Одиночество под землёй

драма в 3 действиях






время действия: 1915 - 1924 г. г.






действующие лица:

БЕЗЫМЕНЕЦ
ЕСИПОВ, фельдфебель
АГНИЯ, хуторянка
РОМАН, её сын
ПОЛКОВНИК
ВОСЬМОЙ
ПЕРВЫЙ
ОНА





Действие 1


СЦЕНА 1. Склад. На доске, прибитой к дверям, написано: «ПОСТ №16».

БЕЗЫМЕНЕЦ (напевает).
«Неизвестная, чужая, из походного шатра –
Всем близка и всем родная - милосердная сестра.
Там вдали в горах Карпатских, меж высоких узких скал
Пробирался ночкой темной санитарный наш отряд.
Впереди была повозка, на повозке - красный крест,
Из повозки слышны стоны: "Боже, скоро ли конец?"
"Погодите, потерпите", - отвечала им сестра.
А сама, едва живая, вся измучена, больна. –
Скоро мы на пункт приедем, накормлю и напою.
Перевязку всем поправлю, и всем писем напишу". (Умолкает.)
Матьтвоюеди, опять крыса. И ведь не спешит же зараза. Ох, ты ж, чёрт паскудный, прокуратор, средь бела дня разбойничать. Что за порода такая гадская, плодиться да воровать, воровать да плодиться, кто вас придумал, уж, наверное, не Бог. Такое только сатана мог породить по бесстыжей злобе своей к людям. Моя воля, всех крыс на земле извёл бы. Не-то нажрюкаются на человеческих дармах, наглядят себе человеческую натуру с ухватками, договорятся с папашей своим богомерзким и сами человеками станут. Да какими человеками, австрияками, небось, да всякими германцами. Ох, да что там, мало, разве, среди наших крысятины, вон – тоже хватает. Когда там уже смена? Караул устал, господа командиры, ноги же не казённые. Похоже, лишнего уже! Вот не продумано никак, стоит Безыменец на часах, а часов, чтоб время знать, нету. Правильно такое? Бог знает, может, и придумано нарочно, чтоб не психовать заранее, может, так и надо. Деваться-то, всё одно, некуда, стой – торчи да не ворчи, служба идёт себе как-нибудь. Радуйся, солдат, что в карауле, подземный склад охраняешь, на самой-то земле война бесчинствует, не какие-нибудь учебные маневры. Пойти, воздуха вздохнуть, легче смены ждать. Хоть и пули со снарядами шныряют, что те крысы, а на земле всё же спокойнее, живее – вон свежесть, как чувствуется, навроде ковшик кваса хлебанул. (Напевает.)
«Вот сидит сестра и пишет, а на сердце - тяжело.
Муж её - давно убитый, сердце кровью облито.
Вот один солдат диктует: "Здравствуй, милая моя,
Жив я, ранен неопасно, скоро дома буду я".
А второй солдат диктует: "Помолися за меня,
Злая пуля легла в сердце, ты не жди домой меня".
Вот сестра встаёт молиться за усопшего раба.
На колени становится, а из глаз бежит слеза.
Неизвестная, чужая, из походного шатра –
Всем близка и всем родная - милосердная сестра». (Умолкает.)
Трясёт, что ли… Землю трясёт? А пылищи-то… откуда? Что за напасть. Эй-эй, кто лампы-то задувает! Мама родная, где пол-то? Куда земля делась… Что делается!? Ааа!!!


СЦЕНА 2. Поле после боя. Таясь и оглядываясь, Агния и Роман ходят среди убитых солдат, осматривая их ранцы, вещмешки, карманы, оценивая состояние сапог, оружия. Там же, без сознания, лежит Есипов.

АГНИЯ. Какие красавцы были.
РОМАН. Сапоги хорошие! Берём. С сапогами чуть пожили, побудут без них.
АГНИЯ. Сынок, давай-ка сворачиваться, как бы похоронные команды не нагрянули, будет нам. Уж если попадаться на мародёрстве, так за качество хотя бы, только австрийские берём, на них спрос, а эти брось. (Над покойником.) Пресвятая Дева, как же он пялится в небо! К Богу просится после смерти. Ох, ещё примут ли. Закрой уже глаза, миленький, ничего ты больше не увидишь, ни облачка, ни солнышка, ни матеньки, ни батеньки.
РОМАН (над другим телом, вынимает из-за голенища сапога австрийца нож, разглядывает его, обнаруживает кнопку, нож с выкидным лезвием). Нож с выкидным лезвием, мам! Я на такого австрияка наткнулся, хоть что с него снимай, всё сгодится в хозяйстве. Звание капитана!
АГНИЯ. Сворачивайся, Роман, уходим уже.
РОМАН. Неужели капитаны в рукопашную тоже ходят. Зачем тогда становиться офицером, раз им тоже кулаками надо биться, или сразу генералом, или дома сиди, прячься от мобилизации…


СЦЕНА 3. Склад.

БЕЗЫМЕНЕЦ (выбирается из кучи земли и мусора, осматривается). Матьтвоюеди… Тьма-то, Господи! Что было-то? Взрыв, похоже… «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь. Стою я у креста. Крест — церковная красота. Крест — мученикам похвала, а страждущим помощь. Подойду к кресту поближе, поклонюсь ему пониже. Защити и оборони от врагов и недругов, от их языков, их батогов, от их огня и меча, от напущения. Господи, пошли благословение, чтоб стоял я непоколебим и несокрушим, как Святой Крест. Аминь». Просвет? Ну, да, ведь вижу же, пыль оседает, без лампы вижу. Свет! Просветец… свет! Откуда же? Ох, ноги затекли! Хоть не отнялись, слава богу! Мамка родненькая… спасибо, молитвам на дорожку выучила. Винтарь где… Винтовка моя, винтовочка… Вижу! Спасибо, светик, даже винтовку вижу! Ничего, не страшно. Трёхлинеечка моя, ну-ка? Исправна! Вот оно, наше оружие, ничто его не клинит, не корёжит, если в правильных руках. Выберемся, родная, а? Ежели просвет пробился, значит, есть ход наружу. Что сталось-то? Что!? А руки-то, руки трясутся, что у Ваньки-Поганца, пьянь Пантелеевская… ничьи другие руки так не тряслись, ни работать, ни стакана ко рту поднести, и меня теперь так же. Ишь, как тряхануло. Что ж такое-то? Навроде, всё же, взрыва, как будто? Чем же взорвалось так, что землю вздыбило? Всё в хлам… Сколько надо бомб положить в одно место, чтоб так-то тряхнуть. Не, тут другое нечто. На складе моём взрывчатого ничего такого нет, чтоб завалить здесь всё, не керосин же. Ага, оттекли ноги, не очень-то, походить, размять. Да на свет Божий выбираться. Благодарю, Господи, что жизнь сохранил да оставил просвет. Покуда доберёшься, все ступни обобьёшь. Не, винтовку не отставлю, выберешься без оружия, скажут устав нарушил, под трибунал отдадут. По завалу к свету. Пошёл, Безыменец, пошёл. (Пробирается.) На карачках, с винтовкой, конечно, не сахар… аккуратнее, пентюх, не повреди мушку… а тут по-пластунски, иначе никак. А, ага! Да тут лаз! О, лес виден! Человека так просто при жизни не оставляют, надо было бы смерти, прибили бы сразу, ну, может, помучили бы слегонца, а тут – нет… Вон она – воля!.. брезжит… А ну, пробуй, увалень, лезь как-нибудь… Ничего не целый лаз-то, узок… плечи не пропускает, а там ещё и зад. Ничего, отсыплем лишнего, отбросим… отскребём… а надо – отгрызём. Ага, ширеет ход, свету-то сколько! Запыхался. Отдышусь минуту. Лучше на доске посидеть, дерево греет. Ишь, как доску покорёжило. Это откуда ж она, с пазом… Потолочное, может, крепление, на пол таких не клали. Тшшш. Шумит, вроде? Не скрежет, нет? Нет. Не обрушится же. Вперёд! Нет, погодить надо, не-то вальнёт по ходу. Ой, Господи, не оставь меня. «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь. Стою я у креста. Крест — церковная красота. Крест — мученикам похвала, а страждущим помощь»… Сыплется!? Мматьтвоюеди! Нет, да нет, нет же, нет!!!


СЦЕНА 4. Поле после боя.

АГНИЯ. Роман, не отставай.
РОМАН. Мам, дай отдышаться чуток ещё… сейчас…
ЕСИПОВ (приподнявшись). Парень…
РОМАН. Мама! Тут живой!
АГНИЯ. Ромка, не кричи, кого накличешь ещё, тихо будь! Австриец?
РОМАН. Не.
АГНТЯ. Где?
РОМАН. Что делаем?
АГНИЯ. Не знаю.
ЕСИПОВ. Ради Христа, сестричка, ноги глянь мои, на месте, братишка?
АГНИЯ. Не тащить же на хутор. Никакуха.
РОМАН. Вон, сознание потерял.
АГНИЯ. Вдруг выживет…
РОМАН. Не надумывай. Давай, я нож испробую.
АГНИЯ. Зачем?
РОМАН. Добью.
АГНИЯ. Придумал!
РОМАН. Чтоб не мучился.
АГНИЯ. А сам? Подумал про себя, олух! Куда потом от Бога денешься?
РОМАН. Значит, курам головы рубить – хоть каждый день, хряка резать – уважение от всего честного народа, тут с душой порядок, да? А человек хуже зверя, что ли, должен мучиться?
АГНИЯ. Отнесём домой.
РОМАН. Куда нам его?
АГНИЯ. Ежели не выходим, хотя бы похороним по-людски. А людей резать, ты мне даже не смей думать.
РОМАН. На войне-то?
АГНИЯ. А ну, помогай. На войне особенно!
РОМАН. Всё равно мне в армию идти.
АГНИЯ. Солдат – не убийца, сын, убийца – не солдат. Я как раз пару скаток подобрала, вот плащ-накидку расстелем, берись за концы. Чего обмер? Роман, слышь?
РОМАН. Кажется…
АГНИЯ. Понимаешь меня?
РОМАН. Конечно.
АГНИЯ. Больше не возьму тебя на такие дела. Бери же концы!
РОМАН. Да видел я, как санитары таскают раненных из боя. Попадёмся…
АГНИЯ. А ты зубами не щёлкай, зыркай вдаль да по сторонам.
РОМАН. У него ноги все в кровавом дерьме… не могу!
АГНИЯ. У, какой чистюля, прям, барин. Берись с головы, за подмышки. Взялся? А ещё добивать собрался, куда тебе, если душевный такой, слава богу. Ох, Роман, не дай нам Бог, добровольно убить человека или не помочь выжить. На «три-четыре». Готов? Три–четыре. (Перекладывает с Романом Есипова на плащ-накидку.)
РОМАН. А если калекой останется, кормить придётся оглоеда.
АГНИЯ. Видно будет. Даст Бог, своей смертью умрёт. Сынок, будь человеком. Соберись и поволокли. С Богом.
РОМАН. С каким богом, мама! Глянь, что вокруг натворилось, при чём здесь Бог!
АГНИЯ. Богохульствуешь! Прибью. С Богом, я сказала, двинули, с Богом!


СЦЕНА 5. Склад.

БЕЗЫМЕНЕЦ (храпит, просыпается). Кто? Эй, я слыхал храп, кто ты? Сам, что ли… Нельзя же уснуть, когда такое лихо. Ну, отъехал, и что, поспал, сил поднабрался. Тихо... тихо. Храп, конечно, дома не услышишь, когда в мире спишь, а здесь услышал! Не рехнулся ли? Да не, в армии чего ни бывает. И спишь стоймя. А Веня Болотов на ходу, в строю, дрыхнет. Шагает и дрыхнет. Или дрых… жив ли. Ага, не совсем завалило, светик-то светит. Луна, разве только? Похоже. Да не, какая луна, месяц на четверть. Развалился, разнежился на камнях, нет бы искать выход. Не могу, кости болят, голова гудит, в груди стонет. Винтовочка моя, родненькая, одни мы с тобой остались. А ну, рядовой Безыменец, подъём! На посту не спать! Эй, Безыменец, слышь? Не глухой. Сам с собой, как с человеком разговариваю, матьтвоюеди, точно рехнулся, ежели не уже. Ничего, хоть и с собой, не так страшно жить зато, не так, а всё же страшно. Встаю-встаю, не ной, поднимаюсь. Ой, мамочки мои, больно! Матьтвоюеди, что за херь? У, ты острюга каменючая, и ведь под самую лопатку – на, мол, получай, Отлуп Невезухин. Да какой там Невезухин, полный Непрухин-Непрухайло! Ну, плачу, да, и кому какое ваше что, больно же! Попали б на моё место, поглядел бы, как вы тут от счастья скакали бы. Почему же я-то? Заместо солидного фронта получи, солдат, осаждённую крепость. Заместо участия в боевых вылазках, полгода караулю интендантские склады. Приличный народ газом германцы травят, а на меня здесь даже крысы внимания не обращают. Не воин, а какой-то недотёпа. Домой возвращаться, что расскажешь? Я ж не знаю даже, что в этих подземных складах понапрятано. И чего теперь ещё терпеть, чтоб не плакать, слёзы тоже не зря придуманы. Всё от Бога, всё для человека. Тих-тих-тих, а лучик откуда тянется? Ну, что от месяца, понятно, а через что-то же он пронзается? Может, даже и не пронзается, а прямо, вот так свободно, проходит. Через какую щель, а-то и какой-то проход? Чего морочиться, идти да проверить, хорош жалиться, не болит боле, не накручивай. А, винтовочка? Пойдём-пойдём, вдвоём надёжнее. Может, господин фельдфебель распорядились откапывать нас… нас? Нас, конечно, нас! Эй! Ау! Матьвоеди, аушеньки! Пацаны! Парни! Я здеся! Ну, что же я за остолоп, ну, я же не один, здесь же три поста, трое часовых… просто нас перегородило завалами, вот и не слышимся. А чего орать? Силы тратить, голос рвать – здесь же глухо, эха отродясь не было. А ну, пошёл, солдат, пошёл, пошёл… с винтовочкой. Пошёл… к свету. (Пробирается.) А, ага, то же ж дырка, где тот самый лаз к лесу был да завалился. Не, туда пути нет. Верка Жилина тогда тоже, мол, обратно пути не будет, бате скажу, братья тебя на кол посадят. Я тогда про мужскую Веркину родню запамятовал напрочь. А ты не запамятовал бы, когда ночь, опушка, себя вообще не осознаёшь, перед тобой месяц светит и прямо на Веркино вымя указывает… а там тебе не какая-то бабья лопухня или девчачьи титёшки, там такая былина открылась, сказки с песнями отдыхают… и ты уже не ты, ты – тупое полено с глазами, тебе ноготочком рядом с кончиком носа проведи, и взорвёшься. Ох, Верунчик, мягкая ты моя, перинка сердца моего… Как же так можно обрушить такое прочное военное сооружение, чем… и докуда же ты, лунный лучик, тянешься… лунёк, покажи себя местному часовому, только не обмани, как Верка Жилина, мол, бери, конечно, я не возражаю, да потом под венец и – вся любовь. Честно сказать, я же уже почти тоже на всё был согласный, да как вдруг представил себе разом, что под венцом в церкви стою я всего час-другой, а под Веркиной грудью, с тестем да с её братьями, всю жизнь подминаться. И сразу как-то из полена стал обратно в человека превращаться. Может, и зря. Жилины своего в солдаты не отдали бы. Э, да это складские двери. Ишь, как раздолбало. Так-так, это что же так там светит внутри… лунёк так отсвечивать не может… человек? Подмога! А если враг? Дурень – я, не подумал со страху. Это же всё могли австрияки минами заложить и жахнуть, чтоб наш гарнизон без запасов оставить, а после разграбить, что останется. Что ж делать? Да что же за жизнь такая, Господи, мне же самому, что ли, решать! Тут же ум нужен, а я ничего, кроме устава, наизусть не учил. Да нет, свет, навроде, не дрожит, если бы как бы в руке его держали… Господин фельдфебель говорили, до тех пор покуда на посту стоишь, одно для тебя спасение – Устав караульной службы. Соблюдай до буковки и будет тебе счастье. А я ведь на посту. Господи, благослови. Стой! Кто идёт!  Эй. Эй! Есть кто? Э-эй!? Эй, чей свет на складе, выходи! Отзовись, кто там, застрелю! Никого, что ли. Нельзя… стоять, стоять… Самому войти в склад? Не положено же, нельзя. Не положено. Да нечего делать. Всё, больше разговоры мусорить не стану, шмольну и – вся недолга! Ну, винтовочка, товьсь. Эй, я иду! (Входит в дверь.) Ага, то же ж керосинка. Не погасла, смотри-ка. Там тоже… и в конце. Мамочки родные, какие длинные ряды… сколько же здесь добра-то!... Хорошо, света мало, всего не видать, тут же свихнуться можно от богатства. И взрыв не повредил, похоже, никакого тебе разгрома. А ведь не может быть, чтоб один вход был без выхода. Наверное же так. Ежели тут завалило, там, может, отвалило. А? Пройтись через помещения, осмотреться. Как же пост оставить без присмотра? Так с той стороны никто никак не подойдёт, глухой завал, а с этой – я, с винтовочкой. Вдруг мне кто навстречу сейчас тоже пойдёт. На пятнадцатом посту Еникеев Айрат стоял, на семнадцатом – Андрюха Ведерников. Ох, ребята, будем живы, не помрём. Я, к примеру сказать, не помер. А чего бы лампу со стены не снять… не положено же, не ты вешал, не тебе снимать. Ой, да ладно, говорили же господин фельдфебель, может сложиться неординарная ситуация, действуйте по уму и личному соображению. Только я не знаю, сейчас неординарное или другое какое? Да хоть такое, хоть сякое, следует провести общий осмотр сохранившихся помещений, и всё. Вот такое у меня личное соображение. И керосинка мне для этого действия очень нужна. Вот так-то. Это что, гимнастёрки? Ага, стопками так сложенные. Неудобно так-то бы… не моё дело. А это? Галифе! А тут? Кальсоны, нижние рубахи. А в коробках? Фуражки, солдатские. Сапоги… сколько их! Вон, как их хранят, за ушки связывают. А сколько солдатского народу в онучах, в трофейных ботинках, интенданты, мол, обмундирование подлежит обмену в положенный срок, а что война – то в инструкции тоже на сроки разложено. Ох, не моё то собачье дело, начальству вопросы задавать, всё равно же не ответят, да тебя же ещё крайним и выставят. А тут двери куда? Замков-запоров нет, мол, входи, кому положено. Мне не положено. А входить надо. Что ж я делаю-то, что творю-то. (Проходит.) Не миновать трибунала, как пить дать. И что тут? Свечи! А тут? Бечёвка. Ага, выходит, тот склад одёжный, а этот, как бы хозяйственный? Ну, да, вон мыло, лампы керосиновые новёхонькие. Так, что за бочки? Керосин! Ну, точно, я помню эти буквы: к, е, р, о… керо… син. Вот так. Ещё двери. Тут-то что... Крыса! Сволочь наглая, чуть с ног не сбила. Свят-свят-свят! Тушёнка, крупы, сахар, соль, галеты… Вот тебе и крысиный рай, прости, Господи. Да ведь здесь есть всё, чтоб жить от пуза. Так за что же воевать, когда всё есть, зачем!? Господи, вразуми дурака деревенского! Не моё дело, не моя епархия… и сам я никто… и звать-то меня Безыменец, как и никак. Ещё дверь. А ну? Стена? Да не, земля, камни… матьтвоюеди, завал! Нет дальше хода. Никого нет. Андрюхи нет, Айрата нет, господина фельдфебеля нет, ни-ког-го!?! Ужели я остался здесь до смерти? Люди добрые, вы где! Зачем же вы меня закопали заживо? Господи Христе Боже, выведи меня… выведи, ради Бога!!!


СЦЕНА 6. Хутор. Зима. Солнечно. Роман сидит на бревне, строгает трофейным ножом дудочку, пробуя её на звук.

РОМАН (наговаривает). «В чистом поле Михайло Архангел. Он вилами, он ножами закалывает, все мои слова, все мои дела заговаривает, дело с желанием скрепляет, чтобы исполнилось, сам его благословляет. Час мой талантливый, дело споро от Михайло Архангела моего заговора. Есть у меня, раба Божьего Романа, святой маг, всё, что сказал, будет так. Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь». Строгайся, дудочка, как я хочу, сыграешь мне, что Бог на душу положит.

Из дому, на крыльцо, выходит Агния.

АГНИЯ. Ромка, задал сена корове? Сергей Порфирьевич, не торопитесь!

Из дому, на крыльцо, выходит Есипов.

ЕСИПОВ. Не тревожься, Агния, я на дом твой опираюсь.
АГНИЯ. На меня обопрись!
РОМАН. Ишь ты, уже «на ты». Выходит, сладили. Едва ножками сучит, а туда же. 
ЕСИПОВ. Здорово, Роман. С ножом не расстаёшься, балуешься.
АГНИЯ. Дудочку мастерит, вот бездельник.
РОМАН. Не вернётся на фронт, здесь с моим добром воевать станет. Ой, чёрт!
АГНИЯ. Что такое?
РОМАН. Порезался.
АГНИЯ. А ну? Да как так! Иди к колодцу, сейчас, аптечку принесу! (Уходит в дом.)
ЕСИПОВ. Покажь?
РОМАН. Перебьёшься.
ЕСИПОВ. Кровищи-то. Как это ты так?

Из дому, на крыльцо, выходит Агния, с походной армейской аптечкой в руке.

РОМАН. Больно…
АГНИЯ. А ну? Матерь Божья… да ты лезвие с рукоятью перепутал, что ли, вся ладонь наискось! Чтоб я больше эту дрянь австрийскую не видела никогда.
РОМАН. Мама, осторожнее! Ой, как больно…
АГНИЯ. Терпи. В это же воскресенье снесу на базар, продам, к лешему.
ЕСИПОВ. Что?
АГНИЯ. Да нож проклятый!
ЕСИПОВ. Не надо, это вещь. Жаль, правую резанул, рабочую. Придётся, хозяйка, мне подключаться.
АГНИЯ. Ещё чего, вам, Сергей Порфирьевич, ещё отлёживаться и отлёживаться.
ЕСИПОВ. Не-не, Агния Тимофеевна, залежался я, залежался.
АГНИЯ. Не туго, Рома?
РОМАН. А я и левой могу, господин фельдфебель в отставке.
АГНИЯ. Роман!
ЕСИПОВ. Почему это в отставке?
РОМАН. А как ещё сказать за солдата, который не думает на войну возвращаться?
АГНИЯ. Что ты несёшь, хоть думай, что раненному в бою герою говоришь…
ЕСИПОВ. Можно сказать, например, в запасе. Или в отпуске по ранению.
РОМАН. Верно, рабочая у меня – правая, а левой, нерабочей, я могу вот так. (Кидает нож, что вонзается в перила, рядом с головой Есипова.)
АГНИЯ. Попал?
ЕСИПОВ. Да нет, ухо только царапнул.
АГНИЯ. Где!
ЕСИПОВ. Отстань, Агаша, не страшно.
РОМАН. Даже «Агаша»? Знал бы, ухо не царапал бы, а оттяпал бы, на хрен.
АГНИЯ. Рома…
РОМАН. Выпороть хочешь? Давай, разрешу в последний раз, перед уходом из дому. Чем – ремнём, вожжами?
АГНИЯ. Сынок.
РОМАН. Сейчас не выпорешь, завтра поздно будет, не дам. Так мне – на конюшню, или здесь порты стягивать?
АГНИЯ. На конюшню!
РОМАН. А нож мой.
ЕСИПОВ. Попробуй, возьми.
РОМАН. И что ты сделаешь?
ЕСИПОВ. Рискни.
РОМАН. Я – мужчина, убогих не трогаю. И пороть меня, мамаша, больше не позволю. Я – в лес, от греха. Весной приду, не раньше. Не хочу мешать молодым.
АГНИЯ. Рома! Вернись, Роман!
ЕСИПОВ. Стой, парень. Нож возьми, в лесу – первое дело.
РОМАН. Обойдусь.
ЕСИПОВ (вынув нож из стены, бросает его в сторону Романа, вонзив в забор). Возьми, говорю.
РОМАН. Ты ж мне чуть в плечо не засадил!
ЕСИПОВ. «Чуть» не считается. Через неделю, чтоб вернулся. Борону наладить надо, сети вязать.
РОМАН. Сети?
ЕСИПОВ. Без рыбы нехорошо, а с удочки, вишь, на всю зиму не хватает.
РОМАН. Умеешь, что ли?
ЕСИПОВ. Может, умею. Может, вместе с тобой учиться стану. Поглядим.
РОМАН. Поглядим. Ножом австрийским не побрезгую. (Взяв нож, уходит.)
АГНИЯ. Он же никогда один в лесу зимой не оставался!
ЕСИПОВ. Ничего, быстрей возмужает. Ежели что, сходим за ним. Да не, он – хороший, и вернётся, и бузить не станет. Так я думаю.
АГНИЯ. Ой, не просто мне с ним…
ЕСИПОВ. Вдвоём осилим.
АГНИЯ. Так ты останешься?
ЕСИПОВ. Для государя фельдфебель Есипов погиб в бою, посредством попадания осколков артиллерийского снаряда. Он меня из списков наверняка вычеркнул, иначе прислал бы санитаров, проверить. Или мало у него на то офицерья прикормлено. Ловко твой парень с ножом обращается, правша с левой да так чтоб не зарезать, дорого стоит. Или просто промахнулся. Значит, ещё и везучий. Ловкач. Завидный мужик растёт. Только без войны обошёлся бы. Да что царю - солдат, у него жена-иноземка – свет в окошке, да Гришка Распутин. Вот кабы этого хлыста ранило, тут, небось, Николай Александрович бронепоезду за ним по реке приказал полететь бы, а-то и по небу бы поплыть. Да кто ж этого богомерзкого вора на войну пустит в окопах гнить. Пусть уж ненаглядный дружок-советничек рядом, во дворце чихает, чтоб сам государь-император с государыней-императрицей да со всеми детками лично могли бы подбежать с платочком распутинский нос высморкать.
АГНИЯ. Не любит их народ, плохо, когда царское слово ни гроша не стоит.
ЕСИПОВ. А что нам русский царь со всем его подданным народом. Осовец - земля нерусская, и люди здесь живут, в основном, польские. И тех на десятки вёрст кругом ни сном, ни духом. Мне раньше такое присниться не могло, чтобы жить на хуторе. Привыкли всем миром, на глазах у всех. А тут – тишина, красота, любовь сплошная, только знай работай на себя, и радуйся… радуйся, радуйся. Да я ведь и не скрываюсь, от людей не таюсь. Кому положено, тот знает, кто я есть, что я есть и где. Пришлют вестового с повесткой – один разговор, не пришлют – так и говорить нечего.
АГНИЯ. Целовать твои губы хочу, Серёженька…


СЦЕНА 7. Склад.

БЕЗЫМЕНЕЦ. Помыться бы, не-то попариться. Крыса… Ух, ты, швах хвостатый, мразь подземная, на тебе! (Бросает камнем в крысу.) Попал! Смерть погани бандитской. Не, ковыляет… ты подумай, до чего живучий крыс, я ж его самым большим каменюкой прихлопнул. Ничего, пусть пылит, расскажет своим, чтоб мимо поста номер шестнадцать лучше не шнырять. Как бы вас, крысота сволочная, под корень извести, а? И пискни там, что у меня на всякую минуту каменюка для вас найдётся! Ничего, ничего… не хныкать, солдат. Вон, лучше бери винтовочку и – шагом марш на пост. Так точно, шагом марш. Господин фельдфебель спросят, а как это ты, солдат, трёхлинеечку свою личную, оружие боевое смазывал, если не было в том поганом подземелье, где устроен склад, никакого специального масла? А я ему, мол, господин фельдфебель, про содержание винтовочки, которая любому солдату дороже жены с родителями, я надумал в первую голову. Я же ради несения государевой службы должен потреблять пищевой рацион? Однозначно, как любит выражаться господин ефрейтор. А что тут, в складе потреблять? Тушёнка, матьтвоюеди. Ну, я её, как положено, в меру, оприходываю, а жир сливаю в отдельную баночку. Так что, господин, фельдфебель, не извольте беспокоиться, чистка личного оружия проводилась своевременно, со всем нашим тщанием. К такому материальному богатству люди обязательно возвращаются, а уж господа интендантские офицеры за это всё жизни свои положат. Всё, солдат, затыкайся, нечего на посту трещать, для болтовни вне караула вон, сколько времени отпущено. (Поёт.)
«Боже, Царя храни!
Сильный, державный,
Царствуй на славу, на славу нам!
Царствуй на страх врагам,
Царь православный!
Боже, Царя, Царя храни!

Боже, Царя храни!
Славному долги дни
Дай на земли! Дай на земли!
Гордых смирителю,
Славных хранителю,
Всех утешителю — все ниспошли!»
А, крысятина мерзкая, на наш гимн, как на обед сбегается. Ну, чего уставились? Да я вас… эх. Хорошо, унтер Есипов не видит, уж он за такое отступление от Устава упёк бы на гаубвахту, и на расстрел отправил бы да бровью не повёл бы. Господин фельдфебель, вы спрашивали за мою личную санитарную гигиену. Беру я ременную бляху, затачиваю край о камень и бреюсь. Бреюсь, понятно, больше на ощупь, как и на земле, что, у многих солдат есть зеркальцо? Так что, с этим – хоть ночью. Ну, а чтоб не резаться по пустякам, брею всё подряд, разом с головою. А вода нашлась здесь вон, неподалёку от поста. В котелки набираю, чёрным мылом натираюсь. Отчёт полный ведётся, будет предоставлен, бережливость, господин фельдфебель, вы помните, завсегда есть моё главное отличие. Добро, что свечи в наличии, не-то как найти бы было в темноте мыло чёрного цвета. Останься без освещения и даже не помыться. Да нет, Бог не попустит, как такое может быть, чтобы невинного солдата на боевом посту под землю закопало, да ещё оставило без света. И без подмоги! Подмогните, люди, я здесь, здесь я, под землёй… жду вас… дорогие мои, ненаглядные… Нельзя без света. Я не смогу без света. Не хочу я без света, матьтвоюеди, Господи ты, Боже мой, не оставь! С водой, правда, всё не так непросто, господин фельдфебель. Одна струйка слева стекает, скудновата, правда. Другая почти как ручеёк, только успевай котелки подставлять. А так даже небольшое озерцо набежало. Крысы к нему на водопой ходят. Вроде бы не жалко, пусть бы пили, но очень уж я их презираю, как австрияков почти, да больше, больше, чем всех германцев на земле. Они ж не только мне видимость раздражают, они же наше военное продовольствие беспощадному поеданию подвергают и порчу государственной амуниции наводят! Чую, господин фельдфебель, не уйти мне от полномасштабной войны с этим бесполезным мерзким народцем. Так что, господин фельдфебель, я здесь не прохлаждаюсь, и службу несу исправно, и за весь вверенный мне складской мир активно переживаю. Как приказывал господин капитан, командир роты, воин обязан беречь свою честь, неся службу, где приказано, честь воина – честь державы, нельзя жить человеку, ежели держава лишена чести, тем паче воину. Пожалуйста, господин фельдфебель, доложите, кому следует, пусть заберут меня отсюда домой, на землю… (Поёт.) «О, Провидение! Благословение Нам ниспошли! Нам ниспошли! К благу стремление, В счастье смирение, В скорби терпение дай на земли! Будь нам заступником, Верным сопутником Нас провожай! Нас провожай! Светло-прелестная, Жизнь поднебесная, Сердцу известная, сердцу сияй!»


СЦЕНА 8. Лето. Из дому выходит Роман, с вещмешком через плечо.

РОМАН. Я тебе, что сказал, Маруся? Сиди в горнице и на двор носа не высовывай. Дверь я запираю! Хватит хныкать, ты же уже большая. Всё, прощай.

Из бани выходит Есипов.

ЕСИПОВ. Сын! Ромка, сын! Матери твоей дитя, Брат твой! Знаешь, что сказала повитуха? Родился первый мальчик в свободной Польше во всей нашей округе! Матерь Божья, Пречистая Дева Мария, радуйся! Люди Божьи, радуйтесь!
РОМАН. Где ж ты видишь людей? Только я, да твоя дочь, и та в доме заперта.
ЕСИПОВ. Что-то великовата котомка, куда собрался?
РОМАН. В армию.
ЕСИПОВ. Так нет же войны.
РОМАН. Не помнишь, что хорошее государство армию держит не для того, чтобы воевать, а чтобы войны не было. Хотел попариться на дорожку, да банька занята.
ЕСИПОВ. Раньше срока, вишь. И никому ни слова.
РОМАН. Зачем разводить церемонии. Не знаешь, почему рожать надо обязательно в бане?
ЕСИПОВ. Ребёнка от греха отмыть. От уродства.
РОМАН. Меня мамаша родила в хлеву.
ЕСИПОВ. Как так, а с матерью попрощаться? И вообще, чего так, с бухты-барахты?
РОМАН. Я – поляк. Польша нуждается во мне. Нам больше чужих царей не надо.
ЕСИПОВ. Рекрутер мозги запудрил.
РОМАН. Не хочу я здесь киснуть, понятно? Хутор уже не мой, ты его заграбастал целиком, как дракон, шагу без твоего позволения не сделать.
ЕСИПОВ. Давай, поговорим…
РОМАН. Про что? Про то, чтобы моя пахота на твоих детей не такая бессмысленная была?
ЕСИПОВ. То ж твоя сестра, теперь брат… мамочка твоя.
РОМАН. Не мои они, твои. И хватит болтать. Радуйся. Матери привет передавай, поздравления. Пусть тоже радуется. Как ты да я. Письма писать буду. Уж одно-то отправлю, а там, как ответите, или не ответите. Может, вообще всё не так будет, как мы сейчас с тобой думаем, и вместе, и врозь.
ЕСИПОВ. Прости, Роман, что без твоего спросу в жизнь твою вломился. Так вышло. Всё же мы жил мирно, ладно, вместе трудились, один каравай ломали, из одного ковша пили воду. Ни вы с матерью меня когда-то не погнали, ни я тебя даже в мыслях на гнал со двора. Это твой дом, Роман, отчий.
РОМАН. Прощай.
ЕСИПОВ. Мир на земле, а поляки про войну. Россия-мать вас отпустила, всё, живите, как можете. Или сами решили воевать с ней?
РОМАН. Думаешь, что мы, поляки, дураки подниматься против России. Мать? Мачеха. Просто мы точно знаем, что соседей в покое вы не оставите, порода такая. Может, нет, может, да, но только ежели мачеха опять надумает калечить нашу жизнь, мы лучше откажемся от жизни вовсе.
ЕСИПОВ. Это земля Российской Империи!
РОМАН. Нет больше империи.
ЕСИПОВ. Есть! Просто она временно приникла к земле, дожидается, когда та силы ей вернёт.
РОМАН. Вот-вот, о чём и речь. Я не могу любить империю, дядя Сергей. Как можно полюбить что-то огромное, непонятное, невидно никак. Пусть империю любит император. Да ведь и тот не смог, отрёкся. И ты. Что ты делаешь здесь, на чужой земле? Зачем не в империи корни пускаешь, а в чужой земле? Моя Польша, она вот – от и до, и вся моя, понятная, разумная, уютная. Её я могу любить, умею, и люблю. Я встречал на базаре таких, как ты. Бывшие учителя, бывшие дворяне, бывшие доктора, все ждут, мол, Российская Империя поднимется. Ну-ну, а покуда все они да русский солдат Есипов кормятся на польских хлебах.
ЕСИПОВ. Я сам его ращу!
РОМАН. А то до тебя он здесь не рос.
ЕСИПОВ. Пошёл отсюда!
РОМАН. Или что?
ЕСИПОВ. Прибью щенка…
РОМАН. Щенок на заднем дворе твою сучку сосёт, иди, кобель приблудный, иди и прибей.
ЕСИПОВ. Зашибу…
РОМАН. Всё же ты прогнал меня из отчего дома, а ведь не отец. Радуйся, оккупант, победил бабу. (Уходит.)
ЕСИПОВ. Чёрт… чёрт!


СЦЕНА 9. Склад.

БЕЗЫМЕНЕЦ (моется, поливая себя из котелка). Говори. Говори, сказал. Ты болван? Тебе надо говорить, не-то забудешь все слова. Не буду. Говори, сволочь. Не хочу. Говори, скотина! Не мешай мне мыться, сам – скотина и сволочь. Говори-говори-говори-говори-говори… Я лучше спою! Ну? Чего не поёшь? Слова вспоминаю. А я, про что толкую, неслух, забудешься! Да помню я все слова, что за жизнь зазубрил, я слова нужной песни вспоминаю. Ага! (Поёт.)
«Ах, ты, сукин сын, камаринский мужик,
Он не хочет своей барыне служить,
Он идёт, идёт - попёрдывает
И в бумажечку завёртывает,
За муди-муди подёргивает…»  (Умолкает.)
Верка – нет, ненадёжная жена из неё, чтоб за неё который год под землёй страдать. Ежели я её голой видел, значит, и другие пялились, зачем мне засмотренная. Фотинья Михайлова? Не, такая дылда бить будет без вопросов, с ребятами лишний раз не пошкодишь. Галюня? Говорлива, главное, стерва. За ней, как за каменной стеной, но такой покой на тюремный больно смахивает. Любанька Голубева? Танька Кривенкова? Валентина Белинчикова? Думать надо. А выбрать надо. Без любви пропадать не хочется. И ведь пропаду, ой, пропаду. Столько не пропадал, а тут вдруг пропасть? Сколько я здесь? День, месяц, год, может быть? А, господин фельдфебель, как же? Что с ними сделают, когда разъяснится, что ты пропал, бросил пост? Долго ты молчал, давно не докладывал господину фельдфебелю. Я, конечно, не дурак, помыслить времени вон сколько было, но кто их знает тех крыс, тоже ведь с соображением. Их вон сколько, а я – один. Господин фельдфебель, разрешите доложить, сегодня у меня основное стратегическое сражение. Вот я решил провести его после бани, чтоб в чистых одеждах. А вдруг иду на смерть. Хватит, всего не намоешь, к бою. (Одевается.) Я же с ними, с врагами рода человеческого, по-всякому пробовал. Наберёшь торбу, полная камней и ходишь по помещению, бьёшь крысиное отродье. Руку набил, на тринадцать камней один мимо цели. Не даётся мне чёртова дюжина. А врагов всё больше! Вражье племя всё тучнее! Потом торбу заменил тележкой. Убиваю так же метко, а в другой раз их ещё больше. Я торбу заменил на тележку, чтоб на раз больше врага прибить. Ан нет, их много. Тьма тьмущая. Побаиваться стал, как бы они на меня всем скопом не накинулись. Люди-то на их месте давно бы уже собрались да кончили одиночку, а эти нет, терпят, может уважают за меткую мою непреклонность. Придумал я так. Отолью из бочки керосину в большое ведро. Возьму паклю, порву её на клочья, спички. Со всей такой подготовкой открываю двери на склад с продовольствием. Там гореть-то особенно нечему, а врагов там видимо-невидимо. Действовать буду быстро. Забрасываю винтовочку за плечо, чтоб удобнее сидела. Вбегаю в помещение, оцениваю местонахождение крысятины. Ну, примерно они всегда известно, где роятся в большем количестве. Выливаю на врага из ведра керосин, поджигаю паклю и бросаю туда же, вослед. Твари бесстыжие загораются и горят. А я тут же отступаю на заранее обжитую позицию. Вот так. Навроде, правильно. И – на пост. Что скажете, господин фельдфебель, не такой уж и дурак ваш рядовой. Ага, всё готово, ведро, пакля, спички. Открываем двери. Я пошёл. Ну, с Богом… (Проходит.) Что, немчура поганая, дождались смертного часа! (Забрасывает огнём помещение.) Вот вам, вот вам, на! Ага! Гори-гори ясно, чтобы не погасло! Наша взяла! Нас задаром не возьмёшь! Господин фельдфебель, поставленная мною мне боевая задача выполнена, разрешите отдыхать? Есть отдыхать! И пусть тут всё горит-догорает… как жизнь моя, дотла. (Возвращается.) А не сделать ли нам праздничное застолье, чтоб, матьтвоюеди, никакой тушёнки и никакой сгущёнки в помине не было. Одни галеты с кипятком. Настасья Филимонова! Точно, вот, кого мне надо полюбить. Скромная, работящая, невзрачная на первый взгляд, а приглядеться. Помню, на Ивана Купала она одна по житу бегала… а там ведь всё у неё, как надо, сколько надо и складно так. Эх, Настёна, знала бы ты, как любит тебя подземный солдат, дождалась бы, очень даже ждать может… я ж ей тогда за косу дёрнул на посиделках, она так глянула – запомнила, ей-богу. И на проводах была. А кого ж из еённых забрили? Отца с дядьями – нет, брат ещё меньший. Мамочки родные, а вдруг на меня пришла глянуть перед войной, на прощанье? Запросто. Кто ж её ещё мог заметить, как я, да ещё за косу дёрнуть, на глазах у всей деревни. Дождись, Настёнка, дождись. Что такое? Палёным-то, как разит. О, Господи, что это летит? Крыса горящая!? Ещё, и там… вон там… куда ж вы разбегаетесь, подлые твари, вы же здесь всё спалите! Назад, назад вернитесь, где все горят! Какой же я дурак… что я натворил! О, Боже же ж ты мой, помоги спасти и сохранить казённое! Взрыв? Ещё! Матьтвоюеди, там же ж бочки с керосином. Пожар! Горююю!!!


Действие 2


СЦЕНА 10. Хутор. Зима. Есипов колет дрова. От колодца, с водой, идёт Агния.

ЕСИПОВ. Агния, поставь вёдра, задержись, хочу поговорить.
АГНИЯ. Так и знала. Очень уж ты задумчивый, наколол дров на два года.
ЕСИПОВ. Домой хочу наведаться.
АГНИЯ. Вот как.
ЕСИПОВ. Покуда зима, работы по хозяйству не так, чтобы. Работника можно нанять, даже двух до весны.
АГНИЯ. Там же война.
ЕСИПОВ. Да ладно, не верю я газете, чтоб столько лет народ бесчинствовал. Гражданская война какая-то, придумали название.
АГНИЯ. Газета врать не может, она же государственная.
ЕСИПОВ. Ну, может быть, не знаю.
АГНИЯ. Люди тоже рассказывают.
ЕСИПОВ. Понятно. Так-то бы так, да страшно охота на родине побывать, мамку увидеть, деревенских.
АГНИЯ. Известное дело, родина тянет. Я у своих уже два десятка лет не была. Первые годы горело всё в утробе, так хотелось побывать, думала, выгорю. А как пойдёшь, оставить хозяйство же не оставишь, не для себя же нажито, для сына, для Ромки. Того, которого ты выжил. Первенца моего. Может, и выгорела я, давно колодец бабушкин уже не снится. И поля маковые здесь красивее кажутся.
ЕСИПОВ. Я Романа не выживал.
АГНИЯ. Ты не вернёшься. Зачем тебе подержанная жена, венчал с которой не поп, а ксёндз, вроде бы и не по-настоящему. Детей она сама поднимет, куда денется.
ЕСИПОВ. Ладно тебе, Агния. Откуда в тебе такие размышления.
АГНИЯ. А Романа ты выжил, и я тебе слова не возразила. Думала, сынок взрослый, не пропадёт, а двух Есиповых ещё растить да растить. Ты не вернёшься. (Уходит.)
ЕСИПОВ. Не уходи. Агния! Нет доверия к мужу. А ведь сколько всего вместе, изо дня в день. И что там, дома? Может, головешки одни, безлюдье. Старая родня по любому вся вымрет, если ещё жива, а с новой нам друг до друга дела нет и не надо. А тут Маруся, Томек. Агния моя единственная, чистая, верная. Она же спасла тебя, Есипов, а ты бросаешь. Конечно, ты думаешь, что вернёшься. И даже двинешься в обратный путь. Да дойдёшь ли? Дадут ли дойти хоть в какую-то сторону? Твой хутор – вот родина. Ну, не родина, назови по-другому. Отчизна, например. Да всё одно, главное, что здесь мой дом.  А Романа я не выживал, он сам! Слышишь, Агния? Он сам.


СЦЕНА. 11. Склад. Тьма.

БЕЗЫМЕНЕЦ. Хоть глаз коли. Вот и всё. Не сберёг! Теперь бейся – не бейся, молись - не молись, один венец - трибунал. Позорище-то, позорище такое… что же в деревне про меня скажут. Не сгорел в крысиной печи, так сгорю со стыда. Эх, жизнь, зачем ты мне такая. Господи, укажи выход, вразуми, зачем жить на этом свете твари бессовестной. Такая тьма, Господи, как жить… такая тьма. Да что ж это такое -  ни умереть, ни сдохнуть. А, Господи? Сделай уже со мной что-нибудь, определи куда-то. Сколько дней я уже бьюсь тут о камни сослепу? Сколько часов маюсь не мытый! Сколько минут живу, не жравши! Что ж я никому вообще никак? Даже крыс не слышно. Вон, бардак такой на столе, и винтовка не прибрана. Что? Откуда? Я вижу стол… винтовка… Котелок под воду!? Ааа!? Откуда свет? Да нет же никакого света. Как же я вижу? Господи, ты прозрел меня… Боже же ж мой… чудо. А-ха-ха! Наша взяла. (Поёт.)
«Там, где миру конец,
Стоит крепость Осовец,
Там страшнейшие болота,
Немцам лезть в них неохота». (Умолкает.)
А вам, крысиная порода, тем паче не жить! Да тут почти всё нормально, ничего огонь не тронул. То ли Бог управил, то ли пожарные всё правильно обустроили.

Вбегает Восьмой, в армейской форме.

ВОСЬМОЙ. О, здорово! Жив, значит, шестнадцатый. Я – Восьмой. Забыл.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Я все посты обошёл…
ВОСЬМОЙ. Потом потрещим, время будет. Первый, гад, достаёт, гашусь от него по всей пещере. Ежели что, гони, нахер.
БЕЗЫМЕНЕЦ. На постах никого нет!
ВОСЬМОЙ. Будь. (Убегает.)
БЕЗЫМЕНЕЦ. Да ну на… нет же. Морок. «Господь со мной, Господь надо мной, огради меня, Господь, каменной стеной.» Ну, пойдём дальше… ох, уж там-то. (Проходит.) Мамочки родные, напожарили мы тут. Здесь кладовщикам придётся потрудиться. А тут что? Не пойму. Ёлки-палки лес густой, едет парень холостой… это же бывшие свечи. Да, парафин горит хреново, зато оплывает – нате вам. Слиплись, как крысиный король. И хрен с вами, свечи дорогие, вы мне больше ни к чему.

Входят Первый.

ПЕРВЫЙ. Восьмой пробегал? Я – Первый. Чтоб знал.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Изыди!
ПЕРВЫЙ. Некогда, с тобой – потом, номер шестнадцатый, жди. Куда денешься, дождёшься. Ежели что, сам приходи на первый пост. Потрещим.
БЕЗЫМЕНЕЦ. «Господь со мной, Господь надо мной, огради меня, Господь, каменной стеной.»
ПЕРВЫЙ. Значит, Восьмой был? Был-был гад, по глазам вижу. Верным путём иду! Молодца, не сдаёшь своих, солдатское братство, я сам такой. Бывай. (Уходит.)
БЕЗЫМЕНЕЦ. Крысиный король? Чего это вспомнилось? А, ну, дедушка Настасьин рассказывал, мол, есть такие крысы, что срастаются хвостами, да так и живут всю жизнь, а другие крысы их кормят, ухаживают. Настенька-Настенька, незадачливый жених тебе попался. То одно, то другое, а ты всё ждёшь, родная, бедная моя. Может, уже перестанешь, нет? Хорошо, я знаю, что ты меня ждёшь, и ждать будешь до скончания. Ежели что, встретишь там кого, заглядишься на другого, ничего, я всё пойму. Главное, жди. Ей-богу, дождёшься, ей-богу. Так-ага, что-то же твой дед ещё про них рассказывал. Нет, не он, тогда Матвеич у него гостевал и тоже про крыс вспомнил. Только что? Что-что, да какая разница. Вспомнил: крысобой! Нет, не крысобой… Да! Крысоед! Крысоедыч нужен, как я раньше не дотумкал. Ну, крысиная сволочь, будет вам теперь и за побитый казённый харч, и за пожар и трату имущества. Крысоед Крысобоевич Крысищин!  Я иду за тобой, тварь поганая, смерть крысиная. Отловить в фуражку и в тот железный ящик закрыть. С десяток запхнуть, чтоб крысоед кроме крысятины жрать остальное забыл напрочь. Ах, как точно я угадал с невестой, кабы выбрал не Настасью, не думала бы о ней, не вспоминал всего, что с ней связано и деда не вспомнил бы с его товарищем. Спасибо, любовь моя, надоумила, подсказала, через тысячи вёрст пробилась ко мне! А вам, вражье отродье, всё – пришла хана, ждите, недолго вам ещё куражиться. Погнал! (Уходит.)

Входит Она, в одежде 21 века, с рюкзаком и фонариком.

ОНА. «Мне не скучно без огня - Есть фонарик у меня. На него посмотришь днём - Ничего не видно в нём, А посмотришь вечерком - Он с зелёным огоньком. Это в баночке травой Светлячок сидит живой»…

Входит Безыменец, с винтовкой.

БЕЗЫМЕНЕЦ. Стой! Кто идёт!
ОНА. Ой. Я…
БЕЗЫМЕНЕЦ. Стоять. Руки вверх
ОНА (подняв руки). Да…
БЕЗЫМЕНЕЦ. «Господь со мной, Господь надо мной, огради меня, Господь, каменной стеной.» Живая?
ОНА. Да. А вы кто?
БЕЗЫМЕНЕЦ. Молчать. Вещмешок – на пол.
ОНА. Вещмешок? А, рюкзак! (Снимает рюкзак.) Без проблем.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Руки! Не может быть. Не дёргаться. Проводится досмотр нарушителя. (Ощупывает Она.) Настоящая… Пахнет. Ты пахнешь…
ОНА. Вы тоже. Крепко.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Одна?
ОНА. Нет, нас большая группа, человек тридцать.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Как прошли?
ОНА. Куда?
БЕЗЫМЕНЕЦ. Сюда.
ОНА. Ну, как, обыкновенно, через вход.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Сюда нет входа!
ОНА. Как это нет, когда я – вот, здесь. И ты здесь. Ты же как-то сюда тоже вошёл.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Я не вошёл, меня завалило.
ОНА. Господи, я ничего не понимаю. Почему вы одеты в военную форму?
БЕЗЫМЕНЕЦ. А ты почему в штанах? Ты не женщина… Морок, морок! «Господи, Иисус Христос! Никто ко мне не подходи: ни огонь, ни вода, никакая беда. Иисус Христос шел с небес, нес Евангелие и крест. Господь со мной, Господь надо мной, огради меня, Господь, каменной стеной. Кто хочет на меня напасть, нападет на него страх. Реки, озера, темные леса, затумань, Господь, моим врагам глаза! Аминь. Аминь. Аминь!»
ОНА. Что происходит…
БЕЗЫМЕНЕЦ. «Пресвятая Богородица по сырой земле ходила, Иисуса Христа за ручку водила, Привела на Сиамску гору. На Сиамской горе стоит стол – Христов престол.
На этом столе лежит книга Золотая, Сам Бог ее читает, Свою кровушку проливает. Пришли святые Петр и Павел: «Что, Боженька, читаешь, Свою кровушку проливаешь?»
«Не смотрите, Петр и Павел, на мою муку, Берите крест в руку и идите по сырой земле!
И вот кто будет эту молитву знать, Три раза в день читать, Тот не будет в огне прогорать, В воде тонуть, В чистом поле пропадать.»
ОНА. Остановись! Парень, как тебя зовут?
БЕЗЫМЕНЕЦ. Имя моё знать захотел, злыдень! Пропади, пропади, пропади!
ОНА. Так я пойду?
БЕЗЫМЕНЕЦ. Я сказал: пропади, а не пойди!
ОНА. Уйду и пропаду. Иду, уже иду, вот-вот пропаду.
БЕЗЫМЕНЕЦ. А запах? Нежить же не пахнет плотью. Стой!
ОНА. Не догонишь! (Бежит.)
БЕЗЫМЕНЕЦ. Со мной перегонки? Не смеши. Лучше стой, стрелять буду! (Стреляет.)
ОНА. Ааа… (Падает.)
БЕЗЫМЕНЕЦ. Есть! Не пропала? Ну, крови-то точно нет. Кровь… живая! Настоящий человек… Дышит… Да как же так-то!? Откуда ты, чудо? Куда попал-то… Где аптечка! Там. Ну, нет, не умрёшь, не дам. Я тебя выживу…


СЦЕНА 12. Склад. На топчане лежит Она.

ОНА. Надо встать. Как трудно-то… как трудно быть живой.

Входит Безыменец.

БЕЗЫМЕНЕЦ. Не встаётся? Очухалась, уже хорошо. А ну, подмогну. Дай-ко. Больно?
ОНА. Ага.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Ну, так и лежи-валяйся, набирай силу.
ОНА. Посидеть хотя бы.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Давай, обустроим. Как?
ОНА. Нормально.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Ладно. Вот, вроде, на одном языке говорим, а понимаемся еле-еле.
ОНА. И не говори.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Я тут обыскал твой скарб. Положено нарушителя досконально обшманывать.
ОНА. Да ладно, я тебе и так благодарна.
БЕЗЫМЕНЕЦ. За то, что не пристрелил?
ОНА. За то, что мазила, стрелять не умеешь.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Нас учили, чтоб врага не убивать, а только обездвижить, аккуратно поранить. И первую медицинскую помощь оказывать. А стрелять умею, зверя промышлял, было дело, и на учениях хорошо показался, чуть в снайперы не попал. Снайперы – это новая такая воинская специальность, немцы придумали.
ОНА. Я в курсе.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Вот-вот. Нашёл вот эту машинку. Ну, понятно, что часы. Забавные, конечно, не видел таких. И на руке, похоже, носится. Но тут как-то много слишком цифири всякой, не разобрал. Минуты там, часы, понятно. А это что?
ОНА. Дата. Не встречал никогда?
БЕЗЫМЕНЕЦ. Не, деревенские мы, глухомань болотная.
ОНА. Странно, не настолько же. Вот прикол. Ладно, предположим, не розыгрыш. На циферблате отражается сегодняшнее число.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Ага. Дата, значит. Ну, здоровски. И какая здесь дата?
ОНА. День летнего солнцестояния, 22 июня 2015 года.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Вон оно как. Номер года ещё раз скажи.
ОНА. Мне и так нехорошо, а ты тут прикалываешься.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Год, говорю, скажи!
ОНА. 2015!
БЕЗЫМЕНЕЦ. А я вещи твои глядел, непонятных много, из чего сделано, тоже не поймёшь, а оно вот что.
ОНА. Ну, мужчина не обязан разбираться в женских причиндалах.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Так вот, у меня здесь другой год. Как правильно выговорить, слова точно не помню, а пишется так: один, девять, один, пять. Ни два, ни ноль нету.
ОНА. Одна тысяча девятьсот пятнадцатый. Что!? Да нет же, мы же не в кино!
БЕЗЫМЕНЕЦ. И какая разница в летах вышла?
ОНА. Сто лет. Целый век. Фантастика. Бред. Ты врёшь.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Не-а.
ОНА. Не может быть! Не может, не может быть!
БЕЗЫМЕНЕЦ. Может, ежели ты – колдовка.
ОНА. Кто? Ведьма, что ли?
БЕЗЫМЕНЕЦ. Может, и так.
ОНА. Мне плохо.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Ложись. Поспи, наговоримся ещё.
ОНА. Нет-нет, бред. Фантасмагория!
БЕЗЫМЕНЕЦ. Ты слова простые выбирай, ладно?
ОНА. Ох, мамочка… я в шоке.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Отдыхай.
ОНА. Нет! Мне надо разобраться! Уяснить, иначе я сойду с ума. Девятьсот пятнадцать год прошлого столетия – это первая мировая война. И тогда – да, твоя форма очень даже может быть оттуда.
БЕЗЫМЕНЕЦ. И ты одета не по-нашему.
ОНА. Я люблю путешествовать, с детства. А побывать в кунгурской Ледяной пещере – одна из главных моих мечт. Дед рассказывал, как он побывал здесь в юности на экскурсии. В Кунгур добираться не ближний свет, самолётом в Пермь, оттуда уже автобусом, ну, или как-то по средствам. Короче, неудобно. Но дед говорил, что стоит! И да, стоит! Безумно красиво. Я отбилась от экскурсионного маршрута, залюбовалась. Ну, думаю, фигня война, главное манёвры, деревянные мостки-то есть, заглянула в один грот, в другой, потом вдруг вырубился свет. И тьма! Такой тьмы я не переживала. Ничего не видать – это ничего не сказать. Потом свет включился. Я побежала. Думала, что в верном направлении, забыла про мостки. Поняла, что заблудилась.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Заплутала.
ОНА. Не поняла?
БЕЗЫМЕНЕЦ. Ты же не блудница.
ОНА. Что? А. Но я и не плут.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Ловко. Ну-ну.
ОНА. С какого-то момента стала отмечать дорогу. Я всегда вожу с собой фломастеры. Фломастеры – это такие карандаши.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Плюнь. Дальше.
ОНА. А дальше – вот, я здесь. Но не на сто же лет назад!
БЕЗЫМЕНЕЦ. Пермь – это город?
ОНА. Да, миллионник. Миллион жителей и больше.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Ух ты. И где же он такой живёт?
ОНА. Как где, на Среднем Урале.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Да хоть на каком. Урал – не Карпаты.
ОНА. Карпаты…
БЕЗЫМЕНЕЦ. Ну, до них ещё дойти надо, до Балтики ближе, но всё не Урал.
ОНА. Конечно, Первая мировая, да хоть и Вторая до Урала не доходила. Ой! Ничего себе, перемещение! Не только во времени, но и в пространстве. В жизни такое предположить даже нельзя, мы же современные прагматичные люди…
БЕЗЫМЕНЕЦ. Почему нельзя. У нас лес, дома, есть. Часть леса. Туда местные  носа не суют. Идёшь по знакомой тропке, знаешь, тут поворотец, поворачиваешь и выходишь на другом конце леса, а туда, захочешь, день, без малого, идти надо.
ОНА. Я с ума схожу.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Вторая мировая война? А я, значит, на первой. Расскажешь потом. Сейчас мне на пост пора.
ОНА. Бредятина!
БЕЗЫМЕНЕЦ. На посту меня скорее найдут, когда отроют. Ежели кто-то роет.
ОНА. Да я не про пост, я про всё!
БЕЗЫМЕНЕЦ. Поспите.
ОНА. Здесь крысы!
БЕЗЫМЕНЕЦ. Скоро я их порешу, есть думка. Ничего, не съедят, я же целый. Свет гашу, чтоб не мешал вам.
ОНА. Мне не мешает!
БЕЗЫМЕНЕЦ. Свечи казённые, считанные.
ОНА. Я сама погашу, вам ведь не видно идти…
БЕЗЫМЕНЕЦ. Господь даровал мне зрение во тьме. Он милостив к убогим. (Гасит свет, уходит.)
ОНА. Страшно… я так боюсь… боюсь-боюсь…


СЦЕНА 13. Склад. Входят Первый и Восьмой.

ВОСЬМОЙ. Здесь.
ПЕРВЫЙ. Почему?
ВОСЬМОЙ. Каждый день он здесь проходит. На том валуне отдыхает, вон, видишь, мягкое сиденье соорудил, из отреза не шинель.
ПЕРВЫЙ. Нет бы из зимних шапок, мягче.
ВОСЬМОЙ. Старается не трогать казённого без крайней нужды, боится за отчётность.
ПЕРВЫЙ. Дурак, думает, за ним придут.
ВОСЬМОЙ. Придут.
ПЕРВЫЙ. Зачем?
ВОСЬМОЙ. Слушок прошёл, люди сигналят наверх, что здесь склады.
ПЕРВЫЙ. Не слышал.
ВОСЬМОЙ. Ну, так ты витаешь в эмпиреях…
ПЕРВЫЙ. Не ври, Восьмой!
ВОСЬМОЙ. Ежели брать его, то здесь.
ПЕРВЫЙ. Брать.
ВОСЬМОЙ. Ты сказал, ты – Первый.
ПЕРВЫЙ. Когда?
ВОСЬМОЙ. Сейчас.
ПЕРВЫЙ. Подготовить всё надо!
ВОСЬМОЙ. Готово. Имей ввиду, у него баба объявилась.
ПЕРВЫЙ. Иди ты!?
ВОСЬМОЙ. Стопудово. Из будущего, прикинь.
ПЕРВЫЙ. Нашла проход, что ли?
ВОСЬМОЙ. Баба – дура, наткнулась на чудо и не поняла. Теперь знает.
ПЕРВЫЙ. А нам-то, что? И её прихватим в наш мир.
ВОСЬМОЙ. Женщина – не наша, с тобой, епархия, особый подход нужен.
ПЕРВЫЙ. Может помешать, согласен. Наведём на неё спецов. А его должны взять мы, я голоден, брат, дьявольски голоден!
ВОСЬМОЙ. Мне ли не знать, сам изнемогаю.
ПЕРВЫЙ. Значит, брать надо, когда один.
ВОСЬМОЙ. Потому и тороплю. Она уже встаёт и прогуливается. Межполовых связей покуда не наблюдалось, так что, покуда они порознь живут.
ПЕРВЫЙ. Живут! Жизнь, жизнь, жизнь человеческая – вот наша главная сыть! И наши могут ненароком пронюхать, что на складах есть дичь. Сейчас – это когда?
ВОСЬМОЙ. Он уже должен выдвинуться. Они там беседы ведут, она – о будущем, он – о душе да о Боге…
ПЕРВЫЙ. Не поминай Господа всуе, ну, его, ещё обратит внимание. Орудия охоты с собой?
ВОСЬМОЙ. Пойдём, покажу, где – что. (Уходит.)
ПЕРВЫЙ. Иду. (Уходит.)

Входит Она.

ОНА. Эй, Безыменец? Ау, ты где? Вот же шустряк, снуёт и снуёт, не углядишь. Пора кончать с его невинностью, мне больше невмоготу. На посту уже, наверное. Если повезёт… нет, на посту он себе не позволит. Ничего, главное, не пропустить момент слабости… любви. Любви, чёрт возьми, любви! (Уходит.)
ВОСЬМОЙ (выглядывая из укрытия). Понял?
ПЕРВЫЙ (выглядывая из укрытия). Яростная плоть. Я всё же рискну потом её умять.
ВОСЬМОЙ. Нам солдата бы смолотить.
ПЕРВЫЙ. И откладывать нельзя. Здесь и сейчас, я сказал. Главное, могильная пыль!
ВОСЬМОЙ. С неё и начинаю. А ты заговаривай. Слышишь?
ПЕРВЫЙ. Идёт. Пыль готовим! (Прячется.)
ВОСЬМОЙ. Не учи отца детей строгать. (Прячется.)

Входит Безыменец.

БЕЗЫМЕНЕЦ. Отдых. (Усаживается.)

Входит Первый. Восьмой пылит из укрытия.

ПЕРВЫЙ. О, номер шестнадцатый, гуляешь?
БЕЗЫМЕНЕЦ. Тебя нет, нежить.
ПЕРВЫЙ. Полегче, можно схлопотать за оскорбление.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Попробуй.
ПЕРВЫЙ. Пулю.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Что за ерунда… пылища такая, полный рот. Я ходил на первый пост, там всё раскурочено взрывом.
ПЕРВЫЙ. Да брось чудить. Доску с надписью «Пост №1» видел?
БЕЗЫМЕНЕЦ. Ну, нет, там полный раскардаш.
ПЕРВЫЙ. Не там смотрел, значит. Пойдём, посмотришь.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Отвали, нечистый. Закляну!
ПЕРВЫЙ. На здоровье.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Слова путаются. Плевать на тебя, не боюсь. Откуда пылюка такая…
ПЕРВЫЙ. Сквозняком принесло. Может, где-то выход на поверхность открылся?

Входит Восьмой.

ВОСЬМОЙ. Вот ты, где, Первый. О, и Шестнадцатый здесь! Так это ты, значит, за Настасью, каку-то, Филиппову, убиваешься на всё подземелье.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Я не убиваюсь!
ПЕРВЫЙ. Ребята, нас трое! Ежели не выпить, оскорбим весь наш великий русский народ. У меня есть.
ВОСЬМОЙ. И у меня было, с собой ли…
БЕЗЫМЕНЕЦ. Я не пью. С нежитью вообще не пригублю даже.
ВОСЬМОЙ. Ты чё такой, Безыменец? Лицо серое-серое, нос заострился. Сердце болит?
БЕЗЫМЕНЕЦ. Хреново что-то.
ПЕРВЫЙ. Ещё бы, кому не заплохеет. Ежели прилетит его Настенька, а до неё добраться разве, что в мечтаниях бесплодных.
ВОСЬМОЙ. Замуровали демоны!
ПЕРВЫЙ. Тоска зелёная… серая взвесь перед глазами… Примем по глотку, полегчает. Ты как?
БЕЗЫМЕНЕЦ. Нет.
ВОСЬМОЙ. Не хочет, зачем силить мужчину. А я буду. А ну, Первый, давай, плещи.
ПЕРВЫЙ. Уже. Ну, за великий народ!
ВОСЬМОЙ. Народ обождёт, куда ему торопиться, выпьем за Настасью Филиппову. Здоровья ей, долгих лет, в окружении деток, родственников, как со своей стороны, так и с мужней, за внучеков и внучечек…
БЕЗЫМЕНЕЦ. Я выпью!
ВОСЬМОЙ. Не пьёшь, зачем начинать.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Тебя не спросил!
ПЕРВЫЙ. Мужчины, не ссорьтесь.
ВОСЬМОЙ. Да ну, сейчас его развезёт, возись с ним потом.
ПЕРВЫЙ. Восьмой, твоё-то какое что! Шестнадцатый, наливать?
БЕЗЫМЕНЕЦ. Однозначно.
ВОСЬМОЙ. Тогда вздрогнем на троих, люблю традиции.
БЕЗЫМЕНЕЦ. За Настеньку. Которая меня ждёт! И дождётся! Потому что я вернусь!
ВОСЬМОЙ. Ну, тады ой.
ПЕРВЫЙ. Вздрогнули.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Да. (Выпивает.)
ПЕРВЫЙ. Ну, как?
БЕЗЫМЕНЕЦ. Нормально. Чё, думаешь, прежде не пробовал? Просто не нравилось.
ПЕРВЫЙ. А теперь?
БЕЗЫМЕНЕЦ. Да вроде ничего.
ВОСЬМОЙ. Ты всерьёз думаешь выбраться?
БЕЗЫМЕНЕЦ. Выбраться – не знаю, завалило знатно, но тут склады же, тыловиков жаба задушит, откопают.
ВОСЬМОЙ. Что-то долго не откапывают.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Месяца два-три прошло, война, то да сё.
ПЕРВЫЙ. Месяца два-три, говоришь?
БЕЗЫМЕНЕЦ. А сколько?
ВОСЬМОЙ. По второй пора, нельзя затягивать, здоровье напряжено в ожидании смазки, как бы не заветрило, не проржавело…
ПЕРВЫЙ. Легко.
БЕЗЫМЕНЕЦ. А сколько прошло, кто знает?
ПЕРВЫЙ. У меня два класса церковно-приходской школы. Начинал, было, отметки ставить, ножом зарубки, а там, как пошёл счёт на сотню, так махнул, и так-то, думаю, не раз сбивался. Вздрогнем.
БЕЗЫМЕНЕЦ. На сотню? Сотня дней – это сколько?
ПЕРВЫЙ. Три с лишним месяца.
ВОСЬМОЙ. Пацаны, выпивка киснет.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Точно. (Выпивает.)
ВОСЬМОЙ. А меня до службы успели окрутить. Ничё так девка попалась, всё у ней при всём, вроде девица, а в постели толковая, аж скулы сводило от изумления, откуда ей такие выверты известны. Подозрительно.
ПЕРВЫЙ. Бабы, они такие, думаешь, что девица, а потом выясняешь, что гулящая-гулящая, как флюгер, какой ветерок ни дунет, так с тем она и сворачивает в лесок или в овражек.
ВОСЬМОЙ. Так я не понял, шестнадцатый, ты венчан с Настасьей или где?
БЕЗЫМЕНЕЦ. Нет.
ВОСЬМОЙ. А…
БЕЗЫМЕНЕЦ. Что «а», что «а»!?
ПЕРВЫЙ. Не кипятись, нормально же…
ВОСЬМОЙ. А она знает, хоть, что у вас, с ней, любовь?
БЕЗЫМЕНЦ. Не твоё дело.
ВОСЬМОЙ. Не знает.
ПЕРВЫЙ. Самое время по третьей накатить. Вздрогнули.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Узнает.
ВОСЬМОЙ. А я подсчёт веду. Ты здесь, Шестнадцатый, не два-три месяца, но ровно три года, сегодня, день в день. Так выпьем же за беспросветную нашу жизнь и вздрогнем!
БЕЗЫМЕНЕЦ. Врёшь!
ПЕРВЫЙ. Да не, Восьмой нас ремесленное кончил, он же из города призвался. Грамотный сукин сын, не то, что мы, с тобой, тёмная деревенщина.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Что ж я, нутром трёх месяцев от трёх лет отличить не могу?
ПЕРВЫЙ. Выходит, нет. Здесь ведь ни ночи, ни дня, ни времени года.
ВОСЬМОЙ. Когда тебя забрили, сколько годов было Настеньке?
БЕЗЫМЕНЕЦ. Отвяжись.
ВОСЬМОЙ. Ну, шестнадцать, не больше. Да?
БЕЗЫМЕНЕЦ. Меньше. Четырнадцать.
ВОСЬМОЙ. Хорошо. Значит, теперь ей семнадцать. Какие родители будут девку кормить до такого возраста? Никакие.
ПЕРВЫЙ. Верняк, замуж отдали.
ВОСЬМОЙ. Там уже дети. И вот тебя откопали, ты возвращаешься. И?
ПЕРВЫЙ. Эй, Шестнадцатый, ты чего?
ВОСЬМОЙ. Говорил же, не надо наливать слабаку.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Слабака нашёл!?
ПЕРВЫЙ. Да не, он не слабак, просто взгрустнулось.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Я просто не могу уяснить про три года. Не врёшь?
ВОСЬМОЙ. А зачем? Пошли ко мне на пост, я тебе все выкладки покажу. Заодно, увидишь, что пост на месте, а я на посту.
ПЕРВЫЙ. И мы точно не нежить, а такие же, как ты.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Как же я без Настеньки.
ПЕРВЫЙ. Нормально, также, как мы, без своих.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Я не могу. Не хочу. Господи, как же мне быть одному!?!
ПЕРВЫЙ. Но мы же как-то тянем лямку. Я дважды хотел повеситься.
ВОСЬМОЙ. А я застрелиться, прямо на посту, чтоб знали.
ПЕРВЫЙ. Если самострел иметь ввиду, то я трижды хотел лишиться жизни. Думаю, однажды не стерплю.
ВОСЬМОЙ. Взять и бросить живых людей в подземелье. Жрачка и шмотки им важнее, взорвали ходы-выходы, чтоб врагу не достались, и нас туда же, в кучу мусора. Так же и женщины, как государство, не тот мужик, так этот, какая разница, кто детей делает, лишь бы достаток в клюве приносил. Зачем такая жизнь, а, ребята? Зачем мы здесь, под землёй, заживо? А подумать, зачем мы там, на земле, замертво.
ПЕРВЫЙ. Я вмажу ещё, да, пожалуй, и застрелюсь.
ВОСЬМОЙ. А что, день в день, очень знаменательно. Готов составить компанию.
БЕЗЫМЕНЕЦ. И я! Можно мне с вами? На троих!
ВОСЬМОЙ. Айда.
ПЕРВЫЙ. Но сначала вмажем.
ВОСЬМОЙ. Теряюсь, за что пить, за жизнь или за смерть?
ПЕРВЫЙ. Кольцуем: за Настеньку; с чего начали.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Не стану я пить за чужую девку. Просто выпьем. (Выпивает.) И споём. (Поёт, танцуя.)
Как задумал сын жени...
Жениться,
Дозволенья стал просить.
Веселый разговор.
Дозволенья стал просить.
«Дозволь, батюшка, жени...
Эх, жениться,
Дозволь взять, кого люблю.
Веселый разговор.
Дозволь взять, кого люблю».
Отец сыну не пове...
Эх, не поверил,
Что на свете есть любовь.
Веселый разговор,
Что на свете есть любовь.
«Все на свете девки ро...
Эх, ровны,
Можно каждую любить.
Веселый разговор.
Можно каждую любить».
Отвернулся сын, запла...
Эх, заплакал,
Отцу слова не сказал.
Веселый разговор.
Отцу слова не сказал.
Взял он саблю, взял он во...
Эх, востру
И зарезал сам себя.
Веселый разговор.
И зарезал сам себя.
Вот тогда отец пове...
Эх, поверил,
Что на свете есть любовь.
Веселый разговор.
Что на свете есть любовь. (Падает, заснув.)
ПЕРВЫЙ. Спёкся.
ВОСЬМОЙ. Готов!
ПЕРВЫЙ. А ты столько ловушек заготовил…
ВОСЬМОЙ. Старался. Трупная жидкость оказалась смертельным аргументом.
ПЕРВЫЙ. Ну, всё, он мой.
ВОСЬМОЙ. Шестнадцатый – моя работа, он – мой.
ПЕРВЫЙ. В сторонку, жлобёнок, я – Первый.
ВОСЬМОЙ. Ну, нет, жлобяра, ты без меня никакушеньки с ним не справился бы.
ПЕРВЫЙ. А ну, Восьмой, сплюнул отсюдова в очередь!
ВОСЬМОЙ. Сплюну – захлебнёшься.
ПЕРВЫЙ. Сучок ты мамкин, брысь!
ВОСЬМОЙ. Только держись.

Первый и Восьмой бьются. Входит Она.

ОНА. Спит! Ничего себе. Вот уж верно, солдат спит, служба идёт. Что с ним… Эй, Безыменец… эй! Умер, что ли…
ВОСЬМОЙ. Она!
ПЕРВЫЙ. Я боюсь.
ВОСЬМОЙ. Два живых человека!
ПЕРВЫЙ. Может, паутинкой?
ВОСЬМОЙ. Какой?
ПЕРВЫЙ. Покрывалом. Метнись!
ВОСЬМОЙ. Сам метнись!
ПЕРВЫЙ. Я не гордый. Сей момент! (Убегает.)
ОНА (теребит Безыменца). Едва дышит. Боец, очнись! Рядовой Безыменец, подъём! Безыменец, караул!
БЕЗЫМЕНЕЦ (очнувшись). Я – Безыменец.
ОНА. Что с тобой? На тебе лица нет.
БЕЗЫМЕНЕЦ. В караул! На пост. Винтарь, где?
ОНА. Да вот же.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Бегом на пост! (Убегает.)
ПЕРВЫЙ (выбегает из укрытия, с покрывалом). Держи паутинку. Цепляй другой край!
ВОСЬМОЙ. Кто так кидает, криворукий!
ПЕРВЫЙ. Поднимай, набрасываем уже!
ВОСЬМОЙ. Промахнулся.
ПЕРВЫЙ. Криворукий!
ВОСЬМОЙ. Я-то?
ПЕРВЫЙ. Ты-то.
ОНА. Что с ним… А винтовку-то не взял! Что творится… (Убегает, подхватив винтовку.)
ВОСЬМОЙ. И что теперь?
ПЕРВЫЙ. За ними!
ВОСЬМОЙ. За мной! Ой.
ПЕРВЫЙ. Что с тобой?
ВОСЬМОЙ. Ноги отваливаются…
ПЕРВЫЙ. У меня – руки…
ВОСЬМОЙ. Она меня не трогала.
ПЕРВЫЙ. И меня.
ВОСЬМОЙ. Чем ты бился со мной?
ПЕРВЫЙ. А ты? Исчезаю…
ВОСЬМОЙ. И я… и я…


СЦЕНА 14. Склад. Безыменец встаёт с лежанки.

БЕЗЫМЕНЕЦ. Хорош, солдат, валяться в углу, небось человек, не мусор. Где одежда… Ишь ты, новьё зарядила. Разорение складу. А, может, так и надо, ежели тебя в расход пустили, так хотя бы не как свинью.

Входит Она.

ОНА. Рано! Встаёшь рано.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Мне лучше знать.
ОНА. Надеюсь, на пост сегодня не встанешь?
БЕЗЫМЕНЕЦ. А что.
ОНА. Побереги себя.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Зачем.
ОНА. Что с тобой произошло? У тебя был такой вид, как не знаю, что! Будто мумия.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Кто?
ОНА. Забальзамированный покойник в серых бинтах.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Не было бинтов.
ОНА. Я – про мумию, а не про тебя, ты был просто похож и не покойник, почти.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Чёрт знает. Видения дикие налетели. Вроде бы с нежитью выпивал, хотел вместе с ними самоубиться, потом девки крашенные, растрёпанные, с губами до пояса, с сиськами наперевес пляски устроили, целоваться лезли, а я чуял, что они меня сожрать хотят. А ещё они мне сказали, что я здесь уже три года. Три года! Не верю. Слава Богу, Настенька явилась, разогнала нечисть, я и очнулся.
ОНА. Какая, нафиг, Настенька, это я пришла вовремя, тебя в чувство привела, а ты на пост побежал, я – за тобой, винтовку твою притащила. Не помнишь?
БЕЗЫМЕНЕЦ. Помню. Только она была Настасья.
ОНА. Вот и спасай мужиков, не то, что любви, простой благодарности не получишь.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Любви ей… ты вообще думай, что говоришь.
ОНА. Я думаю! Я не только думаю, я вся, со всем своим организмом завалена одними лишь думами о тебе!
БЕЗЫМЕНЕЦ. Дура, что ли.
ОНА. Объясни, почему ты не хочешь меня взять?
БЕЗЫМЕНЕЦ. Куда?
ОНА. Блин, в постель! Хватит придуряться. Я же не слепая, ты меня хочешь!
БЕЗЫМЕНЕЦ. Ну, да.
ОНА. Так вот она – я, согласная!
БЕЗЫМЕНЕЦ. Не, не-не-не, я Настеньку люблю.
ОНА. Да куда она денется! Будет тебе твоя Настенька, когда выберешься из-под земли, тут-то её нет, тут я!
БЕЗЫМЕНЕЦ. Не, не-не-не, я Настеньку люблю.
ОНА. Говорил уже! Слышала!
БЕЗЫМЕНЕЦ. Подумай, что из этого выйдет. Как жить дальше, бесстыжему и тебе, из будущего.
ОНА. Дальше - как дальше, будет, что будет, жить надо сегодня, любить…
БЕЗЫМЕНЕЦ. Про завтра подумай.
ОНА. Завтра будет завтра, его вообще может не быть. А ну, раздевайся! А вот и я…
БЕЗЫМЕНЕЦ. Не смей.
ОНА. Что?
БЕЗЫМЕНЕЦ. Я на пост пошёл, служба есть служба. А ты собирай манатки.
ОНА. Что!?
БЕЗЫМЕНЕЦ. Уходи. Нечего тебе здесь делать. Тебя никто не закапывал нарочно и службу ты не несёшь, а вот мне мешаешь. Хочешь, провожу до первой отметки, покушать в дорогу соберу, да ты и сама знаешь, где что взять.
ОНА. Милый, любимый…
БЕЗЫМЕНЕЦ. Не морочь голову! Возвращайся к себе. Ни мне, ни себе не морочь. Нехорошо это всё так-то. Грех. (Уходит.)
ОНА. Убить гада… и никто не узнает. А узнают, суд меня оправдает! Убью, точно убью. Надо уходить, от греха подальше. Зачем он мне! Мужлан, невежа. Подавись ты своим достоинством, и честью вдобавок! (Уходит.)


СЦЕНА 15. Склад. Безыменец стоит у отметки на стене, с узелком. Входит Она, с рюкзаком.

БЕЗЫМЕНЕЦ. Прости.
ОНА. Пойдём со мной. Я же рассказывала тебе историю нашей страны, после пятнадцатого года: кровавые революции, людоедские репрессии, немотивированные войны… Зачем тебе это? У нас уже давно мир.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Ой ли.
ОНА. Ты про «Крым наш»? Да ладно, всё срастётся, обошлось же без войны.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Я думал. Понял, что ты рассказала историю державы, а человеческая история другая, она моя, я должен её прожить, как Бог управит.
ОНА. Ты необыкновенный дурак!
БЕЗЫМЕНЕЦ. Дураками жизнь кормится, пусть себе, ей нужнее. В вашем времени наших хватает, проживёте как-нибудь, без меня. Вот, покушать собрал, не знаешь ведь, как сложится.
ОНА. Хочу остаться.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Сегодня хочешь, здесь и сейчас. А завтра, там, чего захочется?
ОНА. Того же!
БЕЗЫМЕНЕЦ. Ты не знаешь.
ОНА. Если что, я вернусь.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Прощай.
ОНА. А, может, на прощанье соединимся!?
БЕЗЫМЕНЕЦ. Ступай уже.
ОНА. Поцелуй хотя бы!
БЕЗЫМЕНЕЦ. Как там у вас любят говорить: в следующей жизни.
ОНА. Да провались ты, кретин!
БЕЗЫМЕНЕЦ. Три года, как провалился.
ОНА. Люблю тебя, дурачина. Будь. Не забуду. (Уходит.)
БЕЗЫМЕНЕЦ. Отметку стереть. (Стирает.) Водой надо или керосином. Все отметки стереть. Ничего не было, никого. Морок, один морок. Забыть! Сходить за тряпкой с водой. Пройти весь её путь. Или хотя бы проход завалить. Эх, девица… чудо… чудо… чудо.


СЦЕНА 16. Полковник сидит на бревне полосы препятствий, с гитарой.

ПОЛКОВНИК (напевает).
«Друг друга нам с тобой не надо
в грядущем дне
сегодня мы с тобой отрада
тебе и мне
звезде когда-то надо падать
куда-то там
а нам с тобою завтра падать
ко всем чертям»…

Подбегает Роман.

РОМАН. Пан полковник…
ПОЛКОВНИК. Такой романс испортил!
РОМАН. Виноват…
ПОЛКОВНИК. Ваш рекорд, пан лейтенант, на этой полосе препятствий до сих пор держится. Превосходно. Доброволец. Патриот. При этом, мозги у вас на месте, что удивляет, радует, хотя и настораживает, но разборка – дело времени. Разберусь. Присаживайтесь, Цироцки, давайте без церемоний. По-русски. Я хоть и чистокровный шляхтич, а служил российскому императору. Потому и прихожу ежедневно на стадион, тренирую туловище, чтобы не стать русским генералом, чванливым, узколобым имперцем. А ведь было время, когда поляки на Москве правили. А их Великий Пётр гордился кафтаном с плеча нашего короля, который надоумил сексуально озабоченного сопляка сделать императором. И царя Василия взяли в плен и водили на поводке по улицам польской столицы. Ведь вы, хоть и наш, пан Цироцкий, но лишь по отцу, которого никогда не знали. Гитару прихватываю, в перерыве между комплексами физических упражнений, душу тренирую, а, главное, интеллект. Да, лейтенант, польский офицер обязан быть разносторонне развитым. Как думаете, отчего развалилась Речь Посполитая? Не стесняйтесь.
РОМАН. Короля не выбирать надо, а родить.
ПОЛКОВНИК. Вот романс сочинил. Была у меня давняя любовь, Богумила. Дальняя родственница, к слову, вашего отца. Отчего он умер?
РОМАН. Его расстреляли за неповиновение проезжему русскому офицеру.
ПОЛКОВНИК. Точнее сказать, пристрелили, как безродного шелудивого польского пса… пся крэв. Однако же, осталось от него молодой вдове наследство не только в виде сына, но также хутора, что неподалёку от крепости Осовец. Великой крепости. Учили вас истории?
РОМАН. Так точно.
ПОЛКОВНИК. Вот и доложите мне о своей малой родине, об Осовце.
РОМАН. Крепость Осовец – русская опорная крепость, возведённая на реке Бобры у местечка Осовице. С одна тысяча семьсот девяносто пятого по одна тысяча девятьсот восемнадцатый годы эта территория входила в состав Российской Империи. Крепость была построена с целью обороны района, который имел стратегическое значение, так как именно среди него пролегал в этой области путь из Восточной Пруссии и Австрии в западные районы Российской Империи. В одна тысяча девятьсот пятнадцатом году мир с восхищением взирал на оборону Осовца. По замыслу командования армии крепость должна была продержаться сорок восемь часов, но она продержалась полгода. К августу одна тысяча девятьсот пятнадцатого года в связи с общими изменениями на фронте, стратегическая необходимость в обороне крепости потеряла смысл. Поэтому командование русской армии приняло решение прекратить оборону крепости и эвакуировать её гарнизон. Всё, что невозможно было вывезти, а также уцелевшие укрепления были взорваны сапёрами. Известность крепости принесла атака мертвецов царской армии, когда убитые пущенным газом, русские вдруг восстали и пошли в атаку.
ПОЛКОВНИК. Думаете, русским есть, чем гордиться?
РОМАН. Их вопрос, я – поляк. Продолжать?
ПОЛКОВНИК. Общая история мне известна. Их вопросы нас тоже должны занимать, знание врага – основа победы. Вы мне лучше расскажи про своего отчима, фельдфебеля Есипова.
РОМАН. Что интересует вас конкретно, пан полковник?
ПОЛКОВНИК. Как вы с матерью нашли его, тяжелораненного, на поле боя, как выходили, выкормили, сделали хозяином хутора. Всё. Но самое главное то, что он рассказывал вам о своей службе во время осады Осовца.
РОМАН. С чего начать?
ПОЛКОВНИК. Верно ли, что Есипов служил в конвойном взводе?
РОМАН. Так точно.
ПОЛКОВНИК. Упоминал ли он о подземном интендантском складе?
РОМАН. Да.
ПОЛКОВНИК. И указывал его местонахождение?
РОМАН. Никак нет. О складе при мне он заикнулся случайно, однажды, но прервался, сказав, что это – военная тайна. Я тогда был маленьким.
ПОЛКОВНИК. Главное, пан Цироцкий, не то, что сказал ваш отчим, а то, что он знает. И заставить его поделиться этими знаниями со мной, как с уполномоченным представителем польского правительства, наша с вами задача. Или есть возражения?
РОМАН. Никак нет.
ПОЛКОВНИК. Я так и думал. Вопросы?
РОМАН. Откуда вам известно о моей семье?
ПОЛКОВНИК. Я – офицер контрразведки генерального штаба. Польша – юное государство и ради его становления и укрепления нам, его подданным, приходится идти не только на круглосуточный труд, но даже на жертвы в личной жизни. Вас переведут в моё подразделение. Но придётся пройти полугодичные курсы контрразедывательной подготовки. Изолировано от внешнего мира. Совет: особо уделите внимание работе с ножом. Решайте сами: да – нет. Минута на размышление. А я пока, таки, допою.
«Оставь мне душу ненароком
уберегу
но стать твоим кровавым стоком
я не смогу
тебе из клюквенного сока
варганю кровь
из очень клюквенного сока
любовь любовь!»
Пан лейтенант?
РОМАН. Пан полковник.
ПОЛКОВНИК. Готовы?
РОМАН. Готов.
ПОЛКОВНИК. Ступайте в расположение, соберите вещи, за вами приедут.
РОМАН. Есть. (Уходит.)
ПОЛКОВНИК (напевает).
«Оставь мне душу в сбереженье
и уходи
верши круженье и крушенье
и пропади
а наше краткое сближенье
ты позабудь
оставь мне тихое скольженье
куда-нибудь»…


Действие 3


СЦЕНА 15. Хутор. В хлеву, привязанный к перекладине, Есипов едва жив от избиений. Из клетей доносятся голоса свиней, коровы, коз, птицы. Входит Агния.

АГНИЯ. Матерь Божья, Сергей! На дыбе!
ЕСИПОВ. Ничего… ничего.

Входят Роман и Полковник

РОМАН. Так и не признался?
АГНИЯ. Скажи им, скажи…
ПОЛКОВНИК. Надо менять дознавателя, так не годится. Даю вам последний шанс, Есипов, или ты переступишь черту. Твоя семья – жена, дети, будут расстреляны. Как пособники врага государства, московитского шпиона. Капрал Цироцкий, вы будете стрелять из своего пистолета или возьмёте винтовку?
АГНИЯ. Сынок!?
ПОЛКОВНИК. Начнём с вашей супруги. Приступайте, Цироцкий.
РОМАН. Я…
ПОЛКОВНИК. Приступайте.
РОМАН. Пан полковник…
ПОЛКОВНИК. Оружие к бою, лейтенант!
ЕСИПОВ. Полковник, сейчас не война.
ПОЛКОВНИК. У каждого рода войск своя война, Сергей Порфирьевич. Цироцкий, видит Бог, ещё мгновение и вы тоже станете членом семьи врага народа.
АГНИЯ. Нет, пан полковник! Не стреляйте в сына, не надо! Лучше – меня.
ПОЛКОВНИК. Согласен – лучше. Оружие – к бою, пан лейтенант.
РОМАН. Это же мама моя…
ПОЛКОВНИК. Цельсь.
РОМАН. Пан полковник!
ПОЛКОВНИК. Ещё раз, в последний: цельс.
РОМАН. Есть. (Достаёт пистолет.)
АГНИЯ. Что ж, да будет так. Сынок, не промахнись.
ЕСИПОВ. Рома! Не надо. Я скажу.
ПОЛКОВНИК. Мне мало сказать, вы должны указать место.
ЕСИПОВ. Укажу.
ПОЛКОВНИК. Подследственного привести в божеский вид, через час выдвигаемся. Командуйте, пан капрал, командуйте. (уходит)
АГНИЯ. Серёжа, не шевелись, я развяжу! Что стоишь, Ромка, помогай.
ЕСИПОВ. Где дети?
АГНИЯ. В надёжном месте.
РОМАН. Я видел, как они убегали в лес.
АГНИЯ. Что ж не пристрелил!? А ну, дай что-то срезать верёвки, не развязать.
РОМАН. Не зря я его ношу с собой все годы.
ЕСИПОВ. А, трофейный… тот самый.
РОМАН. На, мама, сама с ним разберись, мне плохо. Простите меня! (уходит)
ЕСИПОВ. Похоже, не врёт газета про гражданскую войну. Вот она, какая.
АГНИЯ. Здесь не Россия.
ЕСИПОВ. Россия везде, где была империя, от неё не убежать, не скрыться, её надо просто уничтожить… империю.
АГНИЯ. Мой сын чуть не расстрелял мать! Никогда не забуду.
ЕСИПОВ. Нет, родная, нет, он не стал бы.
АГНИЯ. Стал бы, я видела его глаза. Он ведь и тогда, под Осовцом, хотел тебя прирезать этим самым ножом.
ЕСИПОВ. Ромка хотел стрелять в полковника, я видел, как он поднимает пистолет, потому и крикнул, что всё скажу. Или получилась бы гора трупов. А так все живы, все при своём, а склады… чёрт с ней, с присягой, царя нет, империи нет, России нет… есть мы, люди-человеки, и мы просто будем жить на земле.


СЦЕНА 16. Склад. Пост №16.

БЕЗЫМЕНЕЦ. Представляешь, Настенька? Я совсем оказываюсь и не один даже. Иду сегодня на пост заступать, а там маленький крысёныш… симпомпонистый такой. И ведь не сожратый, главно-дело. А я скучал. Правда-правда. Так скучал, что говорить перестал, думал, что разучился, сил же пробовать не находилось. А зачем, думал, раз, никого живого вокруг. Крысобой-то мой всех крыс поразогнал, и сам пропал. Может, помер. Месяц – ни души, другой. И тут – этот, мелкий такой, шмакодявчик. Ну, я ему обрадовался, мол, далеко не уходи. Я караул отстою, ты приходи. Обещаю, от Крысоедыча прикрою, если тот живой, конечно. А сейчас давай отсюда, не мешай мне службу нести. Мне ведь по уставу с посторонними разговаривать не положено. Иди. И он пошёл. С пониманием оказалась животина! А что, Настёна, разве я тебе не рассказывал про чудище поганое, что вырастил? Надо же, как давно мы не слышались. А не виделись-то сколько! Поймал тогда десяток крыс, забросил их в ящик, как собирался, и запер. Через неделю, что ли, может, две подхожу, осторожно справляюсь, мол, эй, Крысобойчик, ты там один остался, или кого ещё не сожрал? А там такая здоровая скотина, размером с хорошую собачку сидит. Ага, и один. Ну, я ему, мол, извини, Крысодище, проверочка, на тебе ещё сородича. Подбросил, значит, крысу, слышу там заёрзали. хотел отойти, и вдруг тишина. Ну, думаю, не может же быть, чтоб уже. Гля – ого, а там он один! Ай, да бестию я выпестовал. Ну, тогда что ж, пустил на волю. Беги, говорю, жри своих в полное наше с тобой удовольствие! Заслал, короче диверсанта в расположение врага. А он так неспешно выбрался из ящика и пошёл себе, задом покачивает, такая цаца… Иду я наутро с обходом. Что такое, думаю, не то? Потом понимаю, за полчаса ни одной крысы не встретил! Я им, мол, эй, вы, гады скотские, где все пропали? Без вас даже скучно как-то. Гля, Крысоедыч мимо мелкой рысью такой дефилирует. Я ему, мол, здорово, господин Крысищин, ты что их всех перевёл, что ли? Он так останавливается и зырк мне глаза в глаза. Что там у него в крысоедских его размышлениях шевелиться, я же не понимаю, может, кровожадное что. Ну, я ему со всем уважительным отношением в голосе продолжаю, мол, ничего-ничего, продолжайте бесчинствовать, я не возражаю. Так и остался я один, ни единой живой души рядом, кроме тебя, Анастасия Владимировна, единственная, кто меня ни за что не оставляет, ни на одно мгновение, ни даже на коротенькое самое дыхание. О! Пришёл! Извини, Настёна, ещё поговорим. Эй, крысёныш, пошли уже обедать, потом твой выводок проведаем, чтоб знали. Славно, что вы есть, выжили от крысоедыча. Не дай Бог, ежели какому человеку в голову придёт сотворить такого человекоедыча. Что ж будет на земле. Не, я про своего Крысищина рассказывать не стану, а Настенька – могила, она про наше с ней никому не гу-гу, я знаю. Хорошо доживём наш век, Крысёныш, а!? И мирно, и не скучно. Сколько ещё, Бог знает…


СЦЕНА 17. Лагерь. Около палатки, Полковник сидит в раскладном кресле, рядом с ним Есипов, пьют кофе с булочками.

ПОЛКОВНИК. Я тоже служил российскому государю, Есипов. Был штабс-капитаном армейской контрразведки. Мы все здесь, военные и гражданские, все были подданные его величества московита. Что поделать, такие были обстоятельства. Человек должен приспосабливаться, чтобы выжить. Теперь царя нет. Империи тоже нет. Это не измена, не предательство, это объективные обстоятельства, которые выше человеческих возможностей. Другое дело, что ты – не поляк, а русский, но тут тоже есть различные толкования. И вообще, Есипов, никто толком не знает, кто мы, откуда и зачем. Веруй в Бога, доверяй государству, люби семью. Я думаю, что семья и есть национальность каждого человека. А ведь мы с вашим московским палачом России поляком Феликсом Дзержинским из одного Ошмянского уезда, Виленской губернии. Вот он теперь Российскую империю перемалывает, а я строю новую страну. Так же и покойный вурдалак Ленин с шелудивым псом Керенским в детстве дружили, а их отцы были чуть не друзья. А получились врагами.

Вбегает Роман.

РОМАН. Там человек! Человек там! Он мне сказал: «Стой, кто идёт»! По-русски сказал! На складе – часовой!
ПОЛКОВНИК. Цироцкий! Вы спятили? Что вы порешь чушь, как будто месяц пили беспробудно до зелёных чёртиков!
РОМАН. Я вообще не пью, ни грамма.
ЕСИПОВ. Девять лет прошло… не может быть.
РОМАН. Говорил один голос.
ЕСИПОВ. Ну, пусть говорит один, было-то шестнадцать постовых.
ПОЛКОВНИК. Говорите.
ЕСИПОВ. Меня поздно поставили в известность. Я побежал к сапёрам, чтобы задержать взрыв. На складе оставался караул.
ПОЛКОВНИК. То есть, там может кто-то быть на самом деле? А вы, значит, сбежали, Цироцкий, с испугу. Молчите, я вас понимаю, лейтенант. Знаете ли, друзья мои, этот часовой или часовые… конечно, достоин восхищения, я согласен с тем, что он – идеальный солдат, но девять лет в подземелье! Подземный солдат… невероятно. Я убеждён, что где-то в чём-то он всё равно сумасшедший, и не уверен, что он воспримет военного другой страны как друга, а не как врага.
ЕСИПОВ. Тем более, что другой такой страны девять лет назад ещё не было.
ПОЛКОВНИК. Нужен профессиональный переговорщик, свяжусь с Варшавой.
ЕСИПОВ. Разрешите мне, пан полковник.
ПОЛКОВНИК. Мне такая простая естественная мысль даже в ум не пришла! Ведь верно, если там – не призрак, не привидение, ни какой-нибудь другой морок, то ведь вы – его командир. Хорошо, ступайте.
РОМАН. Пан полковник, мне стыдно за случайную, обычно несвойственную мне трусость, разрешите сопровождать отчима.
ПОЛКОВНИК. Нет, лейтенант, останетесь здесь. Подобные переговоры – вещь чрезвычайно интимная, там нет места третьему, или это может обернуться Армагеддоном.
ЕСИПОВ. Благодарю, для меня это важно – всё же сменить караул. (Уходит.)
ПОЛКОВНИК. Цироцкий, ступайте за ним до крайней черты возможного. Доложите весь разговор в подробностях. Бегом.
РОМАН. Есть!  (Убегает.)
ПОЛКОВНИК. Матерь Божья, что творится. Не нравится мне, не нравится.


СЦЕНА 18. Склад. У выступа стоит Безыменец, с винтовкой. Входит Есипов.

БЕЗЫМЕНЕЦ. Стой. Кто идёт?
ЕСИПОВ. Лампа погасла, сейчас зажгу.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Ни шагу вперёд.
ЕСИПОВ. Я – начальник караула, фельдфебель Есипов.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Фельдфебель…
ЕСИПОВ. А ты кто? От, чёрт, лампа не зажигается. А, есть, горит. Где ты?
БЕЗЫМЕНЕЦ. Ну, раз вы тот самый наш Есипов, должны знать часового поста за номером шестнадцать.
ЕСИПОВ. Видишь меня, солдат?
БЕЗЫМЕНЕЦ. Мне света лампы уже не надо.
ЕСИПОВ. Ты хоть знаешь, какой сейчас год?
БЕЗЫМЕНЕЦ. Никак нет.
ЕСИПОВ. Одна тысяча девятьсот двадцать четвёртый.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Не понял.
ЕСИПОВ. Ты здесь, под землёй, девять лет.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Девять… Господи.
ЕСИПОВ. Как ты выжил?
БЕЗЫМЕНЕЦ. Как моя фамилия?
ЕСИПОВ. Запамятовал. Ты один?
БЕЗЫМЕНЕЦ. Неважно. Устав караульной службы помнишь? С часовым на посту разговаривать не положено.
ЕСИПОВ. Но ты-то меня узнаёшь?
БЕЗЫМЕНЕЦ. Какая разница. Ты в гражданской одежде, меня не помнишь. Шагай отсюда, не-то стрелять буду.
ЕСИПОВ. С ума-то не сходи, служивый! Война давно кончилась. И Российской Империи давно нет.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Нет?
ЕСИПОВ. Ты с этим проклятым складом находишься на территории Польской Республики. Понимаешь? Здесь уже не Россия, здесь другое государство.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Другое.
ЕСИПОВ. Ты с чистой совестью можешь оставить пост и отправляться домой. Что ты молчишь? Ты меня слышишь? Ты здесь?
БЕЗЫМЕНЕЦ. Брешешь.
ЕСИПОВ. Вот тебе крест честной православный!
БЕЗЫМЕНЕЦ. Польша теперь не Россия?
ЕСИПОВ. Так точно.
БЕЗЫМЕНЕЦ. А вы, господин фельдфебель? Что вы делаете на чужой территории? Чего молчите? Сам-то, спрашиваю, как здесь?
ЕСИПОВ. Меня тогда тяжело ранило во время последнего боя. Местная хуторянка выходила. Вдова. Теперь у нас семья, дети.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Значит, ты здесь, а Россия – там. Ладно, всяко бывает. А зачем ты рассказал полякам про склад? Это же военная тайна. Имени своего подчинённого не помнишь, а где склад не забыл. И привёл сюда врага.
ЕСИПОВ. Мы с ними не воюем.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Так ты русский или поляк?
ЕСИПОВ. Русский. Но польский подданный.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Не понимаю, всё равно получается, что ты нарушил присягу. Предательство, господин фельдфебель.
ЕСИПОВ. За девять лет, что ты здесь торчишь, мир перевернулся, стал совсем другим. Царя со всей семьёй новая российская власть расстреляла. Столица теперь не Санкт-Петербург, а Москва. Могу рассказать подробнее. Будешь слушать?
БЕЗЫМЕНЕЦ. Нет.
ЕСИПОВ. Почему!
БЕЗЫМЕНЕЦ. Не хочу.
ЕСИПОВ. Могу я на тебя хоть посмотреть?
БЕЗЫМЕНЕЦ. Нет. Меня на мякине не проведёшь. Ты продал военную тайну, а уж меня-то ни за понюшку табаку сдашь. Шагай отсюда, командир, я – солдат, а не торгаш.
ЕСИПОВ. Ты прав, сволочь. Раньше я сам так сказал бы, как ты. Но теперь я не смог поступить по-другому.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Мог. Человек всё может. Если мог раньше, значит, мог и теперь. С тобой всё ясно, променял воинскую честь на хуторские харчи.
ЕСИПОВ. Умён больно!
БЕЗЫМЕНЕЦ. Может, и дурак, необыкновенный дурак, да только пост не оставил и совесть моя при мне, и честь.
ЕСИПОВ. Д ты тут сильно-то из себя героя не строй. Ты хоть задумывался над тем, что охраняешь? Это же не знамя, не оружие, это жратва, тряпки, предметы быта. Ты – не военный, Безыменец, ты – охранник на рынке! Вот так.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Зато не торгаш, я – часовой, где прикажут, там и воюю. Да, поневоле, но праведно, «от и до». Я – русский человек, мне без командира быть нельзя. За моё Отечество, за русского бога, и хрен с ней, с личной жизнью. Шагом марш отсюда, хуторянин, не то, ей-богу, стрельну.
ЕСИПОВ. Гляди, не промахнись! Лампу-то я погасил.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Первый выстрел – предупредительный. Для примера грохну лампу. (Стреляет.)
ЕСИПОВ. Матьтвоюеди! Попал! И правда во тьме видит. А я смерти не боюсь, стреляй и в меня!
БЕЗЫМЕНЕЦ. Смерти он не боится.  Чего ж тогда здесь толчёшься, господин фельдфебель, такой живой и жирный, с хутором в придачу. Всё! Разговор кончен. Патронов на предателя тратить не стану. Я и так в два прыжка могу оказаться за твоей спиной и глотку перерезать.  Да я не мясник. Зато могу крыс моих натравить, вот уж достойная смерть для воина. Слышишь, пищат рядом с тобой?
ЕСИПОВ. Слышу.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Шагом марш отсюда.
ЕСИПОВ. Как же имя твоё?
БЕЗЫМЕНЕЦ. Пошёл!
ЕСИПОВ. Прости, солдат! Прости…
БЕЗЫМЕНЕЦ. Стыдоба. Эй, крысёныши, проводите господина подлеца фельдфебеля на выход. А у меня обед. Что такое? Кто здесь ещё?

Из тьмы входит Роман.

РОМАН. Я. Лейтенант польской армии Роман Цироцкий. По приказу моего командира сопровождал вашего бывшего командира.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Слышу акцент?
РОМАН. Я – поляк.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Да, прежде такого обмундирования я не видывал. Значит, то, что рассказал Есипов, правда.
РОМАН. Да. И вы оба не заметили, что Есипов назвал вас, пан часовой, по фамилии. Ваша фамилия – Безыменец?
БЕЗЫМЕНЕЦ. Так точно.
ЕСИПОВ. Чёрт, ну, конечно!
БЕЗЫМЕНЕЦ. Эй, поляк, Есипов сообщил, что за девять лет мир перевернулся.
РОМАН. Хотите поговорить об этом?
БЕЗЫМЕНЕЦ. Нет, мне говорить не о чем. Я хочу послушать. Расскажете?
РОМАН. Конечно.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Есипов, а ты ступай, ради Бога.
ЕСИПОВ. Есть, солдат. Слушаюсь. Скажи хоть, ты один выжил?
БЕЗЫМЕНЕЦ. Да.
ЕСИПОВ. Как же в одиночку-то девять лет!?
БЕЗЫМЕНЕЦ. Да не было одиночки. Всегда не один, то крысы, то нежить, то думы. Думы, так вообще не оставляют. Разве можно быть одному с самим с собой, не, никак.
ЕСИПОВ. Не дури, Безыменец, выходи на свет божий. (Уходит.)
РОМАН. Рассказывать?
БЕЗЫМЕНЕЦ. Иди за мной, присядем, ноги не те. (Уходит.)
РОМАН. Ещё бы… (Уходит за Безыменцем.)


СЦЕНА 19. Лагерь.

ПОЛКОВНИК (прохаживается около палатки). Мы здесь не на пикнике! Связь должна работать каждую секунду. Одной линии мало, должна быть резервная. Мало двух, тяните ещё пять, но чтоб работало!

Входит Есипов.

ЕСИПОВ. Господин полковник…
ПОЛКОВНИК. Господин Есипов, где вы ходите. Извините, я злюсь. Нет связи с кабинетом министров, пся крев! На линии у них, видите ли, где-то обрыв. Ну, так что, Сергей Порфирьевич?
ЕСИПОВ. Часовой меня послал. На все четыре стороны. Сказал, что я – предатель, и отказался слушаться. Но там оказался Рома. Ваш лейтенант Цироцкий. Они беседуют.
ПОЛКОВНИК. Хорошо хоть так. Часовой один выжил?
ЕСИПОВ. Так точно. Рядовой Безыменец, заступил на пост номер шестнадцать.
ПОЛКОВНИК. Твой номер шестнадцатый. Так мне когда-то на задании сказал мой фельдфебель. Я только призвался, а он старый, опытный. Я попытался что-то там скомандовать, а он меня заткнул. Обстановка боевая, погубил бы я всех со своими теоретическими познаниями в тактике. Так и сказал: отвали, твой номер шестнадцатый. Я потом искал ответа, что значит эта фраза год, наверное. Фельдфебеля-то моего в том бою убило.
ЕСИПОВ. Библейскую версию знаю. Официально апостолов было двенадцать, но кроме них были ещё трое человек, также принявших свою судьбу «на крестах», Дисмас, Гестас и Варраван, их посчитали равноапостольными. Только номер шестнадцать обозначает в этом случае осла, он же оказался предвестником появления мессии для людей.
ПОЛКОВНИК. Ишь ты, не слышал! Но мне представляется единственно верной бильярдная теория. В пуле классического русского бильярда, будь то «Пирамида» или «Американка», всего шестнадцать шаров: одна чёрная восьмёрка, четырнадцать цветных и один белый. Только вот нумерация кончается на номере пятнадцать? То есть, шестнадцатого номера нет, не обозначено, но шестнадцатый шар есть это белый, «биток». Биток предназначен только для того, чтобы им отыгрывать другие шары. При этом сам по себе в лузу он попасть не должен, иначе будет засчитан «фол».
ЕСИПОВ. То есть, он вроде бы есть и нужен для игры, однако в общем счёте партии не учитывается. Одно слово: биток.
ПОЛКОВНИК. Что ж, пан Есипов, вы свободны, возвращайтесь к семье. Правительство Польши выражает вам благодарность.
ЕСИПОВ. Можете передать ему, господин полковник, что я тоже его благодарю за науку, и выражаю уверенность, что оно не оставит без внимания моих сирот. (Обхватывает Полковника.)
ПОЛКОВНИК. Что!? Вы меня задушите! Не ломайте руку! Мой пистолет!
ЕСИПОВ. А эта благодарность, пан полковник, лично вам, в вашу челюсть. (Бьёт Полковника.)
ПОЛКОВНИК. Ох. (Падает без чувств.)

Входит Роман.

РОМАН. Что такое!?
ЕСИПОВ. Часовой прав, сынок, променял я русскую честь на хуторские харчи. Настоящий солдат должен был сделать это девять лет назад. Прощай. (Идёт прочь.)
РОМАН. Отец!
ЕСИПОВ. Прости. Агнешке скажи, что любил. (Уходит за палатку.)
ПОЛКОВНИК (очнувшись). Не ожидал.

Доносится выстрел.

РОМАН. Я – мигом! (Убегает за палатку, возвращается.) Застрелился.
ПОЛКОВНИК. Из моего пистолета…
РОМАН. Принести?
ПОЛКОВНИК. Нет.
РОМАН. Я говорил с часовым.
ПОЛКОВНИК. В палатку, за мной.
РОМАН. Виноват, пан полковник! После подземелья предпочитаю обходиться без стен.
ПОЛКОВНИК. Хорошо. Только кратко. Набегут сейчас.
РОМАН. Часовой сказал, что оставить пост может только по команде разводящего или лично государя-императора. Но когда выслушал мой рассказ о том, что произошло на земле за девять лет, согласился подчиниться официальному распоряжению Президента Польши.
ПОЛКОВНИК. Вот ещё. Это подземный русский червь сожрёт нас своими дурацкими выходками. Впрочем, я и так всё решил. Возвращайся к нему и аккуратно, без шума, прирежь.
РОМАН. Героя!?
ПОЛКОВНИК. Лейтенант! Твой номер шестнадцатый, понял!
РОМАН. Номер?
ПОЛКОВНИК. Я приказал, ты исполнил, повторения хутора впредь быть не может. Уяснил?
РОМАН. Так точно. Второго хутора не будет. Моя страна юная и чистая, нечего её макать в имперскую грязь, полковник. (Убивает Полковника ножом по горлу.) Ляжешь рядом с Есиповым, и пусть попробуют разобраться, поехали. Что значит: твой номер шестнадцатый… (Утаскивает тело Полковника за палатку.)


СЦЕНА 20. Склад.

БЕЗЫМЕНЕЦ. Ну, приняли на посошок, пацанва крысиная, и будет. По сапогам бархоткой пройтись. Прочитать вам ещё раз телеграмму Президента? Хорошо, не буду. Мол, надо же, служить государству, которого уже семь лет, как нету. Девять лет под землёй, пацанва, девять лет. Не понимает, разве, что я родине служил, деду, мамаше, всем нашим деревенским, колодцу, что над Марьиным родником папаша строил. Даже не верится, я скоро снова всех увижу. Как там моя Настасья… обрадуется, нет ли. А знаете, чего я вам не говорил? Вспомнил девицу ту, из будущего. Она же мне всё рассказала, что вспомнила, и до нынешнего года всё так и сбылось. Как можно было такое допустить, не понимаю. Всё вроде верно, сказано – исполнено, есть хозяева, есть работники, но как-то всё не по-людски. А ведь дальше будет ещё и по-скотски. Хочу ли я себе такой будущей жизни? Не хочу. Остаться здесь, с вами, не дадут, выковыряют, как сорняк, ради еды и тряпок, одного человека стереть в пыль не жалко, да хоть бы и сотню. Кто войны-то устраивает, да они же, те, чья еда и чьи тряпки. И хочется посмотреть, конечно, и видеть не желаю. А ведь ещё и жить как-то надо. Зачем… Я вот здесь девять лет положил. И пользы, ежели было, так только для вас, да и то, не лез бы со своим уставом в ваш монастырь, всё было бы у вас нормально, без меня. Без меня все могут быть, и всё. Кроме меня самого.

 Входит Роман.

РОМАН. Пан часовой! Это я, лейтенант Цироцкий.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Иду! Ну, я пошёл. Как я смотрюсь? Правильно, как русский солдат. Прощайте, крысёныши, не всё было плохо. Живите, не тужите. Прощай и ты, земля, спасибо за приют. Если так же будет после смерти, я смерти перечить не стану. Ну, пошёл я на солнышко любоваться. Пока, крысиный край, меня люди ждут. Вон оно, солнце вдали, светит, родимое. (Проходит.)
РОМАН. С возвращением на землю, пан солдат.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Здравия желаем.
РОМАН. Медицина настаивает, чтобы вы надели на глаза повязку. Из тьмы в свет переход опасный.
БЕЗЫМЕНЕЦ. А повязка есть?
РОМАН. Так точно.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Если есть, вяжите. Жалко, ничего не увижу.
РОМАН. Насмотритесь ещё. Вы просто невероятны: одеты с иголочки, побриты, сапоги блестят, винтовка, как я понимаю в норме.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Винтовочка тем более в порядке. А зачем столько солдат на выходе, под арест меня, что ли? Чего смешного.
РОМАН. Да Бог с вами! Наоборот, вас ждёт торжественная встреча. Как написано в вечерних газетах всего мира: «Учитесь мужеству у русского героя». Не поверите, сюда прибыли даже американские журналисты.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Журналисты – это что?
РОМАН. Не торопитесь, узнаете.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Это в каком же месте я – герой? Так нельзя, господин лейтенант. Я не пойду, неудобно мне, нашли героя. Останусь до ночи, чтоб никому глаза не мозолить.
РОМАН. Ради Бога! Наш президент распорядился о вашем чествовании на государственном уровне. Польша чествует простого русского человека – это дорогого стоит.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Ну, да…
РОМАН. Идём?
БЕЗЫМЕНЕЦ. Неловко всё одно. Да ладно, люди ждут. Глаза-то всё равно завязаны, не так совестно будет.
РОМАН. Ну, с Богом?
БЕЗЫМЕНЕЦ. Мамочки родные… ага.
РОМАН. Шагом марш.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Ать-два… ать-два… ох. Виноват, задохнулся.
РОМАН. Ничего, постоим. Переведите дух.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Свежий воздух… гул какой-то…
РОМАН. Это люди.
БЕЗЫМЕНЕЦ. И много народу?
РОМАН. Может быть, тысяча.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Матьтвоюеди!
РОМАН. Ну, продолжаем движение?
БЕЗЫМЕНЕЦ. Сей секунд, господин лейтенант. Сей секунд. Меня, кажется, зовут.
РОМАН. Кто?
БЕЗЫМЕНЕЦ. Кто-то уже вошёл на склад из ваших?
РОМАН. Нет.
БЕЗЫМЕНЕЦ. Чего ж они так психуют, как будто их пришли убивать.
РОМАН. Кто психует?
БЕЗЫМЕНЕЦ. Да крысёныши мои, кто ж ещё-то!
РОМАН. Мы не можем вернуться, потом, попозже. А крысёныши ваши просто нервничают, прощаясь навсегда. Люди же вас уже увидели,  приветствуют…
БЕЗЫМЕНЕЦ. Знаете, что, не хочу я никого видеть. Только на солнышко гляну.
РОМАН. Не снимайте повязку!
БЕЗЫМЕНЕЦ (сорвав повязку, делает шаг вперёд). Ох, красота какая… Больно мне… больнооо…