем необходимым: яхт-клубы, лодочные станции, эстакады, волнорезы – все это по побережью, а в глубине: отели, рестораны, дома с оригинальными балконами и пандусами, бары на первых этажах, апартаменты выше. Те же магазины, встречающие и неотвязно  сопровождающие строгой и дружной компанией зеркал, кафеля, стекла, пластика, иногда дерева, хвалебно и бесстыдно выпячивающего вычурный рисунок возрастных колец или саму сердцевину.
   Это было уже не ново, не интересно. Что же действительно интриговало – это мировое открытие: присутствие на улицах, - тихих и пустынных, соседствующих с центральными авеню, многоголосыми и многоязычными, - спокойных и уверенных в себе, как маклеры с Уолл-стрит, проституток. Этакое дополнение к избытку магазинных товаров. Просто, без торгов и комментариев, растопыривающих пятерню с яркими ноготками, кривя в зубастой акульей улыбке накрашенный рот.
   Первое знакомство с городом, первый выход обещал романтическое начало, но все обернулось рядовым приключением, по остроте впечатлений до эталона не дотягивающим. А именно это стало для Дикарева манией: он как будто собирал в копилку эти впечатления, что-то задумав и окончательно решив для себя.
   От подножия горы, преодолевая крутой склон, он и еще несколько молодых людей – моряков с восторженными намерениями – поднимались вверх к полотну автострады. Жарко. В прилипших джинсах, в рубашках с кругами пота под мышками они выглядели жалкими, напрасно нарядившись как на праздник. Зато какая красота! Остроконечные кипарисы, огромные шары из листвы эвкалиптов, устремленные ввысь чешуйчатые стволы пальм со страусовыми перьями грубых жестких листьев, отливающих желтизной.
   Горная стена отвесна, будто обрублена, скальные породы оголены, как распоротая буханка ржаного хлеба, а в расщелинах вьется кустарник. Тугой неровный пояс идеального покрытия автострады ускользал в складки живота горного массива. По левую руку за каменным бордюром откос лихо срывался в пропасть, в океан.
   В то время, как вся кавалькада семенила по тротуару вдоль экзотических дикобразных кустов с топорщащимися иглами и листьями из жести, мимо проскакивали автомобили. Белая черта делила их поровну, заменяя дуэлянтский барьер. Одни неслись навстречу, другие были попутные.
   Визг тормозов за спинами заставил их остановиться. Бордовая «Альфа-Ромео» споткнулась о невидимое препятствие и, припадая на одно колесо, захромала. Прокол. Из открывшейся дверцы показалось озабоченное лицо девушки. Испанка?
- Вот это да! – подумали все разом, восхищенные. – Белисимо, сеньора,- и что-то еще пронеслось у каждого в мозгу.
   Стройная, среднего роста, загорелая кожа, на обнаженных руках разноцветные кольца бижутерии, в которых быстрые кисти извиваются, умудряясь не уронить выскальзывающие круги наземь.
   Наряд ее был пестр и экстравагантен. Пожалуй, кактусы на дороге позеленели бы еще больше, будь они одушевленными существами с эстетическими предпочтениями. Смущенные молодые люди, стараясь не глядеть на ее мини-юбку, или то, что ее подразумевало, переминались с ноги на ногу, не готовые начать международные переговоры. Она же, раздосадованная и почти также смущенная, металась на длинных каблуках у обочины, с мольбой высматривая очередную объезжающую ее машину с людьми в салоне, безразлично отворачивающимися в сторону.
- Домкрат есть? – спросил кто-то из моряков.
   Она посмотрела так, что айсберг растаял бы от стыда за свое бездействие.
- Do you speak English? – зачем-то произнес Дикарев. В ответ она гортанно и длинно пропела на неизвестном языке. – Can I help you? – повторил Дикарев (глупее вопроса придумать было невозможно).
- Yes? Help me, - наконец ожила она, попросив о помощи, как о спасении.
   Моряки открыли багажник, достали запаску и, повозившись с прикипевшими болтами, заменили колесо. Когда неприятности с ремонтом закончились, она, показалось, еще больше растерялась, не зная, что делать, или как отблагодарить.
- Take us to town, - сказал Дикарев.
- O’key, - согласилась она.
   Ехали, обнявшись вчетвером на заднем сиденье маленькой «Альфа-Ромео». Сеньора, продолжая говорить на незнакомом языке, протянула назад ароматизированные салфетки. Появились первые признаки города: витрины, светофоры, плетеные стулья и столы у лавочек и кафе, памятник. У водоема, где струйки воды текли из ног бронзовой статуи ангела с мечом-крестом в руках, возвышалась на аршин скульптурная группа из гипсовых ромбовидных латинских букв. Остановились на втором повороте, где показалось достаточно многолюдно, и где по всем приметам начиналась центральная часть города.
   Под ажурной снежной беседкой проследовали на горбатую площадь на вершине холма с неотъемлемой деталью – фонтаном. Сверкая мрамором ступеней, парадная лестница опускалась к линии прибоя, где рождался архитектурный ансамбль из бетонных эстакад и старинных зданий, осовремененных затейливыми пешеходными мостками. Побродив по привычке и заблудившись в многочисленных магазинах, их входах и выходах, среди уютных мелочей, вроде аккуратных родничков, бегущих огней реклам, цветастых плакатов, декоративных бумажных фикусов в кадках, насмотревшись на сияние витрин и на свои блеклые отражения, они выбрались на свободу улиц.
   Само собой вышло так, что оказались они в почти пустынном переулке в испанском стиле, в укромном кабачке с двумя собутыльниками, завсегдатаями заведения. В помещении было полутемно, душно, хотя под потолком крутился вентилятор, и посетителям предлагался в качестве бонуса кондиционированный заменитель морского воздуха.
- Two beer, - попросил Дикарев, присаживаясь у барной стойки на высокий деревянный табурет. – Everybody on a beach?
- Yes, where are you from?
- Soviet Union.
- Oh, Russians! Gorbachev, perestroika, vodka. Please, your beer.
   По обыкновению, не обремененные валютными бумажками, в таких заведениях всегда пили пиво – «дешево и сердито». Дикарев поначалу пробовал еще считать: сколько уплачено, сколько бутылок. Плюс, минус, умножить… Тьфу, сбился. Кажется, деньги закончились, но не бутылки. Трехсотграммовые, запотевшие из холодильника, они мешались и менялись за столом, как будто молодые люди демонстрировали игру в наперстки.
   К ним подсели, или они подсели к испанцам? Нет, эти ребята оказались югославами. Боже мой, несчастные славяне! Как раскидала вас судьба или чей-то злой рок по всему миру. Такие же моряки, коротавшие свободное от вахт время. Разговаривали с ними на языке жестов, объединенные алкогольными парами и желанием поделиться чем-то, что сидело занозой в груди и требовало, даже вопило, выйти наружу.
   Автоматический продавец сигарет выплюнул хрустнувшую пачку, ее распотрошили, некрасиво уронили на пол под табурет. Кто-то хлопнул по пивной луже так, что сноп мыльно пенных брызг разлетелся в стороны. Дикарев уснул на своем локте и проснулся уже, кажется, в другой далекой стране, на другом континенте, в другом городе – Монтевидео. Его растолкали, и кто-то выдал следующую фразу:
- А не податься ли нам в бордель?
   В борделе на Красной Горке, сидя в кожаном диване, протертом во многих местах, зыбучем после множества задов, пили в который раз горькое пиво. Хватали гоготавших хозяек за ватные груди и, заплатив, уходили то один, то другой вглубь комнаты, в магически притягательную, но страшную дверь, где размещалась еще одна комната – с кроватью.
   Дикарев договорился с безразличной худущей длиноножкой, темнокожей и темноволосой. Механически глотнул из бутылки, не ощущая вкуса, только горечь. И только когда она согласилась подешевле, вдруг осознал, что как раз этого не хотел – ее согласия. Когда дверь закрылась, она скинула с длинных худых ног юбку, стянула кожу колготок и вынула между ног что-то стукнувшее…