Глава 49. Поэтический эксперимент

Когда Камилла открыла глаза, челнок лежал под ночным небом на серебристом песке. Берег светлой дугой огибал водную гладь. Песок сверкал, словно снег на сильном морозе. А над головой блистали большие, как апельсины, звёзды. Казалось, протяни руку и сорвёшь такую пылающую ягоду. Но жителям Королевства не приходилось тянуться, чтобы дотронуться до звёзд,  те сами падали им в руки — созревали и падали. Правда, зрели эти чудесные плоды очень долго. Иногда сотни лет, а иногда тысячи. Иная звезда могла наливаться блеском миллионы лет. Висела на ветке и сверкала, покуда не созреет. Уличных фонарей в этом Королевстве не было. Света Звёздных Деревьев было достаточно.
Нет-нет, звёзды не выращивали на специальных плантациях. Никто не пропалывал звёздные грядки, даже не поливал Звёздные Деревья. У жителей Королевства было достаточно хлопот с падающими кометами, метеорами и астероидами. Звёзды вырастали сами собой, вроде наших лесных орехов или каштанов. А на небе они пылали, словно застывший салют.
Камилла позабыла и про Путь, и про свиток. Впрочем, песок здесь сверкал повсюду, куда ни глянь, и тропинку всё равно невозможно было разглядеть. Вся Луна — один сплошной Путь.
Неподалёку высокий голосок напевал очень странную колыбельную песенку. Сами послушайте:

— Баю-бай, должны все дети ночью петь. Та-ра-ра-ра-рам!
Баю-бай, должны все взрослые храпеть. Ту-ру-ру-ру-рум!
А когда споём все песни, сочиним поинтересней.
Ты не засыпа-а-ай! Баю-бай…

Вы бы смогли спать под такую песенку? А Бернард спал, как ни в чём не бывало. Во сне его хвалили, благодарили, дарили цветы, брали интервью, всячески им восхищались и даже собирались короновать на царство. Медвежонок смущённо раскланивался и застенчиво моргал в предвкушении торжественной церемонии. И вот, в тот самый момент, когда ему на голову должны были возложить корону, знакомый голос позвал:
— Бернард, просыпайся, это же Луна! Луна!
— Ой, ну подумаешь, Луна, — пробурчал медвежонок, подставляя голову под корону. Она вот-вот должна была коснуться его макушки. Но его бесцеремонно встряхнули, и корона превратилась в полбатона, держава — в лейку, скипетр — в зелёный росточек, а королевская камарилья обернулась стайкой пчёл. Королева-Пчёлка прожужжала ему в ухо, что он проспал медовую арену, и Бернард подскочил, как ужаленный. — А? Что? Почему?
— Потому что Луна-а-а, — мечтательно повторила Камилла. — Ты только посмотри, какая красота!
— Э-э-эх, да что там твоя Луна? Я такой сон видел, — недовольно простонал Бернард, потирая глазки. Он потянулся, сладко зевнул, посмотрел вокруг и вдруг заорёт. —Луна-а-а, ух, ты, Луна-а-а! Честное медвежачье, Луна-а-а!
— Интересно, зачем дорога привела нас сюда? — Камилла раскрыла свиток и прочитала:

«Кто вернёт звезду на небо,
Сбережёт краюху хлеба,
И посмотрит в небосвод,
Тот найдёт!»

— Вернуть на небо Летящую Звезду! — воскликнула Камилла. — Конечно, это лучше всего сделать, когда путешествуешь по Луне. Пойдём!
Она выпрыгнула из лодки на песок. Прыжок получился таким лёгким, что Камилла подумала, не продолжает ли она спать? Её туфельки лишь чуть-чуть коснулись серебристых песчинок, а она поднялась высоко-высоко. Дело в том, что на Луне все предметы значительно легче, чем на Земле. Подпрыгнув снова, она смогла увидеть сад за холмом, откуда доносилась колыбельная. Туда она и направилась.
Они с Бернардом ещё издали разглядели забавную компанию: Лунного Единорога, Горностая и Лунного Кролика. Все они были серебристо-снежные. Камилла немного испугалась — а вдруг на Луне все линяют? Она оглядела себя и Бернарда, но никаких перемен, к счастью, не обнаружила. Вздохнув с облегчением, она отправилась к лунным зверям. Они что-то оживлённо обсуждали.
— Да пел я ему колыбельную, не засыпает он! — объяснял Белый Кролик высоким голоском.
— Ах, временами он бывает так непоседлив, — сетовал Лунный Единорог.
— Надо испытать на нём «Сколько книжек ты прочёл», — деловито предложил Горностай.
— Думаешь, подействует? — с сомнением спросил Кролик.
— На ком бы испробовать? — задумчиво почесал мордочку Горностай.
В этот момент перед ними приземлилась, то есть, простите, прилунились Камилла и Бернард.
— О, как вовремя! — обрадовался Горностай.
Единорог наклонил голову и вежливо спросил:
— Скажите нам, дитя, вы послушный ребёнок?
— М-м-м, я, конечно, стараюсь, — неуверенно начала Камилла, — хотя, папа с мамой, наверное, так не думают. Особенно сейчас, когда меня нет дома, — с тревогой добавила она.
— А вы послушный медвежонок? —  обратился Горностай к Бернарду.
— Я? Послушный? Ещё чего! — вызывающе выкрикнул Бернард. — Да я самый непослушный из всех медвежат на свете!
— То, что надо! — удовлетворённо воскликнул Единорог и спросил. — Не могли бы вы принять участие в небольшом поэтическом эксперименте?
— Нет-нет, не так! Я сейчас покажу, как надо, — прервал его Горностай и, вытянув шею, важно заговорил. — Уважаемые путешественники, мы нижайше просим вас пожертвовать своим предорогущим временем, ибо цель нашего наиважнейшего мероприятия наиблагороднейшая и преважнейшая, поскольку актуальнейшей проблемой определения аспекта современного дискурса, является принцип формирования личности, — он перехватил воздух коротким вздохом и продолжил. — Для этого необходимо восстановить а-а-апокастас… ну, по-научному, целостность концепции, — добавил он, видя недоумение окружающих.
Горностай в совершенстве изучил философский словарь, который однажды попал ему в лапки. Правда, в книжице была лишь та небольшая часть, что начиналась на букву «А», но Горностай думал, что это и есть весь словарь. Впрочем, знаний «на А» вполне хватало, чтобы мастерски поразить воображение собратьев по разуму и погрузить собеседников в долгий гипнотический транс. Вот, сидят, молчат, разинув рты.
— Ну, же, решайтесь, — снисходительно улыбнулся Горностай и продолжил, важно растягивая начальную букву А в сложных научных терминах. — Теория ценностей, или, по-научному, а-а-аксиология, наука серьёзная, и в настоящее время нуждается в вашем активнейшем участии, ибо в контексте наиважнейших обстоятельств…
— Хорошо-хорошо, — перебил Бернард. — Мы согласны, если это ненадолго. Валяёте, читайте ваши стишки.
Горностай возмущённо захлопал глазками, но тут же гордо повернулся к Единорогу.
— Учис-с-сь, — после этого он велел Кролику читать стихотворение. Кролик почесал за ушком и принялся декламировать:

— Кролик-сын к отцу пришёл
И спросил крольчонок:
— Сколько книжек ты прочёл
По сей день с пелёнок?
Кролик-папа покряхтел
И признался сыну:
— Прочитал буквально всё.
Понял — половину.
Я одну нашёл мораль,
И скажу я, кроха:
Быть хорошим нелегко,
Но плохим быть — плохо!

— Ну, как? — все внимательно посмотрели на испытуемых. — Полегче?
— Что полегче? — хором спросили Камилла с Бернардом.
— Быть послушными теперь полегче? — с надеждой спросил Горностай.
— А что, я уже стала послушной?! — удивлённо воскликнула Камилла.
— И я? Я тоже?! — в ужасе вскричал Бернард и протестующе замахал лапками. — Вы не имеете права! Предупреждать надо о побочных эффектах!
— Этот не стал, нисколечко, — отмахнулся Горностай и обратился к Камилле. — Ты послушала очень полезное стихотворение. Разве оно не произвело на тебя никакого впечатления?
— Произвело, — призналась Камилла. — Только не пойму точно, какое. Я же не знала, что послушав стихотворение, сама стану послушной.
— Вы что себе позволяете? — продолжал бунтовать Бернард. — Может, мы не желаем становиться послушными! Может, мы даже совсем наоборот, обожаем быть непослушными!
— Ну вот, — Кролик обиженно надул щёчки, — что я вам говорил? Зря только память напрягал.
— Нет-нет, они явно изменились! — настаивал Горностай. — Несомненно и определённо!
— Всё в надлунном мире меняется, — туманно проговорил Единорог. — Вот только как именно они изменились?
— По-моему, они стали чуточку разумнее, — предположил Горностай и добавил пространно. — Лично на меня стихотворение подействовало крайне благоприятно. А учитывая а-а-антропоцентризм и а-а-апперцепцию субъекта, можно вынести а-а-априорное суждение о том, что…
— Всё! — взвизгнул Кролик и зажал лапками длинные ушки. — Хватит!
— Умолкаю, умолкаю! — обиженно отвернулся Горностай. — Мой разум не в состоянии постичь бесчисленные перипетии ваших заблуждений. Вам не понять а-а-абсолютный а-а-антагонизм моего а-а-абстрактного а-альтруизма, ибо…
— А-а-а! — крикнул Кролик и с яростью швырнул в Горностая камень.
Но то был лунный камень, и он летел с лунной скоростью, то есть, плавно и очень медленно, как воздушный шарик.
— Эксперимент провален, — мрачно подытожил Единорог. — Предлагаю разойтись.
— Правильно, — деловито сказал Горностай, лениво отталкивая только что поплывший по воздуху камень. — Предлагаю собраться завтра в это же время для проведения более точной и совершенной экспертизы, которая будет учитывать состояние вегетативной системы индивидуума, чтобы не допустить а-а-антиномию в формировании вашего представления об а-а-архетипе.
— У-у-у! — взвыл Кролик.
Горностай замолчал, оскорблённо надув щёчки, и все медленно разошлись, разлетелись и распрыгались в разные стороны.
— Подождите! — крикнула Камилла. — А как же мне вернуть звезду на небо?
Но звери её уже не слышали. На Луне стоит отвернуться от человека, и ты его уже не слышишь. Наши герои остались одни. Но не прошло и полминуты, как рядом с Камиллой колыхнулся жасминовый куст, и кто-то тихо поинтересовался детским голосом:
— Они ушли?