Сундучья охота

Сундучья охота

Давно, еще в тринадцатом веке, в маленьком германском городке, где жили и правили сытые бюргеры, случилось нашествие крыс. Поначалу борьба с этим бедствием шла с переменным успехом. Но потом грызуны стали одолевать. И тогда бюргеры бросили клич: вознаградим всякого, кто порадеет за наше спокойствие.
Не сразу, но явился в город некий человек, пообещавший выручить из беды. Был он неприятного, даже отвратного вида, и внешность его могла навести на размышления. Если б горожане не были столь озабочены, они бы сообразили, что перед ними дьявол. Однако было не до размышлений. Да и просил спаситель золота не более того, что сможет унести. Вроде и не много за такую-то услугу, — решили бюргеры и согласились.
Человек заиграл на старинной медной дудочке, и его музыка возымела немедленное действие. Крысы последовали за обладателем чудного инструмента. А тот привел их к реке, сел в лодку и отчалил. Ну, а крысы все шли и шли на звук дудочки. Не могли остановиться.
«Так просто?» Бюргеры не были бы таковыми, если бы не обманули своего спасителя. Вместо золота сунули ему кошель с серебряными монетами. Да и то после долгой торговли. Но он и спорил… не слишком. Странный.
Странный человек ушел. Но в один из следующих дней вернулся, заиграл на своей дудочке разные веселые мелодии, и все дети городка последовали за ним. Больше их не видели. Такая вот легенда. В чем мораль? А что мораль? Сказано ведь — легенда.
…Вечером накануне выхода в море кораблей Камчатской военно-морской флотилии мимо КПП по пирсу к своим «коробкам» гуськом движутся чуть сгорбленные силуэты. То мичманы и младшие офицеры под полой форменных плащей несут замотанные в сукно «тулки», «ижевки» и «зауэры».
Уже заправились на недолгий поход корабли водой и топливом, загружен боезапас, отдыхает перед завтрашним выходом в море личный состав. И только слышно, как вахтенные у трапа, кутаясь в брезентовые балахоны, пытаясь изображать отдание чести ступающим по трапу, переговариваются меж собой, стоит очередному задержавшемуся на берегу скрыться за дверью на непрерывной палубе:
— По мне бы, так и не следовало тревожить дежурного звонком из-за «сундука». Подумаешь… Правильно говорят: уж лучше иметь дочь — проститутку, чем сына — мичмана, — гундосит засопливевший вахтенный.
— Вернее не скажешь, — соглашается вахтенный с соседнего корабля.
Но вот последний из опоздавших мичманов поднимается по трапу, неся на плече укутанное в тряпку пятизарядное ружье. В другой его руке увесистый мешок. И тут вахтенный дерзит:
— Че так поздно, та-ащ мичман? С минуты на минуту карабель в моря выходит…
— Отставить брехню, старший матрос. Должен бы сообразить: патрончики заряжал, патрончики! — мичман торопится и вскоре исчезает за дверью.
В три часа ночи на кораблях сыграли «К бою и походу приготовиться», а в четыре флотилия, разом снявшись, кильватерной группой — строем друг за другом — отправилась выполнять задачу.
Май. Вовсю светит солнце. Ключевская сопка в снегу, шапка ее мерцает, словно хорошо глазированный и напудренный торт от бликов свечей. Корабли, тараня блинчатый лед, на среднем ходу идут и идут в космической тишине. Кое-где попадаются ледовые глыбы, их принесло с севера течением и ветром, и почти каждая обжита тюленями или морскими котиками. Рядом снуют вездесущие касатки, режут угловатыми плавниками воду возле льдин в надежде на поживу. Иную из животин касаткам удается подстеречь или столкнуть в воду. И тогда без вариантов: жертвы верещат, пытаясь вырваться, однако недолго. Гигантских черно-белых «рыб» тотчас становится больше, они рвут друг у друга добычу, и вода на некоторое время окрашивается алым.
Тем временем мимо кораблей «на бреющем», едва не касаясь мачты и фальштрубы, словно рои, пролетают табунки птиц. Здесь и утки, и какая-та пернатая мелочь, и временами гуси, из уже распавшихся на отдельные пары табунов.
К обеду строго выстроенная корабельная группа рассредоточилась. Иных уже почти не видно — тех, что на дуге горизонта. Других не видно вовсе. А по трансляции звучит то ли команда, то ли призыв: «К разврату приготовиться!»
И вот тут «сундуки» забегали, засуетились. Устремившись из нижних надстроек по трапам вверх, они на ходу сбрасывают с ружей чехлы и собирают их, у каждого за спиной рюкзак с боезапасом и полный патронташ на поясе. Иные, особенно нетерпеливые, загоняют патроны в стволы уже внизу, только ступив на нижнюю балясину трапа, ведущего на ростры. И остается непонятным, как в этом бедламе, в предтече «разврата», обходится без жертв. Такая истерика!
На корме по бортам готовы команды матросов с сачками на длинных шестах. Корабль медленно движется, чертя ломаную линию. А наверху, на баке и рострах, уже началась пальба. Трансляцию забывают выключить, потому далеко слышна сильно искаженная громкоговорителем речь с мостика управляющего «развратом» — помощника командира:
— Стрелять только по серьезным целям! Бакланов, лысух, топорков, крохалей и прочую рыбоедную вонючую дрянь не брать! Эй, на корме, почему гуся не подобрали?! Не достали они… Машинное! Оба назад! Правый борт, на корме, если еще раз не успеете за моим гусем, командир вам на берегу распишет пульку по пять суток на синий нос. Своим ходом погребете у меня за гусями! — В динамиках слышны суета и звуки сдвигаемых наполненных стаканов, добрый мужицкий кряк, задорная матерщина и смех.
Уже время обеда, и по трансляции дана соответствующая команда. Но куда там! Ведь для стрелков это главный день года, и в кают-компании мичманов зря томятся борщ и разносолы…
На верхней палубе, как и положено, король всегда один. Там правит удивительно востроглазый, расчетливый, дьявольски меткий стрелок — мичман Бут. Он так лупит из немецкой пятизарядки, что специально выделенный ему в помощники матросик едва поспевает.
— Три «четырехнолевых»! — командует мичман. В три секунды досылает патроны в магазин, дергает затвор, изготавливается, неотрывно глядя на летящий вблизи табунок. Тот не успевает увернуться, и три гуся безвольно падают слева по носу. Маневр корабля, и ютовые с сачками докладывают: «Три гуся на корме!». С мостика слышна благодарственная брань управляющего «развратом»
— Два с «троечкой»! — командует Бут. И через полминуты с кормы пошел доклад — «Подняли двух кряковых».
— Повтори три «четырехнолевых». Нет! Четыре! Успею…
Подбор четырех гусей от Бута потребовал маневра с отработкой главными двигателями назад. Битую птицу, преодолевшую к летовьям полную опасностей дорогу в пять тысяч верст, напрочь истрепавшую крылья и имеющую жалкий вид, поднимают на борт. В ходовой рубке и на мостике в честь Бута звучат здравицы и сдвигаются стаканы. Словно бы там главные лица остались довольны тем, что на тотализаторе поставили куда надо.
— Дай три «троешных»!
И снова успех. Однако подносчик патронов суетится, не успевает и сетует: заряжал бы, что ли, сразу пять. Однако Бут знает: отстрелять по подлетающему табунку все пять — без проблем, однако тогда он просто не успеет дослать патроны в обойму. А три — в самый раз. И вот две утки падают рядом под борт, а третья, ударившись о палубу, лопается, словно переспелый арбуз, и истекает… Матросы тотчас бросают растерзанную утку за борт, а лужу замывают из пожарного рукава. Палуба опять чиста, будто минуту назад не произошло убийство птицы, не долетевшей до места гнездования считанные километры.
Шабаш продолжается пару-тройку часов, и зрителей становится все меньше. Только когда битой птицы накидали в пластиковые бочки доверху, пальба понемногу стихает. Собрав гильзы, в очередь идут обедать стрелки. И лишь Бут остается. Только он коротко, одним-двумя патронами отстреливается по целям. На корме категорически не успевают, с мостика над «развратом» контроля нет, и Бут недоволен, что шоу так быстро, на его взгляд, окончилось. Птицы валит все больше и больше. Надстройка и палуба корабля в пятнах и размывах крови, антуражем здорово напоминает мясокомбинат.
Чтобы подогреть интерес к шоу, Бут просит у командира автомат из оружейной пирамиды, рассчитывая взять морского котика или даже сивуча, если повезет. Поиск объекта недолог, с мостика увидели льдину. Корабль делает галс, подставляет борт, на котором король — Бут, вот она, льдина, и на ней две морские животины. Короткая очередь — один готов. Конвульсируя, морской котик соскальзывает в воду, а команда на корме не успевает зацепить багром за его гуттаперчевое, словно из скользкой резины, тело, и оно медленно тонет. В чистой воде хорошо видно, как подстреленный котик, слабея, не борясь, уходит в глубину.
Сооруженной из тонкого троса петлей шестую или седьмую, совершенно ни для чего не пригодную в корабельных условиях, тварь все же удается зацепить, завести кран-балку и вытащить наверх. На палубе тотчас образовалась лужа крови и розовой слизи… Боцман принялся орать на сгрудившихся на корме, в немом волнении взиравших на эту сцену, на не ведомую прежде, зверушку. Боцман продолжает орать: «Загадили, падлы, весь карабель, а мыла на базе третий месяц не дают».
Божью тварь, от греха, столкнули с кормы. До дна шесть километров, и в кубриках во время послеобеденного отдыха матросы обсуждали важное — успеет ли туша приземлиться за два часа — до построения на работы. Производили расчеты на полях газеты. Потом спорили — верен ли расчет.
Назавтра корабли, собранные волей командующего в заданной точке, выстроились в длинную, на добрый десяток миль шеренгу и пытались выполнить вполне конкретную задачу. Необходимо попасть из наличных артиллерийских средств по запущенной с подлодки крылатой ракете, летящей параллельно шеренге на минимальной высоте.
По первым трем ракетам комендоры всех кораблей из автоматических скорострельных пушек отстрелялись, что называется, в белый свет как в копеечку. Четвертую кто-то умудрился зацепить, и с именинника, — кажется, с большого противолодочного — от эйфории стали пускать ракетницы счастья — кому-то отломится десять суток без дороги, а кому-то и досрочная звезда на погоны. Тем временем пятая ракета…
Мичман Бут сидел на дежурстве в рубке машинного отделения и скучал. После волнений, связанных с большой охотой, «немного ныло в грудях». Позднее в экипаже, в дивизионе, да что там — на всей флотилии говорили: мол, Бут предчувствовал нечто, жаловался на сердце. Но это вряд ли. Как говорил один поэт: «был он доморощенный философ», — это да. Но выглядел мичман в тот день вполне здоровым, как нормальный, взращенный на барабуле, буряке, сале, фруктах от пуза и грецких орехах, хохол. А что до каких-либо стенаний, угрызений совести, тем паче сердечных болей или там роковых предчувствий — не в тот адрес. Это было видно уже по тому, как отрывался на верхней палубе накануне. Закончил с последним патроном.
…Наверху палили из пушек, и корпус корабля слегка подрагивал. Несмотря на достаточно высокую для срочников цену — десять суток отпуска без дороги, — сроду комендоры с тральщиков не попадали по этой чертовой ракете. Не ожидали такого и в этот раз: ветерок ерошил море, и небольшой корабль изрядно качало.
В ходовой рубке подметили, что корабль помалу дрейфует, и совсем в нежелательную сторону — к трассе ракет. После некоторого раздумья — у него тоже ныло в грудях после вчерашнего — командир дал команду подработать обеими машинами назад, чтобы остаться в общем строю.
Но в рубке машинного отделения говел на дежурстве Бут. А в грудях у него после вчерашнего все еще ныло. И вообще, был он чуть-чуть философ.
…Пятая ракета прошила тральщик насквозь и ушла дальше, даже не качнув оперением стабилизатора. Убило всего одного человека. От него просто ничего не осталось, будто и не было вовсе. Только начищенная и смазанная пятизарядка в углу рубки, масло в пластиковом баллончике, пипетка, ружейный шомпол, кусок плотного галаночного сукна да изрядно истоптанные, однако до блеска надраенные форменные ботинки намекали на то, что мичман-то, скорее всего, был. И был он аккуратист.
С известной долей безразличия к судьбе человека, какое зачастую бытует в сугубо мужских коллективах, где много людей временных, в экипаже решили: «Бута забрали «наверх» — порасспросить за грехи».
Так что случилось на самом деле? Может, действительно, в городок к военным морякам заглянул дудочник в черном плаще с красным подбоем?

1999 г.