Мемориал

Ветеран Великой Отечественной Петр Андреевич Дегальцев, несмотря на свои восемьдесят девять, был мужиком крепким и аккуратным, одежда всегда чистая и проутюженная, лицо выбрито.  Ходил не сутулясь, с прямой спиной. Умел анекдотец веселый рассказать и хлесткое словцо, если б потребовалось, вставить. Годы шли, отсчитывая десятилетия, незаметно и тихо уходили его земляки-ветераны, а он все еще продолжал жить.
Минуло двадцать пять лет, как Петр Андреевич схоронил свою первую жену. Долгое время после ее похорон он оставался сам, находя утешение за бутылкой спиртного. Лишь их дети, ставшие давно самостоятельными, по-прежнему продолжали навещать старика, до тех пока дорога судьбы не свила его с тем, что когда-то внезапно было утрачено.
Его вторая жена, Екатерина Дмитриевна, была младше ровно на пятнадцать лет, слыла женщиной покладистой, во многом ему старалась уступать. Спешила вовремя подать обед, да и чарочку могла налить, когда видела тоску в глазах мужа. Так и продолжали жить вместе, деля на двоих житийные заботы. Помимо огорода содержали десяток курочек, чтоб яичко свое было, собаку у ворот и кошку, что грелась у порога.
 Будильник на столе показывал без четверти пять. Вставать было еще рано, и Петр Андреевич продолжал лежать на кровати, в который раз обдумывая надвигающиеся события. А началось все с конверта, который как раз после обеда вручила ему почтальон. На ощупь конверт был весьма уплотненным. Петр Андреевич давно не получал подобного, полагая, что получать письма ему уже не от кого, и потому, подозвав супругу, передал ей запечатанный конверт, а сам молча прошел в беседку и присел на скамью, словно готовясь к какому-то важному известию.
Как оказалось, вскрытый конверт содержал в себе пригласительную от местных властей на торжество, посвященное величественной дате Дня Победы. Раскрыв и зачитав красочную пригласительную, Екатерина Дмитриевна мило улыбнулась:
- Вот видишь, Петя, и до нас праздник дошел. Не  все ж его по городам править. Послушай, Петя, что здесь написано то: «…приглашаетесь на торжественное открытие мемориала павшим воинам». Такое не каждый год случается.
- И куда я с такими ногами пойду, - отмахнулся было ветеран, давая понять, что болят ноги, и долгая ходьба будет ему в тягость.
- Не переживай. Я вот управлюсь на огороде, и позвоню Вите, пусть послезавтра приедет. Он обязательно свозит тебя на праздник.
- А ты? - вдруг неожиданно для себя спросил Петр Андреевич.
- И я. Куда же я без тебя, - успокоила его жена.
Петр Андреевич подумал, что сегодня, совсем скоро за ним заедет внук Виктор и нужно быть готовым к назначенному времени. Витя очень обрадовался, когда услышал о полученном приглашении и признался, что даже сам хотел предложить повезти его на праздник.
Дегальцев поднялся с постели, и направился к черному шкафу. Старый ручной работы шкаф стоял в спальне Петра Андреевича. Он был настолько мощный, что его не двигали даже, когда в доме делался ремонт и красились полы. При этом, ножки шкафа аккуратнейшим образом обкрашивались.
Петр Андреевич открыл створку шкафа и снял с тремпеля китель. Отблескивая матовым золотом, издали звон висевшие на нем боевые награды. За всю войну у Петра Андреевича было два ордена Славы, второй и третьей степени. К концу войны за участие в штурме Кенигсберга ожидался следующий по возрастанию орден Славы первой степени, но его так и не вручили. Поговаривали, будто офицеришка-штабник вез к ним на передовую целый чемодан орденов и медалей, но по дороге так напился, скотина, что чемодан с наградами то ли потерял, то ли утопил где-то. За что и угодил потом под трибунал.
Была еще одна награда - орден «Отечественной войны» второй степени. Его Дегальцеву вручили по случаю сорокалетия Победы в Великой Отечественной войне, как и всем другим фронтовикам. Но ветеран не стал крепить орден на старенький китель вместе с боевыми наградами.
- Эти две «Славы» с войны у меня, - рассуждал Петр Андреевич. - А «Отечественную войну» за что мне его дали? За то, что я пережил своих боевых товарищей? - и спрятал новый орден в красную коробочку, что хранилась среди белья в шкафу.
В доме сделалось душно. Петр Андреевич положил пиджак на кровать и вышел во двор. Где-то недалеко, за околицей, косыми бликами сверкнули сполохи, и следом за ними раскатисто грянул гром, наполняя весенний воздух озоном. Вот-вот землю скоро накроет ливень. Словно предчувствуя это, зашумели кроной деревья в саду, сбрасывая с себя белоснежную одежду. Но черная туча, зависшая было над поселком, стала медленно украдкой уползать в сторону речки. Еще и еще откуда-то сверху полосонули сполохи-молнии, а за ними, будто из орудий тяжелой небесной артиллерии, последовали удары грома.
Петр Андреевич любил грозу. Она всегда напоминала ему победные залпы далекого сорок пятого. Семь десятилетий лет минуло с тех пор, но память помнила этот Святой день и всякий раз возвращала его в свои молодые годы.
Едва истекли первые утренние часы, и солнце игриво выглянуло из-за крыш, как за Дегальцевыми заехал внук Виктор. Сев в машину, они вместе направились в сторону площади. Отовсюду, с улиц и с переулков, на праздник стекался народ. Многие шли к храму: у его стен, строился в колону Бессмертный полк. В основном на митинг собирались люди среднего возраста и молодежь - те, кто войны не видел, кто знает о ней только по книгам и фильмам. Они держали в руках цветы и фотографии военных лет, аккуратно обрамленных в рамки, с которых сурово смотрели солдатские лица, застывшие, словно перед вечной разлукой. Большинство фотографий были довоенными, пожелтевшими. Видать, они были последними в их жизни. И от этого возникало ощущение, будто они спрашивали у живых: помнят ли о них, знают ли о том, как было трудно им, не напрасно ли все это было?
Сигналом к началу шествия Бессмертного полка стал колокольный звон.  Колокола ударили сверху так внезапно, что людская колона колыхнулась, зашевелилась и двинулась в сторону площади - к месту, где был намечен митинг. К этому времени всех приглашенных на торжество ветеранов услужливо рассаживали на стулья в первом ряду, как раз напротив еще накрытого синим покрывалом памятника. По его разные стороны в почетном карауле стояли школьники-кадеты, сбоку располагался оркестр, а у подножия собиралось местное начальство.
Вскоре, подошедший Бессмертный полк вплотную заполнил площадь перед памятником. Объявили открытие митинга, и кто-то из начальства встал к микрофону.
- …День Победы в Великой Отечественной войне навсегда вписан в нашу историю. В этот торжественный день мы склоняем головы перед подвигом народа-освободителя! Мы чтим память погибших и искренне благодарим тех, кто своим ратным и трудовым подвигом ковал Победу! - гремели над площадью усиленные микрофоном его слова.
Дегальцев посмотрел на сидевших рядом с ним ветеранов. Их было совсем мало, десятка два. Разных возрастов и разных судеб. Для одних война началась в сорок первом, другие познали ее в сорок пятом. Выстоявшие. Уцелевшие. Победившие. Возможно, что за давностью лет они подзабыли имена своих павших боевых товарищей и друзей, с кем приходилось делиться последним куском зачерствевшего хлеба и заплесневелой махоркой, но они на всю жизнь запомнили свой первый рукопашных бой и убитого фрица, первый подбитый танк и сбитый в небе самолет, горящие избы и горящий Рейхстаг. Но как все люди, они безвластны над течением времени, и с каждым годом их становилось меньше и меньше. И что, как не память о них способна сделать их бессмертными.
Тем временем первый выступающий закончил свою речь. Следом грянул торжественный марш. Под музыку марша один из ветеранов, в сопровождении школьницы, подошел к закрытому памятнику и разрезал окружавшую его алую ленточку. Покрывало медленно сползло, представив взору собравшихся людей четырехметровый бетонный постамент в виде неправильной трехгранной пирамиды. На вершине пирамиды в резком наклоне вперед были установлены отлитые из меди фигуры морских десантников, отчего они воспринимались как бы парящими в воздухе. Три моряка - десантника в нечеловеческом напряжении сил устремлены в атаку, исполненные ненависти к врагу и решимости во что бы то ни стало смести его с лица родной земли. Внизу, на одной из граней постамента читалась вырубленная в камне надпись:
«Ваш подвиг Отчизна славит. Награда ему – бессмертие»
Дегальцев пристально смотрел на памятник. В какой-то момент он перестал обращать внимание на выступающих, поочередно меняющихся у микрофона, перестал слышать произносимую ими речь. Его мысли наполнили воспоминания о далеких событиях, сохранившиеся в памяти.
В происходящее он вернулся, когда огласили минуту молчания. Ветераны встали со своих мест, стоявшие люди замерли, а из динамиков донеся звук, символизирующий стук сердца.
Вокруг стало пасмурно. Утреннее солнце, до этого игриво посылавшее на землю свои  первые весенние лучики, спряталось за набежавшую тучку, будто сочувствовало людям в их скорби. Ровно через минуту динамичный стук сменился лирической музыкой, и люди двинулись к мемориалу возлагать цветы.
Внезапно с неба упали первые капли дождя. Они были крупными и выделялись темными пятнами на асфальте, на постаменте, на одежде людей. Дробным шелестом листьев отозвались стоявшие рядом деревья, и уличный воздух наполнился свежей прохладой.
Оставив цветы у подножия памятника, люди торопились укрыться под защиту деревьев, многие раскрыли зонты.
Дегальцев не хотел уходить. Он повернулся к стоявшей рядом с ним супруге и внуку Витю.
- Идите к машине, я сейчас, - сказал Петр Андреевич, давая им понять, что он хочет побыть один.
Дождь стал усиливаться. Народ вокруг начал быстро редеть и расходиться. Под каплями дождя мемориал постепенно становился темно-серым, и более выразительным. Когда рядом с мемориалом никого не стало, Петр Дегальцев подошел к нему ближе, и всмотрелся в вылитые лица мужественных моряков. Ветеран рассматривал фигуру десантника, выступавшего впереди остальных. Что-то знакомое было в его выражении каменного лица, и ему показалось, что в прошлом он хорошо знал его. Даже более того. Он напоминал ему человека, которому был обязан жизнью. Да, так и есть. Он вспомнил его, и вдруг неожиданно для себя тихо произнес:
- Здравствуй, товарищ командир. Это я Петя… Петя Дегальцев.
Ветеран перевел взгляд на второго, бегущего за командиром, десантника, сжимавшего в руке автомат. Затем на застывшую фигуру третьего бойца, стоявшего позади с поднятой рукой.
- Здравствуй, Бардаков. Здравствуй, Потапенко.
По щекам ветерана одна за другой медленно покатились влажные капли. Со стороны казалось, что это текли капли дождя, но не всякий мог думать, что это были слезы старого солдата.
- Я жив, ребята. Благодаря вам живу. Я всегда помню вас, ребята. И всем расскажу о вас. Чтоб знали и помнили.
Петр Андреевич все еще стоял у мемориала, и, наверное, продолжал бы так стоять, пока подошедший к нему внук Виктор не раскрыл над ним зонт. 
- Дед, я за тобой. Нас ждут к праздничному столу, поехали.
Внезапно начавшийся дождь закончился. Из-за убежавшей тучи появилось и по-весеннему, до боли в глазах, заблестело солнце, а над поселком нависла радуга, озаряя ярким светом весь небосвод. Дети, школьники и взрослые обрадовались ей, вышли из своих временных укрытий, и, перепрыгивая через оставленные дождем маленькие лужицы, побежали в парк.
…Было совсем темно, когда в беседке зажгли свет. Ночные мотыльки и бабочки тут же запорхали вокруг светившей сверху лампочки. Виктор и Петр Андреевич, несмотря на поздний час, мирно беседуя, все еще продолжали сидеть за накрытым в честь праздника столом.
 - А знаешь, Вить, ведь я видел их сегодня…
- Кого видел? - настороженно спросил своего деда Виктор.
- Их… своих однополчан… командира нашей десантной группы Латышева… Трофима Бардакова… Потапенко Сережу… это были они.
- Дед, ты хочешь сказать, что там, на мемориале, изображены твои однополчане!? - глядя на деда с недоуменным выражением лица, произнес Виктор.
- Да.
- Ты серьезно, ты ничего не путаешь!?
- Нет, Витя.
Петр Андреевич оторвал от стола бутылку, наполнил водкой,  стоявшую перед собой стопку, и, зажав ее в пальцах, спокойно продолжил:
- Шел седьмой месяц войны. В конце сорок первого, несмотря на поражение под Москвой, немцы пытались взять реванш. И этим реваншем у них был Крым, где к этому времени положение нашей армии крайне ухудшилось. Оставался последний оплот - Севастополь. В январе сорок второго немцы продолжали предпринимать попытки овладеть Севастополем, но город защищали всеми силами. Тогда никто не верил, что Севастополь будет сдан врагу. Чтобы оттянуть силы противника от главной базы Черноморского флота и блокировать его резервы, командование Севастопольского оборонительного района приняло решение высадить в Евпатории тактический десант с моря. В соответствии с планом операции, высадку десанта следовало осуществить в два эшелона. Первому эшелону была поставлена задача занять побережье, продержаться несколько часов до подхода главных сил. Затем захватить город и овладеть исходным плацдармом для наступления на Симферополь. В успехе операции не сомневался никто. Операция  была запланирована в ночь на пятое января, но эта дата начала операции держалась в тайне. Только в море десантникам объявили, куда идут и с какой целью. Но к часу ночи видимость ухудшилась, поднявшийся ветер пригнал низкую облачность. Появился, скрывая силуэты наших катеров, туман. С неба посыпалась морось - не то дождь, не то снег.
Около трех часов ночи катера подошли к причалам Евпатории, и только когда первая волна десантников была уже на берегу, немцы, опомнившись, открыли по пристани и катерам пулеметный огонь. Освещаемые вражескими прожекторами и под огнем они продолжали высадку десанта на причалы порта. В городе завязались уличные бои. Довольно быстро большая часть города оказалась в руках десантников. Это был первый эшелон десанта. Вслед за ним в ночь на шестое января должен был высадиться второй эшелон - основные силы десанта, уже погруженного на корабли. Но последовавшие события сделали боевую задачу не выполнимой. Операция была начата без учета прогноза на ближайшие сутки. Вообще, в январе, редко когда море было спокойным. А в тот день, усилившийся до семи баллов, шторм не позволил катерам высадить десантников, и они вернулись в Севастополь. Десант оказался обреченным на гибель.
Тем временем немцы, оправившись от первого внезапного удара, начали спешно подтягивать против десанта дополнительные силы. С соседнего аэродрома Саки в небо были подняты самолеты. К утру противник имел пятикратный перевес в живой силе и подавляющее превосходство в технике. Два дня семьсот десантников героически сражались, держа круговую оборону в городе. Лишь немногие из них остались в живых, и пытались вырваться из города.
Так как связь с десантом прекратилась, и командование ничего не знало о его судьбе, было принято решение отправить в район Евпатории группу разведчиков, для выяснения обстановки. На раскачку времени не оставалось. Набрали группу из двенадцати человек. Я оказался в этой группе. В то время я имел отличный результат по плаванию, и мог дольше всех пробыть под водой. Отбор десантников проводил лично комиссар батальона Ульян Латышев. Сам он потом и возглавил разведгруппу. Меж собой мы так его и называли - товарищ командир. Мужик он был с боевым опытом. На его счету несколько рейдов по тылам врага, за что имел Красную Звезду. А родом он был с Белгородщины, из Нового Оскола.
К месту высадки нас доставили на подводной лодке глубокой ночью восьмого января. Рискуя быть обнаруженной, подлодка подошла к побережью на перископной глубине в район Евпаторийского маяка. Дальше на берег мы добирались при помощи надувных шлюпок. Шторм затихал. Накат, идущий с моря, выравнивал сильный восточный ветер, и, во время высадки, одну надувную шлюпку с двумя десантниками унесло в открытое море. Остальные четыре сумели добраться до берега. В этот же день мы проникли в Евпаторию. Город был усеян телами моряков. Три дня трупы никто не убирал: фашисты запретили под угрозой расстрела. Картина страшная. Немцы начали прочесывать город в поисках оставшихся в живых десантников и местных жителей, поддержавших их. За помощь десантникам более тысячи человек было расстреляно. Стало очевидным, что десант погиб, о чём и было нами доложено по рации в Севастополь.
Во время сеанса связи, разведгруппе дали дополнительное задание: произвести разведку дислокации подразделений противника в западном Крыму, зафиксировать расположение огневых точек противника и систему укреплений, найти безопасный район для подхода наших кораблей к высадке десанта. На задание отводилось шесть дней. Мы успешно прошли по всему западному Крыму аж до посёлка Черноморское, ежедневно выходя на связь и сообщая по рации о результатах разведки. Немцы по-прежнему продолжали стягивать крупные силы к Севастополю. Размещение вражеских частей мы старались наносить на карту.
На шестой день мы должны были выйти на побережье близ Евпаторийского маяка, откуда ночью нас должен был снять катер-«морской охотник». Но случилось непредвиденное. При переходе шоссе между сёлами Абрикосовка и Молочное, наша группа была обнаружена с проходящей мимо немецкой автоколонны. Завязался бой. Немцы, очевидно, поняв с кем имеют дело, и решили нас брать в кольцо. Мы заняли круговую оборону. В какой-то момент основной группе удалось вырваться. Тогда, старшина второй статьи Сашка Джирманов с тремя десантниками остались прикрывать наш отход. Немцы тоже разделились и продолжили преследовать нас «по пятам». Мы поспешили спрятаться в стенах Евпаторийского маяка и занять круговую оборону. Силы были слишком не равны.
 Часы показывали двенадцать часов, когда наш радист Серега Потапенко передал в Севастополь: «Мы окружены фашистами. Ведём бой, но кончаются боеприпасы. Выйти из окружения нет никакой возможности». Но бой продолжался еще три часа. Патроны были на исходе, оставались только гранаты. Немцы выдвинули предложение сдаться, но это даже не обсуждалось. Погиб Волков Миша и Иванов Коля. Был тяжело ранен Бардаков Трофим. Оставались я, Латышев и Потапенко. Вот тогда, Витёк, я и понял, что жить, нам, было отведено считанные минуты. С какой надеждой мы тогда смотрели на море, но «морского охотника» не было: время его прихода не наступило…
Петр Андреевич замолчал и закрыл ладонями свое лицо. Сколько раз он снова и снова мысленно возвращался к тем, последним минутам боя, когда они заняли оборону на маяке. Бардаков, тяжело раненый в грудь, лежал углу каменного помещения. Радист Потапенко, сидя на корточках, в очередной раз настраивал рацию. Батальонный комиссар Латышев стоял с автоматом у входа спиной к стене, и, уперев свой взгляд в потолок, тяжело дышал. Его лицо, посеченное осколками от разбитого кирпича, выглядело суровым. Видно какие-то мысли бродили в его голове, способной принять командирское решение. А он, Дегальцев, с осторожностью продолжал наблюдать за тем, что происходило снаружи. Немцы тоже умолкли. По всей видимости, готовили какую-то подлость.
Латышев присел, положил у своих ног автомат, снял с ремня фляжку и свинтил пробку. Фляжка была пуста, и он отложил ее в сторону. Потом достал из-за пазухи карту, туго свернул ее трубочкой и запихнул в нутро фляжки.
- Дегальцев, что там немцы? – спросил Латышев.
- Тихо пока, товарищ командир. Похоже, что ждут огнеметчиков.
От угла донеся стон раненого Бардакова. Дегальцев подошел к нему, поправил под его головой шапку.
- Я вижу ты хороший парень, Петя. Комсомолец? - едва слышно спросил его Бардаков.
Дегальцев утвердительно кивнул головой. Он видел, как было тяжело говорить этому человеку. Лицо Бардакова постепенно становилось свинцовым, а из уголков рта появлялась кровавая пена.
- Дай свою руку…
Дегальцев протянул свою ладонь и тут же почувствовал, как Бардаков что-то вложил в нее.
- Возьми это. Одень и не снимай. Пусть он тебе поможет, - произнес Бардаков и сомкнул глаза.
Дегальцев раскрыл ладонь. В его ладони лежал медный потускневший со временем нательный крестик, одетый на гайтан. С одной стороны на нем было изображено Христово распятие, а с другой затерты, но различимы, виднелись два слова - «Спаси и сохрани».
- Дегальцев! -  Латышев тронул его за плечо, и тот поднялся. - Слушай боевой приказ, Дегальцев.
Латышев взял из его рук автомат и протянул ему фляжку:
- Держи. Эту фляжку ты доставишь в разведотдел флота. Запомни, она не должна достаться врагу. В ней карта расположения немецких частей. Я знаю, ты справишься.
Дегальцев попытался что-то сказать командиру, но Латышев перебил:
- А теперь смотри, - он указал в сторону наполовину заваленного прохода. - Там лестница, она ведет к морю. Мы с Потапенко тебя прикроем. Давай, сынок.- Латышев по-отцовски обнял его, и, глядя прямо в глаза, произнес:
- И все там расскажи, Петя. Все что ты видел, и что знаешь. И главное - живи. Долго живи. За всех нас живи. Понял… ступай…
Дегальцев встал, надел на ремень фляжку, и направился к лестнице…
- Что же было дальше,  - осторожно спросил деда Виктор, сидевший напротив и внимательно слушавший рассказ.
Петр Андреевич отнял от лица руки, обхватил ладонью стоявшую на столе стопку, и продолжил:
- Дальше?! А дальше командир отдал мне фляжку с картой обозначения вражеских частей и приказал доставить ее в разведотдел флота. Ребята остались на маяке прикрывать меня. Я сумел незаметно для немцев спуститься к морю, скинул с себя бушлат и прыгнул в воду. Я плыл среди волн, все дальше и дальше удаляясь от маяка, откуда еще доносилась редкая одиночная пальба. Изредка меня высоко подбрасывало на волне и если бы немцы заметили меня, они бы кинулись в погоню. Вскоре я услышал, как на маяке, один за другим, раздались два взрыва. Сколько я так проплыл - не знаю, но чувствовал, как силы покидали меня. Вряд ли я смог бы продержаться в холодной воде до прихода «морского охотника». Вскоре я увидел раскачивающийся на волнах предмет и поплыл к нему. Им оказалась перевернутая надувная шлюпка. Похоже, что это была шлюпка, которую при высадке в первый день отнесло в море. Из последних сил я сумел забраться в нее. На уключине висело одно весло. Это меня и спасло. Управляя шлюпкой, я продолжил плыть дальше, стараясь держаться параллельно берега. С наступлением темноты усилился ветер, и стало еще холодней. Мокрая одежда на мне покрылась ледяным панцирем. Начинал колотить озноб. Ветер хлестал меня брызгами с волн. От усталости слипались глаза, но я знал, что уснуть было смерти подобно. Ночью я потерял ориентир, в каком направлении был берег, и плыл наугад. Уже не верилось, что выберусь вообще. Говорят, что в такие минуты вся жизнь проходит перед глазами. Но какая жизнь была у меня, восемнадцатилетнего пацана? Жизни-то, по сути, еще не было никакой. А тут война, проклятая. Сколько жизней она загубила. Сколько ребят навечно остались молодыми. Долго придется еще заживать этой ране.
То, как Петр Андреевич все это рассказывал, в его голосе чувствовалось, как с трудом он сдерживает свое волнение. После этих слов ветеран остановился, и, переведя свое дыхание, снова продолжил:
- И тогда я вспомнил о нательном крестике, что отдал мне Бардаков. Я был комсомольцем, я не знал молитв. Я только повторял те слова, что были вырезаны на нем: «Спаси и сохрани, спаси и сохрани, спаси и сохрани…». Вдруг, небо надо мной озарила красная ракета. Я поплыл в сторону, откуда стреляли, гребя из-за всех сил. И я не ошибся: сигнал был подан с «морского охотника», пришедшего из Севастополя принять на борт нашу разведгруппу, от которой в живых остался один я.
Фляжку с картой я, конечно же, передал в штаб разведывательного отдела. Собранные нами сведения о врагах помогли удерживать оборону города до июля сорок второго. А тогда, в штабе меня еще долго расспрашивали обо всем в мельчайших подробностях. Был там один, все сомневался, не мог поверить в гибель ребят. Все спрашивал меня, «если я не видел, то почему решил, что они погибли, а не попали в плен». Моих слов ему было не достаточно. Уже после, я узнал, что в списке потерь по каждому из них так и указали - пропал без вести. Но оказывается, на самом деле, еще днем в штаб поступила от них последняя радиограмма: «Подрываюсь на собственной гранате. Прощайте товарищи…». Тогда я и вспомнил о двух взрывах на маяке. Выходило, что ребята не сдались, а, призрев смерть, подорвали себя. Не жалея своей жизни, они превратили свою гибель в смерть для врагов.
Я должен был остаться на маяке с ними, но я остался жив. Сижу вот за этим столом и болтаю с тобой, Витя. Зато он теперь, с того самого дня, - ветеран достал из-под «тельняшки» медный крестик, - всегда со мной. Вот уже седьмой десяток минул с той поры, как закончилась эта войны, а все нет мира на земле. Каждый день вон, по телику, только и показывают, что где-то воюют да убивают. Все им неймется. На митинге то, как было сказано? Война не окончена, пока не будет захоронен последний солдат. А их каждый год все находят и находят. Земля наша будто кровоточит, сама выдает павших своих сынов. А сколько их брошенных, забытых, без вести пропавших все еще ждут своего часа.
После этих слов Петр Андреевич замолчал. Он все еще продолжал сжимать в руке наполненную стопку.
- За них, Витя! - и, запрокинув голову, выпил.
- Дед, - спустя минуту спокойно  произнес Виктор. - У тебя сегодня был тяжелый день, тебе нужно отдохнуть. Постель разослана, пойдем, я тебя проведу.
- Ты прав, Витя, пора. Поздно уже, засиделся я что-то.
Виктор придвинулся к Петру Андреевичу и помог ветерану пройти в дом. Вскоре он вернулся в беседку и увидел, что на столе, за которым минуту назад сидел дед, остались лежать его боевые ордена.
Некоторое время он рассматривал их, бережно перекладывая с ладони на ладонь. Сколько раз ему приходилось видеть их раньше. Когда-то в детстве в нем жила мальчишеская мечта. Он представлял себя то пограничником, отважно вступившим в схватку сразу с несколькими нарушителями государственной границы, то капитаном боевого корабля, бесстрашно взявшим на абордаж пиратское судно, то летчиком, сумевшим посадить лайнер с внезапно отказавшим двигателем и спасти всех пассажиров от гибели, то ещё кем-то смелым и отважным.
И всегда в этих мечтах было возвращение домой с орденом на груди, слёзы радости в глазах матери, крепкое рукопожатие отца, дедовское одобрительное похлопывание по плечу, восторг и зависть в глазах мальчишек. А главное - Олька, самая красивая девчонка в их классе, которая не обращала на него совершенно никакого внимания. Вот тогда бы она увидела и поняла, какой он на самом деле. И потому, когда дома никого не было, Витя украдкой доставал и примерял на себя дедовы ордена. Конечно, все это было в его прошлом, но иногда ему казалось, что это было совсем недавно.
Однажды, будучи подростком, Витя заявил деду:
- Нет сейчас места для подвига! Вот в твое время была война, было строительство БАМа, было освоение Арктики, а у нас что!?
Но дед только ответил тогда:
- Не надо, внучок, никакой войны. Не дай Бог, чтобы вы познали ее. Хватит ее на наше поколение, а место для подвигов всегда найдётся. Пусть они будут у вас трудовыми.
И как бы не мечталось Вите, но его судьба распорядилась по-своему. Он не стал ни пограничником, ни морским капитаном, ни летчиком. Он стал простым школьным учителем. Учителем истории. И вот сейчас, услышав рассказ деда, Виктор сидел и думал. Думал о том, что как мало всего он знает об этом, близком ему, человеке. О том, какое страшное время пришлось пережить ему в молодые годы. А что он, Витя, сам знал о войне. Четыре учебных часа по школьной программе да с десяток художественных военных фильмов давали общее представление о стойкости и мужестве советского народа на фронте и в тылу. И больше ничего. А выходит, что на самом деле было еще такое, о чем никто и никогда не расскажет. Теперь он понимал, почему его дед никогда не рассказывал ему о войне. Потому что, тяжело все это воспринимать, а вспоминать еще тяжелее. 
Когда в доме утихло, Виктор тихо вошел в комнату деда. Лунный свет, пройдя сквозь занавески окна, тускло освещал ее старый интерьер. В комнате стояла тишина, лишь было слышно движение стрелок стоявшего на комоде будильника, методично отсчитывавшего прожитый день. Петр Андреевич лежал, укрывшись с головой и отвернувшись к стене. Вплотную к койке был придвинут стул, на его спинке как обычно висел его китель, и по-солдатски были сложены брюки. Едва глаза привыкли к темноте, Витя, тихонько ступая, и стараясь не разбудить, приблизился к спящему деду. Сжимая в ладони ордена, он аккуратно положил их сверху дедовых брюк.
- Я горжусь тобой, дед, - шепотом произнес Виктор, и тихими шагами проследовал из комнаты.
У порога Витя обернулся. Каким-то внутренним чутьем ему показалось, будто дед не спал, а смотрел ему в след. Петр Андреевич по-прежнему лежал под одеялом. Казалось, ничто не могло потревожить сон старого ветерана. Только маленькая, едва различимая в сумерках комнаты деталь колыхнула внутри Вити чувство большой любви к этому близкому для него человеку. Рука деда, высунутая из-под одеяла, лежала поверх сложенных брюк, закрывая ладонью боевые ордена.


Сентябрь 2016