Глава 7. Вахта

7. Вахта.
   
   Который день Сергей скучал на лавке. Наладчики исчезли, будто в воду канули. Он нашел их подсобку и после длительных, завершившихся успехом поисков ключа, проник туда. Там оказалось все необходимое для сносного и терпеливого времяпрепровождения: заварка (коктейль из индийского и цейлонского чаев – гурманы), сахар, кипятильник, посуда. Наконец, прошлогодние журналы «Смена» и «Огонек» (теперь, конечно же, раритеты).
   Он соорудил конструкцию из трехлитровой банки с судовой мутноватой водой и долгоиграющего кипятильника, сел с раскрытой книгой из своего багажа за квадратный ущербный столик у иллюминатора, в котором непривычно статично (качки не было) виднелась шероховатая бетонная стена пирса. И стал ждать. Но попить чайку, видать, было не судьба. Как только вода начала закипать, банка звонко дала трещину. Кипяток вылился на стол, на пол, и едва не на ноги Сергею со скоростью, с какой затопило несчастный «Титаник». Чертыхаясь, Сергей выдернул накалившийся кипятильник из розетки и вышел вон.
   Первая мысль была напиться, вновь отдаться в объятия заскучавшего Бахуса. Со вчерашнего застолья болела голова, а во рту, как говорил Макс, мухи насрали. Передумав, он не пошел в пивной бар через дорогу у проходной, хотя там всегда было свежее пиво, завоз пенного ячменного напитка строго контролировался, перебои в поставках исключались. И, как вчера и позавчера, как месяц назад и год, оно текло ровной струйкой под тем же давлением, как будто посредством змеевика грязно-медный носик крана, замусоленный и в едких хлопьях, сообщался с соленным Балтийским морем. Лишь в перерывах, в ожидании следующего заказа носик, нахлебавшись густой пены, переставал лить тягучую кишку, но не высыхал, а сморкался и пускал смачный радужный пузырь.
   Сергей сглотнул выделившуюся неожиданную слюну. В пивной подавали «пряности»: ржаные сухарики, как губка пропитанные соленой влагой, картофельную соломку, камамбер с хрустящими хлебцами, из рыбы – ставридки и скумбрия, креветки и копченая севрюга. Он оценил фирменное блюдо: шашлыки с луком, горошком, малосольным огурчиком, с картофелем фри. Баранина раскусывалась слабым нажимом, лязгать зубами, прибегать к помощи рук не требовалось. И когда все это запивалось ядреным, ледяно-прохватывающим внутренности бородатым нектаром из до краев полной объемистой кружки, в носу начинало свербеть, откуда-то изнутри поднималась волна горячей, щелочно-активной воздушной массы и единым сытым выстрелом разрывало ноздри до слез.
   Сергей еще раз вздрогнул. Он направился в стеклянное кафе в рощице кленов, где ежедневно в полдень на пороге грелась ленивая лохматая кошка, гулящая и немытая, но довольная избытком воли. Ее подкармливали, впрочем, остальных прихлебателей и дармоедок, живущих на заводских мусорных свалках, тоже. Для них не существовали заборы и замки, любая щель и лазейка, пропускала, не спрашивая документов личности. Там он пообедал: морковь, резанная и окропленная сметаной, щи, плов, морс.
   Буфетчица Валя болтала с кем-то, незнакомым: хи-хи, ха-ха.
- Давненько Вас не видел, Валюша, - говорил мужик с опухшим лицом выпивохи. Одет он был безобразно: рубаха в клетку навыпуск (клетка и та казалась кособокой), иссиня-черные трико, заношенные до крайней степени ветхости, с пузырящимися коленками, и на ногах войлочные тапочки-шлепанцы, стоптанные, без стелек. Один изуродованный тапок соскользнул с его голой мозолистой ступни и лежал отдельно на грязном линолеуме.
- А что? Соскучился? - Валя в блеклой кофточке беспрерывно что-то двигала: перемещала, отставляла, пододвигала, смахивала, пересыпала, помешивала.
      За буфетным прилавком ее, так шедшая специфичной фурнитуре, ладная фигурка не знала покоя, состояния висячего маятника, но все движения и колыхания небольшого тела, несмотря на их нерациональность, не содержали беспокойства, суеты. За ними - проявление чувств, кои свойственны хозяевам-куркулям, терзающимся от невидимых переживаний и ощупывающих ежеминутно по закромам и сусекам нажитое обманом и обсчетом, на свой страх и риск, добро, проверяя его на неприкосновенность. Во всем подвох и посягательство: облапошат, обчистят, обокрадут, отымут. Нет, все цело, слава богу!
- А как же, - продолжал нечаянный кавалер, - хожу, хожу, а Вас все нет и нет. Загуляли, небось?
- У меня не больно загуляешь.
- Что так?
- Все тебе расскажи, все тебе покажи. Тебе, Вить, мои бы проблемы.
- У меня своих – вагон и маленькая тележка, - не к месту засмеялся объявленный Витей.
- Какие у тебя проблемы, на бутылку сообразить.
- Не скажи. Я еще не все мозги пропил, и свой гроссмейстерский норматив подтвердить могу.
- Вить, ты, когда последний раз шахматы в руки брал? Был человек, да весь сплыл.
- И все-таки, не отлынивай, признавайся, где прохлаждалась?
- Прохлаждалась? Слышь, Катюх, - крикнула буфетчица в сторону комнаты с алюминиевыми отстойниками: один для горячей воды, другой – споласкивать. – Это он мне говорит. Да, я семь потов согнала на этой треклятой даче. Черт ее побери.
- Значит, у Вас дача имеется? Машина?
- Все имеется, Витек. Все, как у людей.
- У меня нет, - крякнул Витек. – А я подумал, любовника завела, работу забросила.
- Нет, ты погляди на него. На что мне полюбовник-то, у меня муж есть, дочка, зять, внуки-сорванцы.
- Ну, муж одно, а любовник – другое.
- Поздно мне о таком думать. Что я девка?
- А что – старуха?
- Я не старуха, но и не молодая, - порозовела Валя.
- Вот, я и говорю.
- Что пристал, как банный лист.
   Витек рассмеялся от души, как будто ему рассказали остроумный или скабрезный анекдот.
- Я, Валюш, хотел купить килограмма четыре сосисок, - сказал он.
- Нет, сейчас не могу. Вечером заходи. Мне еще людей кормить. Останется, отдам, - и уже остыв, покачала головой. – И куда тебе столько? Семьи нет, детей нет. Собак кормить, что ли?
    Так как было уже четверть первого и заканчивалось обеденное время, Сергей двинулся обратно в обход цехов мимо уснувшего оранжевого погрузчика, земляной насыпи у рва, мимо грандиозного охряного подиума из светлого огнеупорного кирпича, не цельного, с полостными пустотами овальной формы и изразцовыми кромками. Уже много раз прокладывал он этот маршрут, не ища других, свыкся с его приметами, с невзрачными деталями. Железные врата в стенах были распахнуты, и в образовавшейся бреши – огромный сводчатый зал, пустынно-чистый, безмолвный. Глубокий зоб или колоссальный карман. Сергею представилось, каким будет будущий цех, как исчезнут размах, простота и свобода, уступив пространство станкам, подъемным механизмам, лебедкам. Как свернется в четыре складки прежняя раскройка площади.   
   Взбираясь по полого кинутому трапу-сходне, слушал среди притихшего полдня – обед все-таки – вкрадчивое «вжик, вжик» резинового кухтыля над плюющейся зеленкой заводью между причалом и литым отвесным боком парохода.
   На опрокинутом алюминиевом тазу сидел Макс и тер войлоком, измазанном в пасте гоя, позеленевшую рынду.
- Ты что дурью маешься? – вместо приветствия спросил Сергей, опускаясь на лавку, стоящую рядом со стопкой сосновых досок.
- Каково! – сказал Макс, пуская дым краем рта, тем же краем, где торчала сигарета.
- Фигово.
- Макс, покурим, - подсел к ним еще один доходяга из матросов, с фамилией Старостин и кличкой Старый. – Дикий, где был? Тебя боцман искал.
- На обеде, - ответил Сергей, прикуривая от сигареты Макса. Сигарета - вечная участница посиделок и необременительных разговоров.
   Обращение по кличкам никого не обескураживало.
- Нормально, - думал Сергей. – Это же уходило к истокам былинного русского народа,  когда уже на Руси нарекались всякими Муромцами, Грозными, Великими, и даже Красно-Солнышком. Чем мы хуже, или лучше. Такие же русские, хоть и из разных уголков страны. Старый, например, из Пензенской области, или из Шемышейского района, как он предпочитал называть свое происхождение.
   Смешной вышел случай тогда, когда он назвал это свое прилагательное: Шемышейский.
- Как-как? Шемы…что?...еврейский? – издевался Макс.
- Шемышейский, дурак, - обиделся Старый, как будто смеялись над его родиной впервые.
- Не злись, Старый, - заступился Сергей. – У меня похлеще есть названия в Москве. Как тебе: улица Солянка, или Кривоколенный переулок.
- Солянка, ха-ха, - это опять Макс, - а Винегрет нету?
- Винегрета нет, - признался Сергей, - есть Лялин переулок, Чистые пруды, Болотная площадь, но это не болото, можешь не острить. В общем, оригинального много.
   Сам Макс был родом из Архангельска, трескоед, помор. Отсюда, наверное, светлые волосы и, напоминающий скандинавский, юмор.
- Макс, потому что Максимов, - поинтересовался при первой встрече Сергей.
- Почему: потому что? Просто Макс, так мама с папой назвали, - пробурчал тот, и добавил, - имя у меня такое.
- Хорошее имя, - пошутил Сергей. – Максим Максимов, не забудешь.
   Старый отодвинул развалившиеся на лавке фалды ватной тужурки, освободил для себя местечко, пересел. Затягиваясь сигаретой без фильтра (как же все взаимосвязано в жизни, имеет скрытый смысл: старая добрая «Прима» или «Астра», которую курит моряк Старый, - мимолетное пересечение, вспыхнувшее в сознании), он сощурился и от солнца, и от дыма, почесал небритый подбородок.
- Боцман подвалил халтурку? – спросил он про рынду, упавшую на разодранную, еще не готовую, чтобы мостить, палубу. 
- Черт те знает, откуда он ее выкопал, из шкиперской должно быть. Я ему говорю, зачем сейчас-то? В рейс, что ли собрался. Так это корыто до приемного буя не дойдет, утонет. Может быть, этот колокол у себя в каюте повесит, за место будильника. Он же экономит на всем.
   Макс засмеялся своей шутке. Сергей вспомнил, почему то вдруг, что всех архангельчян иногородние называли «замороженными». Впрочем, как и мурманчан, и всех с Севера.
- Говорит, чисть. И все тут. Только, чтобы без дела не шатались. Ему чего докажешь, хоть кол на голове вбей.
- Опять русский дух и иносказания, - задумался о природе речи Сергей.
- Что? – не понял Старый.
- Да, вспомнил про твой Шемышейский район, - Сергей поднялся и расправил плечи.
- Ему хорошо, он домой ездил, - не успокаивался Макс.- А тут пашешь, как проклятый…
- Это ты проклятый! Макс, окстись, - теперь уже Сергей рассмеялся, - вот пошутил, так пошутил. А кто мне говорил, что вахты меняются в ресторане за столиками? Кто бухал со мной каждый день всю неделю, не просыхая? Напиваясь до чертиков. А дамы, и прогулки при луне. Трахи, охи, и прочее.
- Так, одно с другим не путай. На то оно и свободное время.
- Свободное от чего: от работы, или от угрызений совести и предубеждений?..
- От чего? – не понял теперь Макс.
   Сергей поднял рынду и со всей силы толкнул рында-буль о стенку колокола. Церковный звон разнесся, казалось, по всей территории завода, и, может быть, даже достиг далекого противоположного берега – заманчивой Куршской косы. С надстройки шлюпочной палубы упала косая тень. Все подняли головы, обернувшись то ли на эту тень, то ли на слова, прозвучавшие, как гром с неба:
- Кто это склянки бьет? Максимов, ты?
   У шлюпки с левого борта стоял боцман, мужчина «сорокот», как называли людей этого возраста. Причесанный, даже зализанный, он был в одной рубашке и брюках из легкой ткани. С зубочисткой в зубах он выглядел, как человек только что поевший и теперь прогуливающийся. Как дома, где ты хозяин. Спустившись по боковому трапу на основную палубу к морякам, он прошел к лавке, но не сел, а встал около грифельной доски, где мелом, словно в школе, писались фамилии тех, кто сегодня на вахте, кто на рабочем дне, и всегда одна фамилия вахтенного штурмана.
   Сергей только тогда разглядел, что на ступнях у него тапочки. Не такие, как у Витька. По свежее, и по опрятнее, что ли. Но то же не новые, и на голу ногу.
- Дикарев, я тебя с час ищу. Где тебя носит?
- Обедал в кафе.
- Ты – вахтенный? – и, не спрашивая ответа. – Тогда берите с Максимовым шланги и мигом на берег. Наладчиков сегодня не будет, по всему видно. Да и на заводе – тишина. Так что успеем до вечера наполнить балласт.
   Водой запасались втихомолку, когда никого из свидетелей не было. За нее полагалось платить, значит ждать, пока флот перечислит средства на счет поставщика. Проще украсть. Шланги для этой цели не убирали, так и лежали они на палубе сутками. Их даже не оттаскивали с причальной стенки, и они свисали с парохода вместе со швартовыми канатами. Только в утренние часы, когда подтягивались стайки работяг, шланги выбирали через клюз и бросали под ногами.
   Боцман пошаркал тапочками, как делают перед входом в дом с вымытыми половицами, очищая подошвы от видимой только ему грязи, и исчез в железном проеме коридора. Закрывающаяся панцирная дверь лязгнула несмазанными задвижками и поглотила его.
- Чертов таракан, - выругался Макс, когда боцман ушел. – Морду набью, соберу манатки и уеду.
- Никуда отсюда ты не уедешь, - сказал Старый, подвижная щетина над его губой заволновалась, обеспокоенная изнутри кончиком языка, отыскивающего табачные крохи.
   И удивительно, Макс не стал спорить с ним, промолчал, углубился в свою бессмысленную и бестолковую работу, потому что кому нужна какая-то ржавеющая рында, когда кругом хаос и беспорядок. И та работа, ради которой прибыл измученный, дряхлеющий пароход в далекий портовый город, продвигается с черепашьей скоростью. Кому от этого польза, выгода? Все равно, что между бомбежками мыть окна.
   В четыре часа солнце еще топило. Только диск стал мягким, приобрел малиновый оттенок. Его рыхлые края образовали нечеткую  границу с синеокой беспредельностью. Он переместился, и теперь из-за заводской трубы косился на стилизованную под сцену дощатую палубу «Зеландии» с декорациями и камуфляжем для тематической пьесы строительства времен первых пятилеток. Бочки с солидолом, машинным маслом, мазутом, горы преющих под открытым небом досок, контейнер с судовыми отходами, зацепленный исполинской удочкой передвижного крана с колеей на причале, - все, как на картинах развернутого строительства, но размах скромнее, локализованный.
   Небольшая мохнатая тучка кралась с востока, пряча у потемневшей груди предмет, своими размазанными очертаниями напоминавший бутафорский стилет. Подгоняемая ветром, она разрасталась, ширилась и теряла с тем зловещую, коварную карающую сущность. Терялась напряженность, грозовое предчувствие надвигающегося аллегорического наказания, возмездия, чего-то ужасного и по-шекспировски рокового. Вдобавок ко всему туча отклонилась на дальний план к горизонту, где зеленеющий холм на противоположном берегу залива кровожадно искромсал ее своим единственным тупым зубом, уничтожая по куску в придачу со стилетом, словно заурядный глотатель шпаг в клоунаде шапито.
   Вода в заливе, помутневшая, посеревшая, все еще зелено мигала. Сменила ровный, по всей поверхности, глянец на веселые, сверкающие струйки, пробегающие, как попало. Никакой серьезности, никакого триумфа подвижнической силы, совершенный упадок созидательных настроений, попустительство обратному.
   Когда Сергей ступил на расщепленные доски палубы, под ногой захлюпало. Старый все еще сидел на лавке, склонившись: вязал мочалку.
- Смотри, сколько воды натекло, - сказал он.
- Ну ее, - отмахнулся Сергей.
   Из дырок в шланге прыскали с десяток струек. Лужи увлажнили дощатую в проплешинах палубу чернильными кляксами. Вода просачивалась сквозь древесное волокно, будто в губку. Дерево бурело, умягчалось, и волновалось, как болото.
   Старый отложил рамку для вязки – решетку из пропиленовых нитей, стягивающих прямоугольный каркас из медной трубки.
- Садись, покурим.
   Столько, сколько курили моряки, никто никогда не считал, не сосчитать. Курили всегда и везде, на ходу и сидя, в перерывах и между, курили в походах под брызгами волн и под дождем, на отдыхе в кроватях и за столом, в коридорах поликлиник, где сдавали анализы, и даже в реанимации, если понадобится. Сергей не раз бросал это занятие, но увлекаемый неукротимой стихией сдавался.
- Сейчас, только вентили закрою, - принял вызов он.
   Старый сидел и ждал под тихое журчание фонтанирующих струек, умирающих на глазах.
- Я в Москве был проездом, - начал он без подготовки. – Там большущий универмаг около вокзала.
- Знаю, - сказал Сергей. – Это у трех вокзалов.
- Я с Казанского уезжал, – продолжал Старый. - Очереди в магазине, в билетные кассы. Сам, наверное, знаешь.
- Знаю, большая свалка. Очереди и в театры, и за колбасой, и за туалетной бумагой.
- Все-таки лучше, чем в деревнях.
- Не думаю. Ну ладно, как здесь то оказался?
- Как все – из резерва. «Зеландия» перед ремонтом в шикарном рейсе была. Я в кадрах с одним земляком разговаривал: он рассказал такое, что слюнки потекли. Еще инспектор, бляха муха, талдычит одно: будет лучше, будет лучше. Сука. Куда уж лучше. Три месяца стоим. Ни  конца, ни края, ни видно.
- Ты, как Макс. То же самое сказал, когда я появился.
- Так, не мудрено. В одной каше варимся. Он же за мной увязался, еще с Архангельска. То же прельстился посулами, - Старый взмахнул рукой. – Бля, были же варианты!
- Я полгода ждал направления, - в свою очередь пожаловался Сергей. – Взял за свой счет, и домой. Надоело сидеть в Архангельске: днем мерзнешь у отдела кадров, или толкаешься среди резервистов в коридорах, а вечером – телевизор в актовом зале гостиницы для моряков, или та же холодная постель с казенными простынями. Каждую неделю звонил, и на-ка дождался.
- Ты женат? – спросил Старый.
- Холостой, не обзавелся семьей. А трахать кого попадя – это не по мне. А ты?
- У меня жена, - вздохнул почему-то Старый, - и дочка. Три года.
- Скучаешь?
- Я деньги должен зарабатывать, а вот сижу здесь.
- Увольняйся.
- И куда я пойду? В поселок – за копейкой. Я с рейсов такие бабки привожу, нам на год хватает. – Он почесался, раздумывая. – Вот, выйдем, как обещают, дай бог осенью, до заморозков, заработаю, дом дострою. Я же дом строю. Не большой, один этаж с чердаком. Но собственный. Жена давно мечтает отделиться, - она с моими родителями живет, у нее еще две сестры и брат. Сам понимаешь, нет условий.
- А я один. С матерью живу. Отца нет. Один, как сыч.
- Женись.
- Женюсь, когда время придет.
- Когда же оно придет? Надо, пока молодой. Детей еще растить.
- Это женщинам, - сказал Сергей, приглаживая волосы.
- Им само собой, но и тебе пора. Сколько тебе лет?
- Двадцать пять, четверть века позади.
- Вот видишь, сам понимаешь.
- Ты, как дед, рассудительный и опытный. И впрямь - старый. Это у вас в деревне так, а у городских все наоборот. Пока не нагуляются, не успокоятся.
- Это я знаю. Макс, такой же. Только не правильно это.
- Кому судить? Ты трезвенник, наверное? Ни разу тебя в нашей компании не видел. В ресторан не ходишь. С девками не кадришься. Жену любишь. Ты – не верующий, часом?
   Старый помолчал, как будто обиделся. Но продолжал тем же тоном:
- Я же объяснил: мне деньги нужны. И не люблю я эти гулянки. Вернусь домой, доберусь до жены, тогда оторвусь.
- В этом ты, как я, - разборчивый.
   Они говорили и говорили среди растворяющейся белизны, пока их лица исчезали в сумраке.   
- Ага, часов не наблюдаем, значит. Чудесно, - упал рядом с Сергеем Макс. – Нет, а чего ты сидишь? Четверть шестого, то есть уже десятого – зарапортовался, а ты сидишь.
- У меня действительно часов нет, сейчас иду, - ответил Сергей.
- Я за тобой зашел, чтобы, значит, вместе, - тараторил Макс. - Меня уже и боцман угостил. Не желаешь привести себя в порядок? Как знаешь. Айда в кабак. Пятница – то, что нужно, - но что нужно объяснять не стал.
- Я тебя провожу, и домой спать. Устал, сил нет, и настроение не то.
- Как знаешь. Не пожалей.
   Сергей сбегал на мостик, включил палубное освещение. Мигнул свет плафонной гирлянды. Медля, портальный прожектор открыл веко и озарил все ярким конусом.
   Они встретили у кафе Витьку с полным кульком, на краю которого висела свиная сосиска в целлофане.
   Тяжелая пружинистая дверь гулко ударила, закрываясь. Турникет скрипнул, и больше не звука, тихо, не души. Всё вымерло на заводе. Пахло листвой, кислым молоком, песочной пылью. Оранжевые от сурика жирафы-краны клевали над тишайшей водой. Над заливом распласталась темнота. Солнца больше не было, было марево на западе, за косой, за верхушками сосен, за высоким холмом. В море в такие часы тоскливо и замечательно думается.
   Сергей добрался пешком до своего логова. Его седьмой был черен, как проткнутый глаз. Кинотеатр – мертвая груда кирпича. Дискотека не текла, а вулканизировала. Из окон клуба рвались судорожные звуки музыки и пронзительных голосов аллюр. Любили там играть роки и роллы. Треп стоял страшный, судя по трясущимся огням и теням. Допоздна. (До - позеры - дна). А фрамугу прикрыть не желали: удивительно благоухающая ночь, звездное небо, Млечный путь, фиолетовая муть.
   Безобразный цветастый сноп света брызгал на асфальт перед парадной  дверью и на головы горстки подростков, вышедших покурить. Есть такой спектр, искусственный, набранный фильтрами, цветовая гамма которого отвратительна своей не эстетичностью, как вид пойла.
   Сергей выключил настольную лампу, обмотал мокрым полотенцем зудящую голову – получился тюрбан, и долго лежал пластом на теплеющей койке, пока фанфарно-громкие серенады не умолкли, пока не уснул.