Порог

ПОРОГ

ПРОЛОГ
     В Книге Притчей говорится, что Господь ненавидит семь вещей, в которых под номером четыре записано: «Сердце, кующее злые замыслы». Православная церковь оставила этот смертный грех также под номером четыре, поясняя словом «Гнев». Моя сестра не сумела обуздать своё озлобленное сердце, и возврата в этот солнечный мир для неё не существует, потому что Божий суд самый справедливый. Мирослава лежит в могиле под тяжёлой гранитной плитой, где господствует мрак. Она умерла и похоронена. В июле, в день её рождения, могила покрывается ковром из белых ромашек...

***
Сегодня я должна переступить порог,
Чтоб вечности познать покой.
Но держит за подол столь мерзостный порок,
Что под запретом свечка и слова "за упокой".


 


МИРОСЛАВА
     Она стоит по ту сторону огромного, во всю стену, зеркала в длинном платье из креп-жоржета вишнёвого цвета. Ткань красивыми складками струится вдоль тела до самого пола, выгодно подчёркивая высокую грудь и крутые бёдра.
     Внешность у отражения замечательная: статная фигура, правильные черты лица, гордо посаженная голова, которую украшает коса ярко-золотого цвета - она крупной короной искусно уложена, слегка нависая над высоким чистым лбом. Никаких дорогих украшений, кроме простенького кулончика из бирюзы в форме капельки на серебряной цепочке. Это подарок отца на шестнадцатилетие. Бирюза оправлена в серебряную же окантовку, на которой еле заметна гравировка "Да минуют мою дочь зло, обман и потери".
     Она не мигая смотрит прямо в глубину моей души, и ласковый укор льётся из её огромных глаз насыщенного серого цвета. Конечно, он предназначен мне. Она моё второе "я".   Это та вторая половинка моего сердца, которая не озлобилась, не зачерствела, не утратила любви и мягкости тогда, когда первая превратилась в камень ненависти, и никакие силы не смогут растопить этот камень, превратить его в мягкие, тёплые кусочки ваты. Её и меня зовут Мирослава.

ЗАЗЕРКАЛЬЕ
    
     - Слав! Славка...- донёсся с улицы еле слышный голос.
     Мирослава выглянула в окно - конечно, по Игорю можно часы сверять. Забравшись на подоконник и высунув светловолосую голову в форточку, девочка громко спросила:
     - Чего тебе?
     - На улицу выйдешь?
     - Не знаю, мама ещё с работы не пришла. А что?
     - Сбор у нас...
     - Да ну? Есть повод?
     - Есть. У тебя час в запасе.
     - Буду.
     Спрыгнув на пол, Мирослава быстро пробежалась по многочисленным комнатам. Надо успеть. Пропылесосила пол, перемыла посуду, "не забыв" кастрюли и сковороды, вынесла мусор, заплела туго косу и закрепила её на затылке под бейсболкой, натянула спортивные штаны и стала готовить мамины любимые сырные лепёшки с начинкой - знала, чем задобрить.
     - Это чем у нас так вкусно пахнет? - раздался из прихожей радостный женский голос. - Да неужели?- Софья Михайловна вошла на кухню. - Сознавайся, дочь моя, что опять натворила?
     - Ты что, мам? Ничего не натворила, - перевернула Мирослава на сковороде очередную порцию золотистых сырников.
     - Не успела, значит, - откусила мать кусочек лепёшки. - Всё ещё впереди, значит. Ну-ну...
     - Вот чего ты опять начинаешь, а? Накаркаешь ещё!
     - Господи, и где ты выражения такие находишь? - "накаркаешь"! Совсем распоясалась.
     - Это не я распоясалась, это мой возраст такой распоясанный. А ты должна к нему относиться терпимо-снисходительно - так утверждает педагогика.
     - Славка, ты дождёшься у меня! Я пошлю педагогику ко всем чертям и всыплю тебе ремня по непедагогическому месту!
     - Да за что, мам?
     - А вот "ни за что". Для профилактики... Ты куда, дочь моя?
      - Нельзя спрашивать "куда": дорогу "закудыкаешь". Меня Игорёша ждёт, - поставила на стол лепёшки Мирослава. - Вкусные?
     - М-м-м-м...очень. Не задерживайся.
***
     У Славы переходный возраст - всего четырнадцать. Она утверждает своё право на самостоятельность, при этом оставаясь очень шумной, озорной девчонкой. Софью Михайловну частенько вызывают в школу по поводу её невысоких учебных достижений и даже участия в мальчишечьих драках.
     - Софья Михайловна, неужели вы не можете повлиять на дочь, ведь вы такой успешный и требовательный руководитель... - каждую неделю выговаривала матери Мирославы классная руководительница Елизавета Михеевна, которую Славка дома звала классной мучительницей. - Слава, простите, Мирослава, дерзит, оговаривается, задаёт учителям каверзные и провокационные вопросы. Может быть, вызвать для беседы отца?
     - Вы же знаете, Елизавета Михеевна, мой косметический салон отнимает очень много времени. Если я ослаблю контроль за работой коллектива, я потеряю клиентов. Кстати, вчера поступила изумительно хорошая крем-краска для волос вашего типа. Приходите. Мы вас окрасим, пострижём, сделаем масочку для лица, оформим скидочку...помолодеете сразу лет на десять, гарантирую.
     - Правда?.. Как-то неудобно...
     - Ну, что вы, неудобно на потолке спать: одеяло падает. - Софья Михайловна поняла, что Елизавета Михеевна колеблется.
     - Спасибо большое. Обязательно загляну как-нибудь... или... можно на этой неделе?
     - Конечно, конечно. Непременно на этой неделе.
     - Софья Михайловна, думаю, пока отца приглашать не будем - возраст переходный у Славочки, сами понимаете...
     - Я хорошо уяснила, Елизавета Михеевна, что вы грамотный и всё понимающий педагог. Нам с дочерью очень повезло, что именно вы классный руководитель в её классе. Всего доброго. Дверь косметического салона "Радужный" открыта для вас в любое время...
***
     - Доча...
     Мирослава оглянулась на звук родного голоса.
     - Папка! - девушка повисла на шее отца совсем, как в детстве, не заметив, что у того прогнулась спина от её заметно прибавившегося веса за последние два года. - Как я рада тебя видеть! Соскучилась страшно! Ты почему так долго не приходил?
     - Пришлось много работать в последние полгода - торопился... А ты повзрослела, похорошела, моя принцесса. Ну-ка, поворотись...Хороша, просто модель!!! Давай-ка померяемся ростом...ого! Ещё три сантиметра, и ты сравняешься с моим темечком! - Отец заботливо заправил выбившуюся прядь волос за ушко дочери.
     - Скажешь тоже! - отмахнулась та от комплиментов. - Рассказывай: ты всё так же снимаешь комнату? Похудел... Наверное, питаешься плохо. Кто тебе варит, стирает?..
     Вопросы сыпались один за другим, пока не иссякли, и пока Мирослава не уткнулась лбом в плечо улыбающегося мужчины.
     - Папа, мне так одиноко без тебя...
     - Ну что ты, что, радость моя... я тоже очень скучаю. Но сегодня, доченька, я пришёл сказать тебе, что мы... скоро, очень скоро... расстанемся... навсегда. - Видно было, что отец старается подобрать слова для какого-то очень важного сообщения, но так, чтобы не сильно ударить им свою любимицу.
     - Ты куда-то уезжаешь? Куда?
     - Можно и так сказать: уезжаю. А вот куда... - он поднял глаза на дочь и решил говорить так, как всегда разговаривал с нею на очень серьёзные темы. - Слава, ты уже довольно взрослая для того, о чём я тебе сейчас скажу. Я смертельно болен. Доктор отвёл мне жизни семь-девять месяцев... не перебивай! Ты должна быть сильной, стойкой, потому что вся тяжесть моего ухода ляжет на тебя, потому как рядом  никого не будет. Но об этом потом, время ещё есть. Мама не в счёт... А теперь давай поговорим о тебе, моя царевна. Ты помнишь, что совсем скоро тебе стукнет шестнадцать? Я приготовил  подарок, в который вложил всю свою любовь. Я прошу тебя, никогда ни при каких обстоятельствах не расставайся с ним. Он поможет тебе в самые трудные дни и минуты выстоять, не сломаться, моя любовь тебе поможет... Что-то я много говорю... Обещай мне!
     - Да, пап, обещаю...
     - Умница ты моя! - прижал отец голову Мирославы к своей груди. - Не плачь, моя радость, посмотри-ка, что у меня в руках!
     Бирюзовая капелька, оправленная в металл серебристого цвета качалась, как маятник, на длинной серебряной цепочке. "Вот почему отец много работал!" - пронеслось в голове Мирославы.
     - Папочка, я так тебя люблю! - всхлипнула девушка.
     - Ну что ты, что ты... успокойся...- отец, как в детстве, вытирал платком слёзы, непрерывными горошинами катившиеся из глаз Славки, и легонько целовал её влажные щёки.- Ну вот, видишь, нет слёзок, глазки плакать не хотят, и губки уже улыбаются... Доченька, хочу попросить: пожалуйста, ничего не рассказывай маме, не стоит её огорчать... Давай, цепочку застегну... посмотри на меня! Ах ты, моя принцесса! Ну, беги, твой принц уже заждался.
     Отец с ласковой улыбкой легонько подтолкнул дочь к Игорю, который в тревоге почти бежал навстречу подруге детства, а сам, не оглядываясь, ссутулившейся походкой направился в противоположную сторону.

***
     Софье Михайловне показалось, что со дня рождения в поведении дочери что-то изменилось: она стала более спокойной, исчезли резкость и агрессивность, она перестала спорить по пустякам. На вопрос матери, откуда у неё бирюзовое украшение, Мирослава коротко ответила: "Подарок папы".
Софья Михайловна не знала, радоваться ей или насторожиться на перемены в характере девушки.
     С Нового года Мирослава, ничего не объясняя матери, с обеда и до самого вечера стала куда-то исчезать. Соседка по лестничной площадке Матрёна Яковлевна, которую Софья Михайловна часто приглашала вечерком на чай, как-то в очередное чаёвничание авторитетно заявила:
     - Ты, Софьюшка, за дочкой-то приглядела бы - каждый Божий день к ней какой-то парень наведывается.
     - Да Игорь это, дружок её с детства. Я знаю его, хороший паренёк.
     - То-то и оно, что хороший. Хорошие да ласковые очень быстро в постели оказываются. Девка у тебя видная. При богатой матери-то лакомый кусочек. Хап! Была девка, стала бабой.
     - Что вы, Матрёна Яковлевна, мала она ещё для такого, шестнадцать всего исполнилось.
     - Ха,"всего"! Самый сок, Софья, самый сок.
     Как оказалось, заронила-таки Матрёна зерно сомнения в сердце матери, и однажды, когда в половине одиннадцатого ночи дочь вернулась домой, мать встретила её у порога.
     - Ты знаешь, который час?
     - Да, мам, автобус задержался, аж ноги чуть к асфальту не примёрзли. А что? Случилось что-то?
     - И ты ещё спрашиваешь!? ПОКА ещё ничего не случилось, но может случиться!
     - Да что может? Игорь меня до самой двери проводил.
     - Вот именно, Игорь! Сегодня - до двери. А завтра?
     - А что - завтра?
     - А завтра - до кровати! Ты что, действительно наивная или притворяешься?
     - Мама! Говори открыто! Что за манера изъясняться намёками? Я достаточно взрослая, чтобы понять тебя.
     На Софью Михайловну смотрели потемневшие серые глаза, холодные и упрямые. Мирослава поняла, о чём никак не решалась сказать мать, но терпеливо ждала.
     -  Случится то, что ты преждевременно принесёшь в подоле! - уже кричала мать!
     - А если принесу?
     Софья Михайловна в пылу своего гнева не заметила, что дочь снизила голос почти до шёпота, явного признака крайней степени агрессивности.
     - Я выгоню тебя из дому!
     - Как выгнала папу?..- Мирослава аккуратно повесила пальто на плечики и повернулась к матери. -  Чем измеряется твоя любовь, мама? Размерами дохода от твоей парикмахерской? А такие неудачники, как мы с папой, в твою любовь не вписываются?
     - Да как ты смеешь!? - Софья Михайловна с крика перешла на визг.
     - Ты права, мама, я ничего не смею, я материально ещё слишком завишу от тебя. Но, если ты ждёшь моих извинений, ты их не дождёшься!
     Закрывшаяся дверь в комнату Мирославы поставила точку в их разговоре.

***
     - Папа, я принесла тебе кусочек мартовского солнца! - с радостным восклицанием влетела в больничную палату Мирослава, но тут же споткнулась, как будто кто бросил ей под ноги огромный булыжник. Кровать, на которой последний месяц лежал отец, была аккуратно заправлена.
     - Игорь, - растерянно оглянулась девушка, - а где папа?
     Парень стоял, низко опустив голову, стараясь не смотреть подруге в глаза. Он сразу всё понял. В палату вошла нянечка, чтобы забрать из-под кровати утку.
     - Нянюшка Оля, ты не знаешь, почему нет папы? Его перевели в другую палату ?- Мирослава упорно не желала понимать, что отца больше нет, что она никогда больше не увидит его живым.
     - Доченька, разве тебе никто не говорил, что земелюшка притягивает к себе больных раком весной либо осенью? Горемычная ты моя... Ну, иди, иди, тебя доктор ждёт. Игорь, помоги Славушке, помоги, не оставляй её... Видимо, у Петровича, кроме дочери, и не было никого, только о ней и говорил. Идите, Илья Ильич все необходимые документы для похорон вам отдаст.
     Нянечка говорила о случившемся спокойно, ласково, привычно. За много лет работы в онкологическом отделении она всякого насмотрелась, и место боли в душе от каждого ухода больного в мир иной заняло лишь сочувствие родственникам.
     Заведующий отделением Илья Ильич, худенький, суетливый, поминутно поправляя очки, приготовился к встрече с Мирославой основательно: на случай обморока на столе стоял пузырёк с нашатырём. Он заполнил уже все необходимые справки, когда в кабинет вошла внешне спокойная девушка в сопровождении своего неизменного спутника, такого же спокойного, как и она. Приняв из рук доктора файл с документами, Мирослава тихо спросила:
    - Доктор, а куда мне теперь с этими бумагами?
     - Если, кроме вас, у него никого из родственников больше нет, я бы посоветовал обратиться к руководителю предприятия, где он работал. Думаю, вам не откажут в помощи. Да, и не забудьте забрать у старшей медицинской сестры больничный лист. Примите мои искренние соболезнования.
     - Спасибо, Илья Ильич.
     - Ну, что вы, что вы...очень жаль, очень жаль...- Илья Ильич так и не сел на стул, пока дети не вышли в коридор, тихо закрыв за собой дверь кабинета.
     - Игорь, - полными слёз глазами девушка смотрела на паренька,- Игорь, а ведь папа обещал мне сегодня что-то рассказать. Он улыбался и говорил, что я не одна в этом мире. Что бы это могло значить? Может, он имел ввиду маму или намекал на тебя?
     Слёзы ручьём потекли по щекам Мирославы, она зашмыгала носом. Игорь молча достал из кармана носовой платок, усадил её на стул и крепко прижал к себе, без слов дав понять, что отныне он главный мужчина в её жизни.

***    
     Получилось всё так, как и предполагал доктор Илья Ильич:  заведующий авторемонтной мастерской, где давно работал отец Мирославы, выслушав девушку, посокрушался:
     - Жаль. Жаль Ивана Петровича. Хороший был человек, отзывчивый. Да и работник ценный, что уж скрывать. Поможем: и деньгами, и людьми. Ксения Васильевна, - надавил он на кнопочку селекторной связи, - пригласи ко мне нашего общественного босса, пожалуйста... да, прямо сейчас, срочно... Так, детки, - обратился он к сидящим напротив подросткам, - я освобожу от работы на три дня Людмилу Николаевну, она дока в подобных делах, вы уж простите. Она во всём вам поможет - и с оформлением нужных документов, и с финансами, и с похоронным бюро. Опыт у неё в этой сфере большой.
     И действительно, Мирославе почти ничем не пришлось заниматься самой. Деятельная и активно-опытная Людмила Николаевна договорилась, с кем надо, заплатила, кому надо, заказала недорогое кафе для поминок,  просветила Мирославу в вопросах наследования имущества и денежных сбережений отца.
     Накануне похорон, сидя напротив матери за обеденным столом, девушка негромко спросила:
     - Мама, ты пойдёшь завтра проводить папу в последний путь?
     Жевавшая бутерброд во время вопроса, Софья Михайловна не расслышала предпоследнего слова.
     - Он что, собрался куда-то уезжать? Так пусть едет. У меня много запланированных дел на завтра.
     - Мама, что для тебя важнее: сказать папе последнее "прости" или твои нескончаемые дела?
     - Да почему я должна просить у него прощение? С какой такой стати? - искренне удивилась бывшая жена.
     - Ты дура, Софья Михайловна, или ты упорно не желаешь меня слышать? Папа умер!!!
     - А я при чём? - по инерции возмутилась мать, но дошедшая до её сознания неприятная новость заставила женщину резко замолчать. - Умер? Зачем умер?
     - Умирают не зачем, а от чего. Рак у него был. Папа просил тебе не говорить, чтобы не обременять и не огорчать. Продолжал любить, наверное, - усмехнулась Мирослава. - В общем: похороны завтра в четырнадцать часов. Панихида в автомастерской, папу оттуда повезут на кладбище... Скажи мама, - через паузу спросила дочь, - а в твоём сердце есть хоть кусочек места для меня, или в нём безраздельно царит парикмахерская?
     - Салон...- машинально поправила Мирославу Софья Михайловна и вздрогнула от громкого хохота девушки, в одну минуту ставшей непривычно чужой...
***
     - Игорь, ну почему так...- пьяно всхлипывала Славка, - почему она меня не любит?.. Почему для меня нет места в её жизни?... А вот папа всегда меня любил...я по его глазам видела... и некому теперь меня любить... Игорь, мне так плохо...
     - Ну что ты заладила: любит - не любит? Я тебя люблю, успокойся, пожалуйста.
     - И ты меня не любишь, жалеешь только...да, да... не любишь...
     - Ты ещё на ромашке погадай...Сказал же - люблю. Давай-ка ложись,  тебе уснуть надо. Зачем ты пила так много на поминках? Ты же терпеть не можешь водку... Попробовала? Понравилось?
     - Да... пила... нет...не понравилось... такая гадость...
     - Руки подними, я помогу свитер снять...  Ляжешь на моей кровати, а я на диване в гостиной... Как ты носишь такие тугие джинсы? Снять не могу... Всё, спи, алкашка несчастная.
     - Игорь, не уходи, я боюсь спать... ты посиди рядом, пока не усну.
     - Посижу, конечно. Давай, закрывай глазки... баю-баюшки-баю, не ложися на краю...
     - ... придёт серенький волчок и укусит за бочок...хи-хи-хи...А кто это - волчок, а, Игорь?..

***
     Утро для Мирославы наступило рано: первые лучи солнца стеснительно заглядывали сквозь неплотно закрытые ночные шторы. Хотелось пить. Открыв глаза, девушка не сразу поняла, где находится. Сев на кровати, огляделась: музыкальный центр на журнальном столике, гитара на стене рядом с огромным портретом Виктора Цоя - понятно, комната Игоря. Значит, почти дома.
     Осторожно ступая, Мирослава направилась в ванно-туалетную комнату. Из зеркала на неё глянула незнакомая девчонка: мешки под глазами,  покрасневшие веки, тусклый взгляд, растрепавшиеся волосы - фу! Славка показала изображению язык, которое тут же показало свой. Нахалка, ещё и дразнится. Да и пусть, не до неё. Быстро раздевшись и встав под прохладный душ, Мирослава впервые осознала, насколько живительной может быть вода. Жизнь по капельке возвращалась в её тугое и ладное тело. Совсем не болела голова и, почистив пальцем зубы и прополоскав горло, Мирослава так же тихонько, чтобы никого не разбудить, прокралась в комнату, где спала. Девушка слышала, как проснулись родители, как завтракали, как ушли на работу, захлопнув за собой дверь, а она, движимая каким-то пробудившимся в ней древним животным инстинктом, на цыпочках пошла в гостиную, где на диване, по-детски свернувшись калачиком, сладко спал Игорь. Встав на колени, Мирослава легонько поцеловала его в лоб, в щёки, зачем-то понюхала волосы и осмелилась поцеловать в губы. Оказывается, это приятно - целовать того, кто всю твою жизнь находился рядом - и в радости, и в горести, в детских шалостях и играх. Незнакомое доселе чувство вихрем ворвалось в проснувшуюся женскую сущность Мирославы, которого она нисколько не стыдилась и, увидев широко открытые синие глаза любимого, в которых читалось удивление, скинула с себя всю одежду. Через несколько минут в утренней тишине квартиры раздался протяжный, полный боли и наслаждения, стон...
***
     - Мирослава, - строго посмотрела на девушку Софья Михайловна, - ты совсем перестала есть. Что с тобой? Заболела?
     - Не хочется что-то.
     Славка вяло ковырялась вилкой в тарелке с котлетой. Почему-то в последнее время еда не лезла ей в горло.
     - Ты в школьном буфете хоть что-нибудь покупала?
     - Да, беляши.
     - Господи, сколько раз тебе говорить, не покупай ничего мясного и жареного в общепите! Неизвестно, что за мясо кладут в пирожки и на каком масле жарят! Булочек не было что ли?
     - Нет, не было, только чипсы.
     - Ещё не лучше!
     После похорон отца девушка стала немногословной, замкнутой, не вступала в перепалку с матерью. Софья Михайловна успокоилась, и только холодность и равнодушие, поселившиеся в глазах дочери, несколько задевали и раздражали её, привыкшую обращаться с дочерью властно и безапелляционно. Мирослава напрочь вышла из-под её родительского контроля.
     Зазвонил мобильный, новое веяние века, подарок Софьи Михайловны. Глянув на дисплей, Мирослава радостно улыбнулась: Игорь.
     - Да, Игорь... да. я уже выхожу, жди меня на перекрёстке...
     - Слава! - голос матери ещё более построжел, - ты   к выпускным экзаменам готовишься?
     - Да, мама, мы после уроков у Игоря дома занимаемся. Так удобнее.
     Софья Михайловна, подняв глаза от чашки с кофе, зажмурилась от света, исходившего от счастливого лица дочери. Свет первой любви был настолько мощным, что она, не выдержав, опустила голову. Ревность, злая и беспощадная ревность, чёрной змеиной завистью свернулась на её женском сердце.
***
     Мирослава очень скоро поняла, что прокладки для критических дней ей не понадобятся целых девять месяцев. Как ни странно, поганое состояние токсикоза её миновало. Будущее материнство превратило Славку в степенную, статную красавицу. Выражение "выступает будто пава" как нельзя точно подходило к её теперешнему состоянию. Взрослые мужчины невольно задерживали на ней оценивающий взгляд всё чаще и чаще, что не могло не задевать самолюбия Игоря. Славка в ответ на его ворчание звонко смеялась.
     - Вот что ты ворчишь, как старый дед? Пусть смотрят, с меня не убудет, - как-то вечером, сидя во дворе на детской площадке под грибком, сказала Мирослава
     - Не знаю, Славка. Понимаешь такое чувство, что кто-то или что-то хочет отнять тебя у меня. И сразу такая злость появляется, как у волка, который готов драться за свою волчицу насмерть!
     - Дурачок ты, Игорь! Никто меня не отберёт. Вспомни, в первый же день, когда родители привели нас в детский садик, я выбрала тебя сама. С тех самых пор я крепко держу твою ладошку в своей, и ничто не в силах разрубить этот замочек. Я буду твоей волчицей до самых последних дней, не сомневайся. Веришь?.. А теперь пойдём по домам. Завтра последний экзамен, самый нелюбимый - физика...
     Проводив Мирославу до двери, Игорь привлёк девушку к себе.
     - Слав, ты как, не передумала поступать со мной в один институт?
     Заметив грустинку, промелькнувшую в глазах подруги, Игорь насторожился.
     - Что? Передумала?
     - Да нет... Понимаешь, тут...некоторые обстоятельства складываются немного не так, как хотелось бы... Я тебе скажу... на выпускном, потерпи ещё два дня. - И, чмокнув парня в щёку, захлопнула за собой дверь в квартиру.
     Игорь вздохнул. Он знал, если Славка сказала "завтра", раньше, чем послезавтра, от неё не добьёшься ни слова.
***
     Игорь в восхищении смотрел на подругу, спускавшуюся к нему по лестнице: шла Королева в платье из креп-жоржета тёмно-вишнёвого цвета, на фоне которого золотом переливалась коса, короной уложенная вокруг головы. Ему казалось, что Мирослава не просто шагала по ступеням, она плыла по воздуху. Такой красивой на памяти Игоря она не была ещё никогда.
     - Ты давно ждёшь?.. Чего молчишь, будто язык проглотил? - спустившись с последней ступеньки, спросила девушка.
     - Славка, ты такая... такая... - не нашёл парень сразу нужных и подходящих слов.
     - Красивая, ты хотел сказать. - Засмеялась, довольная восхищением Игоря, Мирослава. - Я это знаю. Ты сам говорил, что я, даже лысая, буду для тебя самой красивой. Забыл? Пойдём уже, а то опоздаем.
     Со Славкой явно что-то произошло. Но что?

***
Игорь
     Уже третью ночь подряд Игорь плохо спал. Конечно, как и всякий мужчина, к тому же совсем юный, он совершенно не был готов услышать, что через семь месяцев станет отцом. Вылившееся на его голову ушатом холодной воды известие породило массу вопросов, которые он просто не в силах был решить самостоятельно. Вопрос "как быть с дальнейшей учёбой" ответа не требовал - заочно. Где и кем работать? Где жить? У Мирославы большая квартира, но, зная характер Софьи Михайловны, Игорь понимал, что этот вариант абсолютно не приемлем. Бедная Славка, что ей предстоит выслушать, когда она сообщит матери о том, что та вскоре станет бабушкой!.. Игорь, в какой раз уже за ночь, повернулся на другой бок. Со своими родителями? Мать с отцом будут настаивать на очном обучении сына. Их можно понять: для единственного ребёнка они желают самой лучшей судьбы. Но без Игоря Мирослава жить с ними не будет. Задача одна сложнее другой... Мирославе только семнадцать, она на год моложе, значит, о регистрации брака не может быть и речи... Или может в виде исключения? У кого спросить?..  И зачем так не вовремя умер Иван Петрович, уж он-то точно подсказал бы... Господи, о чём он думает? Смерть всегда приходит не вовремя, если тебе меньше семидесяти... И ещё один никак и никем не объяснимый вопрос не шёл из головы: должен ли мужчина в момент первой близости с любимой женщиной позволить себе поддаться всепоглощающей, безрассудной и безумной страсти, не думая о возможных последствиях?.. Нет, не уснуть сегодня...

Мирослава
     Мирослава спала спокойно. Она всё для себя давно решила: о беременности скажет матери в день своего рождения; Игорь поедет учиться - ребёночку нужен отец с образованием и профессией; побыв дома с крошкой, она устроится на работу нянечкой в детский сад; через год они с Игорем поженятся официально и заживут счастливой семьёй на радость бабушкам и дедушке. Жаль, отец умер рано, не подержав внука на коленях... Под утро Мирославе приснилась мама Софья Михайловна с «хиповой» причёской ярко-розового цвета и грубым макияжем лица привокзальной буфетчицы... К чему бы это?

***
      - С днём рождения, любовь моя!
     На пороге стоял Игорь и протягивал ей огромный букет ромашек.
     - О-о-о-ой! - протянула Мирослава. - Мои любимые!!! Сколько много маленьких радостей! Ты видишь, они улыбаются нам, и у всех нечётное количество лепестков. Хочешь проверить?
     - Не хочу! - довольно улыбнулся Игорь. - Я точно знаю, сколько в каждом цветке лепестков.
     - Ты что, специально считал?
     Мирослава сразу поверила, что каждый лепесток в каждом цветочке оканчивается на слово "любит", иначе и быть не могло: самый родной ей человек не мог допустить, чтобы даже капелька сомнения поселилась в сердце любимой.
     - Сознавайся, во сколько ты лёг спать?.. Ладно, ничего не говори и не стой на пороге, проходи в комнату.
     - А-а-а?..
     - Нет, мама ещё не пришла. Жду с минуты на минуту.
     - Тогда я подарю тебе ещё подарок -  свой самый нежный поцелуй...
     Как оказалось, поцелуев хватило бы на несколько подарков...
     - Слава, - держа руку девушки в своей, тихо произнёс юноша, - мы должны сегодня же обо всём рассказать Софье Михайловне, дольше тянуть нельзя. От её реакции зависит, уезжать мне на учёбу или остаться здесь с тобой. Утром пришёл вызов из института.
     - Конечно, ехать! Какие могут быть сомнения?
     - Славка, мне кажется, ты совершенно не представляешь всей серьёзности создавшегося положения! Ты соображаешь, по сколько нам лет? Ты понимаешь, что мы целиком и полностью зависим от родителей?
     Игорь ходил по комнате взад-вперёд, в волнении потирая руки - он страшился встречи с Софьей Михайловной, совершенно не представляя, какой последует реакция с её стороны на то, что они с Мирославой натворили.  Ответственности он не боялся, его не покидала необъяснимая тревога за девушку.
     - Игорь, а ведь я так и не услышала до сих пор: ты сам-то рад или не рад? Мне очень важно это знать?
     Мирослава настолько была поглощена своим счастливым беременным состоянием, что совсем не обратила внимания на то, как месяц назад воспринял Игорь своё будущее отцовство. Она была абсолютно уверена, что в своих чувствах они идентичны, как однояйцовые близнецы. С внезапно зародившейся тревогой следила она за передвижениями молодого будущего папаши.
     - Я жду ответа на поставленный вопрос!
     Игорь повернулся к Мирославе. Он знал, каким холодным может быть голос любимой, но в данный момент это был не просто голос-холод, а самый настоящий лёд. Перед ним сидела не мягкая и ласковая подруга детства, а величественная Снежная Королева.
     - Родная моя! - опустился он перед нею на колени. - Да я какой уже день представляю себе нашу дочь! Какие у неё крошечные пальчики, как она спит, как лежит у твоей груди, сладко причмокивая, как плачет... Большего счастья я и представить себе не могу! Как ты могла усомниться в моей любви к вам? Но... я боюсь.
     - Почему?
     - Я не знаю, почему страх зажал мою душу в клещи...
     - Почему - дочь?
     - А кто же ещё?
     Игорь непонимающе смотрел на успокоившуюся и порозовевшую Мирославу.
     - Бывает, и сыновья рождаются...
     - Да? Я не знаю, наверное, бывает... Но у нас-то дочь... Конечно, дочь!
     - Чья дочь? У кого дочь? Я чего-то не знаю?
     В дверях стояла Софья Михайловна, которая только что вошла и услышала последние слова Игоря. Она стояла и, улыбаясь, смотрела на молодых людей. Что лукавить, ей нравился друг дочери: верный, надёжный, как  Санчо Панса.
     - Я думала, вы уже стол накрыли к празднику... С днём рождения, дочь моя! Семнадцать лет - какой чудесный возраст! Я и не заметила, как быстро пролетело время! Не успеешь оглянуться, как внуки появятся!..
     Игорь с Мирославой переглянулись: однако бури не будет, а козырная карта сама шла  в руки.
     - Да, мамочка, ты не ошиблась, ровно через пять месяцев ты станешь счастливой бабушкой!
     - Ха-ха-ха! - весело рассмеялась Софья Михайловна. - А мне нравится ваша шутка! Сейчас мы её обмоем вместе с днём рождения. Я "Шампанское" принесла, полусладкое. Вы окончили школу, уже полувзрослые, так что по бокальчику можно.
     - Нет, Софья Михайловна, это не шутка, - встал с дивана Игорь, - так уж получилось, что мы с Мирославой действительно ждём ребёнка... к Новому году...
     В воздухе повисла затяжная пауза. Игорь стоял перед взрослой женщиной, загораживая собой её дочь, готовый на любой выпад и даже физические действия насильственного характера. Софья Михайловна внезапно сильно побледнела, схватилась обеими руками за спинку стоявшего рядом стула и закрыла глаза.
     Игорь инстинктивно крепко сжал руку Мирославы в своей.
     - Получилось, значит... накаркала-таки Матрёна... Счастливая бабушка, говорите... и сорока ещё нет... был когда-то аист, пришёл Дед Мороз...
     Лицо Софьи Михайловны меняло окраску каждые тридцать секунд: бледность закрывали сначала ярко-красные пятна, затем лиловые, под глазами появилась жёлто-зелёная подводка, и снова кожа становилась светло-серого оттенка.
     Молодые люди не поняли, причём аист и Дед Мороз. От вида матери стало страшно, они тесно прижались друг к другу, не зная, что предпринять - на их глазах моложавая красивая женщина превращалась в Мару, богиню зла, гнева и обмана.
     - А ты спросила меня, хочу ли я стать бабушкой!? - глаза Софьи внезапно широко открылись. Злоба и ненависть, долго накапливающиеся внутри, нескончаемым потоком хлынули на Мирославу.
     - Мама...
     - Мама!?.. Семнадцать лет назад твой папаша Ванька не спросил меня, хочу ли я быть мамой чужого ребёнка! Он просто притащил тебя невесть откуда, трёхмесячную и замухрыжечную, в дом и заявил, что его дочь никогда не будет жить в детском доме! А ты не нужна была мне, не нужна!!! Мне было хорошо только с твоим отцом! Я просто смирилась до поры до времени, потому что могла оказаться на улице - у твоего доброго отца было жёсткое сердце, когда дело касалось детей. Ха- ха-ха... Да, я не могла их иметь...не могла...
     Теперь пришла очередь бледнеть Мирославе. Она без сил опустилась на диван, положив правую руку на живот, который чуть-чуть округлился под натянувшимся платьем.
     - Я смотрю: яблочко от "яблоня" недалеко откатилось! Точно так же поставило перед свершившимся фактом! - Софья Михайловна подпёрла руками крутые свои бёдра и язвительно в упор смотрела на падчерицу, стараясь побольнее ударить её под дых тяжеловесно-злыми словами. - Хочу напомнить, дорогая моя Славушка, что ты как бы ещё несовершеннолетняя. По закону тебе не доверят воспитание ребёнка, а это значит, что опекунство будет оформлено на меня, твою маму. А уж я постараюсь сделать всё для того, чтобы твоё дитятко оказалось в детском доме! Тебе не кажется, что таким образом справедливость восторжествует? Согласись, дорогая Снегурочка, что я права? А твоего Деда Мороза я привлеку к суду за совращение несовершеннолетней дочери, и пойдёт наш Игорёк сидеть не на институтскую скамью, а на нары! Ха-ха-ха!.. Ну? Что скажете, Новогодние герои-любовники? И не забывайте, у меня есть деньги и связи, а у вас нет ничего, ничего, ничего!!!
     - Вы ошибаетесь, Софья Михайловна, у нас есть то, чего нет у вас и, к сожалению, уже никогда не будет: молодость, любовь и счастье - наше главное богатство, которое никакими деньгами нельзя оценить. Зависть вас гложет, вот вы и злобствуете. Да, некоторые законы сейчас против нас, но в каждом правиле есть исключения и, надеемся, они работают. Кроме того, я настоятельно советую вам вспомнить о законе "бумеранга" и посмотреть простой детский мультфильм "Золотая антилопа". И потом, мне уже восемнадцать, и я имею полное право быть отцом моего собственного ребёнка.
     Игорь с таким неподдельным сочувствием и жалостью смотрел на несостоявшуюся тёщу, что та невольно опустила глаза долу.
     - Обман...
     - Что ты сказала? - Повернулся Игорь к Мирославе.
     - Про обман говорю. Папа меня предостерегал. Он знал, что шила в мешке не утаишь, вот и вскрылся гнойник... Попахивает здесь что-то... пойдём на свежий воздух, Игорь.
     Мирослава резко встала, ойкнула, приложив обе руки к животу.
     - Что?.. Да что с тобой, Слава? Подожди, "Скорую" сейчас...
     - Нет, не надо никакой "скорой"... Игорь, только что наша дочь довольно ощутимо толкнула меня ножкой, но почему-то одновременно с обеих сторон. Как такое может быть, ты случайно не знаешь?
     - Откуда же мне знать, дорогая? У нас с тобой первая беременность... и спросить-то не у кого... Ты как, идти можешь?
     - Да, конечно могу. Но подожди, я ещё своего слова не сказала. Мама, я не знаю, о каких драконьих законах ты говоришь, но по завещанию отца одна вторая часть жилплощади принадлежит мне, и пенсию по потере кормильца я могу получать до двадцати трёх лет, если буду учиться, а учиться я буду, не сомневайся. Спасибо Людмиле  Николаевне - просветила. И рожать буду Я, и опекуна своему ребёнку буду выбирать тоже Я! Кроме тебя, у него есть ещё бабушка и дедушка, гораздо добрее тебя. Так что успокойся - моя доченька тебя бабушкой звать не будет - живи вечно молодой... Вот теперь всё. Пойдём в кафе, Игорь, день рождения у меня сегодня... Да, - повернулась она к Софье Михайловне, - стол накрыт. С днём освобождения, мамочка!
***
     - Я не могу, я не должен оставлять тебя одну, - говорил Игорь Мирославе за четыре дня до предполагаемого отъезда.
     - Послушай меня, - упрямо твердила та, - ты в первую очередь должен учиться, чтобы мы ни от кого не зависели. В твоём институте есть военная кафедра, а значит, тебя не заберут в армию. Через год мы поженимся, и уже никто нам мешать не будет!
     - Мои родители могли бы помочь...
     - Нет! Не надо! Я боюсь, что они будут противиться нашей совместной жизни именно сейчас, когда ты без пяти минут студент. И потом, я напугана сценой, которую устроила моя... мать. Я не желаю её повторения... Мне же нельзя волноваться, правда?
     Мирослава, хитро улыбаясь, склонила голову к плечу Игоря.
     - Правда, правда... Ох, и лиса же ты, Славка, умеешь уговорить! И всё же, как ты останешься здесь одна? У меня сердце разрывается надвое...
     - Чего это - одна? Двое нас.
     Игорь и Мирослава впервые в жизни ступили на ступеньку сложного жизненного испытания и старались удержаться на ней, не прибегая ни к чьей помощи. Рано ставшая самостоятельной Мирослава была уверена, что отлично справится с возникшими трудностями сама.
     - Игорёша, прошу тебя, не волнуйся. Папа оставил мне хорошую пенсию и кое-какие сбережения, как чувствовал. Кроме того, у меня всё есть. Я вполне смогу обеспечить себя и дочурку материально. Вот исполнится мне восемнадцать, это же недолго ждать, мы поженимся, и твои родители обязательно всё узнают - я обещаю тебе.
     Мирослава была настолько убедительна в своих доводах, что Игорь в конце концов сдался и уже к первому сентября уехал в институт. Через неделю Мирослава слышала в телефонной трубке его радостный голос.
     - Родная моя, как ты себя чувствуешь?.. Хорошо... Ходи по улицам осторожно, смотри под ноги и по сторонам... Да, купи валенки!.. Что значит "снегу нет"? - будет!.. Я? Нормально: поселили в комнату к старшекурсникам, очень повезло...да. Оказывается, первокурсникам не разрешается подрабатывать на производстве...
     - Игорь! - перебила Славка. - Ты о чём говоришь? Какая работа?!
     - Славушка, у меня есть другая возможность: декан... кстати, такой душевный дядька...посоветовал учиться на повышенную стипендию...да, я уже засел за учебники...ты не волнуйся!.. Да, конечно! Целую тебя и животик! Береги себя, любовь моя! Позвоню через неделю!
     Конечно же, как настоящий мужчина, Игорь утаил, что большую часть денег, которые обещали присылать родители, он решил отправлять своей, ещё не совсем состоявшейся, семье. Кроме того, один из сокомнатников согласился устроиться работать почтальоном выходного дня в местном отделении связи.
     - Игорёк, я, конечно, соглашусь быть "подснежником", но, если узнают в деканате, что я это ты, нам не сдобровать обоим - выгонят взашей.
     - Андрюха, да я скажу, что тебя хондроз посетил, ты подтвердишь. Кто ж за помощь другу выгонит? Что, согласен?
     - Согласен, - засмеялся Андрей, - папаша, блин-деревня.
     С октября в адрес Мирославы стали приходить денежные почтовые переводы на довольно приличную сумму. Славка сначала повозмущалась, но, будучи не по годам очень практичной, поступила на платные двухмесячные курсы счётных работников. К рождению ребёнка по её подсчётам  в кармане уже будет лежать свидетельство о начальном профобразовании. Честолюбие не позволяло ей вести, как она считала, праздный образ жизни.
     Как-то в конце ноября в дверях супермаркета Мирослава нос к носу столкнулась с Натальей Михайловной, мамой Игоря. Увидев её в ужасе округлившиеся глаза, Славка улыбнулась: "Совсем, как мой живот", но сказала совсем другое.
     - Здравствуйте, Наталья Михайловна.
     Очень хотелось остановиться, рассказать, как она счастлива, но, услышав в ответ явно осуждающее "здравствуй, милочка", гордой походкой беременной проплыла мимо посторонившейся будущей бабушки к полкам с продуктами. Природная сдержанность с людьми старшего возраста удержала Славку на некоторой дистанции от преждевременных откровений.
     Вечером этого же дня Наталья Михайловна позвонила сыну.
     - Я сегодня увидела результат антиморального поведения твоей любимой подружки - у неё живот, как у двух беременных сразу.
     - Я знаю, мама, - сдержанно ответил  Игорь.
     - Ах, знаешь, - поджала губы Наталья Михайловна, - так вот что я тебе скажу: чтобы этой вертихвостки и близко у моего порога не было!
     - Я бы  посоветовал тебе, мама, придержаться в своих выводах до поры до времени. А пока давай закроем эту тему.
     Наталья Михайловна, обидевшись, положила трубку.
     У себя же дома отношения с мамой Соней, как теперь называла Славка мать, свелись к минимуму. Софья Михайловна уходила в салон рано утром и возвращалась почти к полуночи. Мирославу вполне устраивало такое нейтральное сосуществование с нею на одной жилплощади и единственное, что по настоящему её беспокоило, был лёгкий запах алкоголя, который облачком зависал на кухне и в ванной комнате - слава Богу, не каждый день.
     Во второй половине декабря Мирослава получила на руки свидетельство об окончании курсов и стала ждать рождения дочери. Она склонялась больше к тому, что родиться должен мальчик, уж больно активным был ребёночек в животе, но Игорю очень хотелось иметь дочь, и молодые родители решили исключить обследование на УЗИ по определению пола младенца - каждый ждал того, кого хотел. Они и имя подобрали универсальное на всякий случай - Виктория вполне могла оказаться Виктором.

***
     Как-то в воскресенье под утро Слава проснулась от странного дискомфорта. Она включила ночник, стоявший рядом на тумбочке, и, откинув одеяло, увидела, что лежит в мокрой по пояс ночной рубашке.
     - Фу, доча, что ж ты так давишь на мочевой пузырь своей мамочки? - с досадой воскликнула Мирослава. - Стыдно-то как!
     Часы показывали шесть часов утра с небольшими минутами. Приведя себя в порядок, Мирослава убрала мокрое постельное бельё и стала поднимать поролоновый матрац, как внезапная резкая боль пронзила низ живота, и сразу заболела поясница.
     - Ой, мамочка, - только и проговорила она. - Однако, началось...
     Желание позвонить Игорю Мирослава погасила сразу - незачем беспокоить его прежде времени. Повторившаяся через полчаса схваточка  подтвердила начало родов. Отдышавшись, Славка стала собирать для поездки в роддом всё, что там может понадобиться. Через два с половиной часа она разбудила Софью Михайловну.
     - Мама Соня, я поехала рожать. В моей комнате лежит приданое ребёнку, отдашь Игорю, когда придёт время забирать нас из роддома. И, пожалуйста, не пей.
     Роды оказались незатяжными для первородки, что особенно удивило акушерку, которая через три часа контузила новоиспечённого папу Игоря звонком-сообщением о рождении у него двуяйцовых близнецов Виктора и Виктории. Молва о том, что Игорь стал отцом сразу двух детишек, облетела общежитие со скоростью звука, и к утру следующего дня возле двери комнаты друзья обнаружили целую гору пакетов с игрушками.
     В срочном порядке решив все институтские и почтовые дела, нагруженный подарками, счастливый Игорь выехал к Мирославе, чтобы успеть забрать её и детей из родильного отделения, пожертвовав каникулами, во время которых ему предстояло сдать всего три экзамена. По остальным предметам преподаватели экстерном поставили ему честно заработанные "зачёты"…
     - Вот это подарок вы нам с матерью преподнесли к Новому году! - крякнул от неожиданного известия отец.
     - Сыночек, что ж ты нам сразу-то ничего не сказал? - упрекала Наталья Михайловна Игоря, которому волей-неволей пришлось всё рассказать родителям. - а я вот взяла грех на душу, осудила Мирочку, дура набитая... Когда домой выписывают их?
     - Завтра, мам. Славка приготовила только один детский комплект. Надо ещё один, а я в этом совсем не разбираюсь. Поможешь?
     - И ты ещё спрашиваешь!? Дед, ты отвезёшь нас в "Детский мир"? - спросила она у мужа, который сидел на диване у телевизора.
     Не дождавшись ответа, она заглянула в гостиную.
     - Я к кому обращаюсь? Ты нас в "Детский мир" отвезёшь?
     - Ты меня что ли спрашивала? - повернул голову к жене Семён Михалыч.
     - А кого же? Другого здесь нет.
     - Какой же я дед? Мне ещё и пятидесяти нет!
     - И правда, сорок три всего...надо же...И как же, простите, следует к тебе обратиться?
     - Эх, ты... Бабушка, а не догадалась! Дедушкой Сеней Витьки звать меня будут. Вот так вот! - Довольный Семён Михайлович погладил место, на котором через десять дней должны будут вырасти усы, явный признак старшего по званию в семейной иерархии.

***
     - Витенька!
     Две головки шестимесячных карапузиков, одна светленькая, другая темненькая, дружно оторвали глазки от пирамидки, которую неловкими ручками пытались собрать, и глянули на мать снизу вверх.
     - Нет, вы посмотрите на них, Наталья Михайловна, - обратилась Мирослава к бабушке своих малышек, - зову Викушку, отзываются оба, обращаюсь к Витюшке, вместе с ним на меня смотрит и Вика. Как это объяснить?
     - Ой, уморили! - вытерла слёзы смеха та. - Да просто всё, Славушка: вы с Игорем когда имя дали ребёночку-то? Во-о-от, в четыре месяца - привыкли они к этому имени ещё в животике твоём. А "Витя-Вика" звучит почти одинаково - не поймут пока, к кому из них ты обращаешься. И потом, близнецы они всё же, хоть и разнополые. Посмотри, как похожи: не разный бы цвет волос, так и не отличила бы одного от другого.
     Мама Игоря после работы решила навестить Мирославу. Она всегда хотела иметь в семье не менее трёх детишек, но, как говорится, Бог не дал, поэтому они с мужем во внуках души не чаяли, и любой свободный час старались посвящать малышам. Конечно же, на лице Семёна Михалыча расцвели пышные чёрные усы, в которых шаловливые  пальчики Витеньки постоянно путались, и тогда довольный басовитый хохоток деда слышался во всех закоулках шестикомнатной квартиры Мирославы.
     - А дружные какие! - смеялась и Мирослава. - В роддоме Анечка, детская сестра, никак понять не могла, отчего они вопили день и ночь. Сухие, накормленные, а не орали только лишь, когда спали. И однажды, перепеленав Викулю, она не положила её сразу в кроватку, а тут же на столике стала пеленать Витеньку и увидела, как тот, протянув к сестрёнке ручку, сразу замолчал. И Вика затихла. С этого дня их стали класть вместе в одну кроватку - рёва как не бывало! Да они до сих пор поврозь спать не ложаться. Одна кроваточка так и пустует, а Витя обязательно Викушку обнимет. Играют вместе, игрушки друг у друга не отнимают. Я нарадоваться не могу!
     - Тьфу, тьфу, Слава! Не переговорить бы, - постучала по столу Наталья Михайловна и глянула на часы. - Засиделась, однако. Домой пора - Сеня мой заждался. Голодный сидит наверняка. Сам себе ни за что поесть не приготовит, как дитё малое, ей-Богу! Ты, доча, Игоря сразу приучай к самостоятельности, чтоб не ждал, когда ему ложку подадут да чаю нальют. У тебя и так забот по дому хватает. Звонил тебе? Когда последний экзамен?
     - В конце июня, числа двадцать девятого. Но ему придётся задержаться: расчёт на почте обещают только после пятнадцатого июля, не могут замену ему найти.
     - Ну, ничего, ничего, дольше ждали. Вы заявление в ЗАГС когда подавать будете?
     - Нам сказали, что в виде исключения трёхмесячный испытательный срок устанавливать не будут, сразу зарегистрируют. Наше испытание уже все сроки выдержало: вот с ними замуж пойду! Получается, я одна не из вашей семьи - Витьки и фамилию, и отчество папины носят. Игорь-то в их свидетельстве о рождении отцом записан.
     - Хорошие сейчас законы в отношении детей, правильные, - встала со стула Наталья Михайловна и направилась к выходу. - Да, платье тебе надо в свадебном салоне подобрать. Позвони мне, как выбирать будешь, я с тобой пойду.
     - Нет, Наталья Михайловна, я решила: никаких пышных торжеств нам не надо - ни к чему уже, да и лишняя трата денег. Пусть лучше Игорь отдохнёт, с нами побудет без заботы о том, где деньги взять. Мне ещё за месяц папину пенсию выплатят, а там я сама уже хочу работу подыскать.
     Мирослава замолчала - ей показалось, что за дверью на половине Софьи Михайловны кто-то глубоко и звучно вздохнул.
     - Ну, вам решать. - Наталья Михайловна повесила через плечо ремешок сумки. - Мы с отцом поможем, когда будет необходимо, только не молчите, сразу обращайтесь. Гордость, она не всегда уместна.
     - Спасибо, Наталья Михайловна, конечно. Для меня теперь вы с Семёном Михалычем самые близкие люди.
     - Всё. Убежала. Пока, дорогая. Поцелуй внучат за меня и за деда Сеню. Поскорее бы подросли! Так хочется самой их расцеловать!
     Будущая свекровь ушла, а Мирослава принялась за повседневную женскую работу, которая, как ни странно, доставляла ей неожиданную радость. Дети спали, накормленные и умытые, посуда со стола убрана, кофточки и ползунки выстираны, пол промыт.
     Очень молоденькая женщина, очень красивая в своём молоденьком материнстве, сидела на широком подоконнике, наблюдая, как последние лучики закатившегося за горизонт солнца ещё пытаются сохранить естественное освещение, и думала о том, что никогда в жизни она не была счастлива так, как в эти летние тёплые дни.
     Ранним утром, выйдя на кухню, Мирослава увидела на столе хрустальный бокал и пустую бутылку из-под дорогого коньяка, которую с горестным вздохом опустила в помойное ведро.

***
     Телефонный звонок застал Мирославу за приготовлением завтрака. К аппарату подошла Софья Михайловна.
     - Да. Здравствуй, Игорь... Конечно, дома, где ж ей быть... Сейчас позову.
     Наскоро вытерев руки бумажным полотенцем, Мирослава приложила трубку к уху.
     - Игорь, привет. Что не на сотовый звонишь? Что-то случилось?.. Ага... да, да, отлично... Через три дня? Урааааа! Ты автобусом или поездом?.. Да, поезд ночью прибывает, лучше автобусом: дольше, но зато днём! Мы тебя ждём!.. А уж как мы соскучились!.. Хорошо дети, здоровы!.. Пока... и мы, и мы тебя целуем!
     Сидя за утренним кофе, Софья Михайловна внимательно слушала разговор Славки с мужем. Затем, как будто вспомнив о чём-то очень важно-незавершённом, оставила на столе недопитую чашку кофе и торопливо направилась в прихожую.
     - Слава, закрой за мной дверь, не хочу искать ключи в сумке. Я на работу.
     Мирослава дверь закрывать не стала: она собиралась с близнецами на прогулку. А поскольку Игорь известил о своём скором приезде, решила прикупить продукты и бутылку сухого вина - Семён Михайлович не любил крепкие напитки.
     Радость от скорой встречи с любимым переполняла её, плескалась через край, проявляясь в весёлом смехе и танцевальных "па" от окна к окну, от стола к комоду, из кухни по коридорчику в комнату. Близнецы таращили на мать глазёнки и дружно ей вторили, размахивая ручонками.
     - Витьки, скоро папка ваш приедет, и целых два месяца мы будем все вместе!!!! Целых два месяца, целых два месяца!.. Ля-ля-ля, ля-ля-ля... надо вашим бабушке и дедушке позвонить, пусть порадуются вместе с нами.
     Через несколько минут Мирослава слышала, как Наталья Михайловна радостно кричала мужу.
     - Сеня, Сенечка! Послезавтра автобусом приезжает Игорёк! Ты сможешь его встретить на машине?.. Да, Славушка, сможет. На послезавтра ему не выписано ни одного наряда. На его участке все водопроводные краны правильно работают - ха-ха-ха! Ты не беспокойся, дорогая! Доставит он вашего папу к самому подъезду в целости и сохранности. А я уже вечерком подбегу. Прости, дорогая, опаздываю на работу, поцелуй внучат...Сеня, нам пора!..
      День прошёл как один миг, и когда в прихожей хлопнула дверь, Мирослава очень удивилась: мама Соня вернулась домой непривычно рано - ещё не было и семи часов пополудни - и уже через полчаса постучала в дверь комнаты падчерицы. Не дожидаясь ответа, она приоткрыла дверь и спросила.
     - Мирослава, к тебе можно? Надо поговорить.
     - Заходи.
     Софья Михайловна вошла как-то боком и присела на краешек стула, положив руку на стол. Мирослава расположилась напротив.
     - Слушаю тебя. О чём ты хотела поговорить со мной?    
     - Понимаешь, ко мне обратился мой давний хороший знакомый: ему нужен бухгалтер, а я слышала, что ты собираешься  искать работу.
     "Слышала, - усмехнулась про себя Слава, - подслушала ты".
     - И что? - вслух задала вопрос мачехе.
     - Вот я и подумала о тебе. Зарплата приличная, объём работы всего на четыре часа.
     - И его устраивает то, что у меня маленькие дети?
     - Так ведь Игорь может два месяца с ними побыть, а за это время и место в садике найдётся: заведующая - моя постоянная клиентка.
     - Эх, как у тебя всё схвачено. И кто этот давнишний  знакомый?
     - Он директор завода мясных полуфабрикатов. Если ты согласна, он готов побеседовать с тобой уже завтра.
     - Завтра, говоришь?.. Хорошо, я подумаю. Утром скажу о своём решении. Что-нибудь ещё?
     - Нет, нет, это всё. Я бы советовала тебе...
     - Прости, мама Соня, в твоих советах я уже не нуждаюсь, так что до завтра.
     - Конечно. Как скажешь, дорогая Слава.
     В этом простом ответе Мирослава уловила еле заметный сарказм. Она резко поднялась, давая понять, что говорить им больше не о чём. Софья Михайловна направилась к двери. Правая рука её была крепко сжата в кулак так сильно, что побелели все суставчики пальцев. Повернув голову к бывшей дочери, она процедила.
     - Я подожду... до завтра...

***
     Утром, перед уходом на работу, Софья Михайловна постучала в дверь спальной комнаты Мирославы и, услышав, что та разговаривает с малышами, громко спросила:
     - Славочка, ты не спишь? Я уже ухожу. Так что мне сказать директору? Ты согласна работать?
     - Я ещё не думала, Позвони мне через часик, - донёсся из-за двери голос падчерицы. - Витька, протяни ножку, чего упёрся?
     Софья Михайловна, скрипнув зубами, отошла от двери. Ей явно дали понять, что пока не до неё.
     - Противная девчонка! - со злобой в голосе почти шёпотом произнесла она. - Ну, ничего, недолго тебе торжествовать! Сегодня я получу то, о чём мечтаю больше года! Чуйка меня ещё никогда не подводила.
     Софья Михайловна хотела хлопнуть дверью, но сдержала свой порыв и тихонько притворила её за собой.
     Мирослава же пребывала в каком-то странном смятении. Она понимала, что получить необременительную, хорошо оплачиваемую работу в небольшом городке очень трудно, и удача сама плывёт в руки, но отчего-то настораживала елейная настойчивость мачехи.
     Последний год они настолько отдалились друг от друга, что почти перестали замечать вынужденное соседство по квартире. Единственное, что напоминало присутствие Софьи Михайловны, это устоявшийся запах алкоголя, просачивающийся с половины некогда полновластной хозяйки всей квартиры. Нет, Мирослава никогда не видела её пьяной, но ежевечерние возлияния и участившиеся ночные отсутствия тревожили Мирославу всё больше и больше.
     Телефонная трель из прихожей прервала мысли Славки. Даже не глядя на часы, она поняла, что звонок из косметического салона.
     - Славочка, - конечно же это была Софья Михайловна, - я договорилась: Геннадий Петрович ждёт тебя сегодня в офисе в двадцать один час. Раньше он не может, у него совещание... Не беспокойся, я посижу с внуками, пока ты будешь беседовать - опередила она ожидаемое Славкино возражение.
     - Как я его узнаю?
     Мирославе ничего не оставалось, как согласиться. Отменить уже назначенную встречу было неудобно: директор - личность занятая, и поскольку он уделил личное время ей, ещё не состоявшейся и неопытной бухгалтерше, она не имеет права не прийти на собеседование.
     - Он сам встретит тебя у входа! - Неприкрытая радость прозвучала в голосе хозяйки салона. - Извини, дорогая, у меня клиентка. До встречи дома.
     До самого вечера всё валилось из рук Мирославы. Странное тревожное состояние не покидало её ни на минуту. В конце концов, оставив все дела, она опустилась рядом с близнецами на пушистый ковёр и стала с улыбкой наблюдать за их играми.
     Вот Витенька помог Вике надеть кольцо на стержень пирамидки, а она подала ему очередной колечко.  Увидев, что Витя в процессе игры где-то затерял соску-пустышку, сестрёнка вытащила изо рта свою и воткнула её ему в пухлые губки. Мирослава обожала своих крошек. Они почти никогда не плакали, не капризничали. Интуитивно она поняла, что их ни в коем случае нельзя разлучать: не видя друг друга, они могли задать такой рёв и так надолго, что успокаивались только тогда, когда, ухватив ручонками мамину грудь, с наслаждением причмокивали от неповторимого вкуса женского грудного молока. Через две недели близнецам исполнится семь месяцев, ещё через три дня - восемнадцать лет Мирославе… Как быстро  пролетело время! Молодая женщина повернулась на спину и закрыла глаза: чёткая картинка завтрашней встречи с Игорем вызвала на её лице счастливую улыбку. Пройдёт всего семнадцать дней, и она возьмёт фамилию любимого мужчины и поклянётся ему в вечной любви, а он скажет...
     Что "скажет" Игорь, Мирославе узнать не пришлось, потому что тёплые крошечные пальчики детей стали открывать её сомкнутые веки.
     - Ах вы, шалунишки мамины!
     Мирослава сгребла детей в охапку, усадила обоих на колени и стала спрашивать:
     - Где у Витек глазки?.. Пра-а-авильно. А где носик? Во-о-от носик... Какие у меня детки не по возрасту умненькие!.. А ротик? Где ротик?.. Витя, это мамин ротик, а Витин где?.. Ха-ха-ха... Ты зачем в ротик Викушки полез?.. Ой, уморили совсем!..
     Славка вытерла слёзы, выступившие из глаз от смеха, и глянула на часы.
     - Так, родненькие, подошло время кушать. А ну, поднимайтесь, мои хорошие, и на кухню!
     Подхватив детей обеими руками, Мирослава усадила их за столик-трансформер, поставила в выемку два блюдца с кашей. Витьки требовали самостоятельности, но с охотой открывали ротики, когда мать подносила очередную ложечку к их личику.
     - Ах вы, мои галчата, - приговаривала Мирослава, - ах вы, мои чумазята!.. Вика, ты зачем кашей глазки накормила?.. Витяня, ушки нужны, чтобы слушать, а не кашу кушать... ах вы, мои помощники...
     Малыши как будто понимали, что их маме одной тяжело успевать во всём по хозяйству, и особого внимания к себе не требовали. Разговаривая иногда со свекровью, Мирослава удивлялась:
     - Вы знаете, Наталья Михайловна, иногда мне кажется, что Витькам вовсе не семь месяцев, а все десять. Развиваются не по дням, а по часам, как царевич Гвидон. Как вы думаете, это нормально? Может, их врачу показать?
     - Славушка, ты о чём, дорогая? Какому врачу? Нормально детки развиваются, они же современные. Ты им пульт от телевизора дай, увидишь - через три дня "Карусель" сами набирать научатся.
     - А вдруг они - индиго? Говорят же, что сейчас частенько такие рождаются.
     - Ага, точно: их Игорь покрасил в вашу первую любовную встречу! Ой, уморила! - смеялась Наталья Михайловна. - Ты ещё врачу скажи о своих подозрениях - вот будет поле для исследования! Кандидатскую на пустом месте заработает! Всё нормально, Славушка, двое их, и нянька им не нужна. Они сами до всего дознаются...
     Вспомнив о Наталье Михайловне, Мирослава решила позвонить ей. В трубке слышались длинные гудки, но никто не отвечал. "Что за день такой сегодня!" - подумала Славка и хотела было положить трубку, но услышала запыхавшийся голос свекрови:
     - Да, да, да, слушаю...
     - Здравствуйте, Наталья Михайловна.
     - Это ты, Славушка? Привет, дорогая. Что-то случилось с Витьками? - затревожилась бабушка.
     - Нет-нет, всё хорошо. Сидят, кашу доедают... А вы чего запыхались? Бежали?
     - Ну... я... была в "одном" месте, - засмеялась свекровь, - пришла с работы недавно.
     - Понятно, - улыбнулась Мирослава. - Наталья Михайловна, у меня сложилась вот такая ситуация: предложили работу бухгалтера на четыре часа работы. Зарплата хорошая. Не знаю, что делать.
     - А что делать? Соглашайся. С ребятками Игорь побудет до садика.
     - Да мама Соня пообещала договориться с заведующей "Теремка", их возьмут с сентября в ясельную группу.
     - Тем более! Соглашайся. А работа где?
     - На заводе мясных полуфабрикатов. Мне назначили сегодня собеседование на профпригодность, но поздновато - в двадцать один час. Вы не могли бы с Витьками посидеть, пока я буду беседовать? Не хочу их с мамой Соней оставлять.
     - Ну, конечно, дорогая! Мы обязательно придём с дедом, он давно уже просится, соскучился по внукам, - обрадовалась свекровь.
     - Спасибо огромное. Что бы я без вас делала? - почему-то тихо произнесла Славка.
     - Что ты сказала? Я не расслышала...
     -  "Спасибо" говорю. Жду вас. Ой, пойду отмывать детей: по уши в каше выпачкались, такие потешные...
     В половине девятого Мирослава садилась в такси. Уходя, она поцеловала близняшек, пообещала скоро быть и, закрывая за собой дверь, услышала довольный смех деда Сени. Витьки находились в надёжных руках.

***
     Такси доставило Мирославу к самому крыльцу административного корпуса завода мясных полуфабрикатов. Глянув на обшарпаннные стены одноэтажного приземистого здания с очень громким названием "ОФИС", Слава глянула на водителя.
     - Скажите, а вы по точному адресу меня привезли?
     - Точнее не бывает: он самый - Завод мясных полуфабрикатов. Вон и  хозяин Геннадий Петрович, покурить вышел... Вас ждать?
     - Нет, спасибо. Я вызову такси, как только освобожусь. До свидания.
     Расплатившись, Мирослава вышла из автомобиля и поднялась на первую ступеньку невысокого крыльца. Стоявший на нём мужчина лет сорока пяти,
улыбаясь, шагнул навстречу.
     - Разрешите вам помочь. Вы ведь Мирослава?
     Не приняв протянутой руки, Мирослава кивнула.
     - Прошу вас, - директор сделал вид, что не заметил отказа, - я вот вышел, так сказать, подышать...свежим воздухом после долгого заседания. Вот сюда, пожалуйста, направо. Мой кабинет в конце коридора.
     Переступив через небольшой порожек, Мирослава очутилась в просторной комнате с большими окнами, огромной люстрой с хрустальными подвесками и вполне современной мебелью. Пол украшал линолеум с удивительно красивым рисунком.
     Директор прошёл за свой стол и пригласил девушку занять кресло напротив.
     - Давайте знакомиться. Меня зовут Геннадий Петрович. Я давний друг вашей матушки Софьи Михайловны. У нас...э-э-э...как бы вернее выразиться... кое-какие  совместно-денежные отношения...
     - Простите, - перебила Мирослава, - но денежные отношения моей "матушки" с кем-либо - это её личный интерес. Меня же это не касается.
     - Как сказать...
     - Геннадий Петрович, у меня мало времени: пора укладывать детей спать...
     - У вас есть дети?!
     - Да, близнецы, им всего семь месяцев. Поэтому не могли бы мы сразу перейти к делу?
     - Честно говоря, я не ожидал, что так быстро... - На гладко выбритое лицо мужчины вылезло масляное удивление. - Что ж, как вам будет угодно. Простите, я буду очень скоро.
     Геннадий Петрович удалился в смежную комнату и, спустя две минуты, вышел из неё, неся на вытянутых руках поднос, на котором стояли ведёрко с  бутылкой "Шампанского", два хрустальных бокала на высоких ножках и вазочка с кусками чёрного шоколада.
     Не замечая появившегося на лице Мирославы ледяного выражения, директор откупорил бутылку и, опустившись перед молодой женщиной на одно колено, протянул к ней бокал, наполненный игристым вином.
     - Моей богине!
     - Простите, Геннадий Петрович, я не готова вот так, с первого раза...
     - Ну что ты, дорогая, я тоже был не готов, ты же сама меня поторопила...
     Держа в одной руке бокал, другой он медленно, как бы крадучись, полез под юбку Мирославы. На лице его появилась похотливая улыбка.
     - Не кожа, а бархат... я уже в предвкушении...
     - Уберите руку! - прошептала девушка.
     - Ну, что ты? Ты же сама этого хотела! Возьми бокал.
     - Руку уберите! - Чуть повысила голос девушка.
     - Что ты ломаешься, словно девственница? Тебе же не впервой, как оказалось, под мужика ложиться... Давай, раздвинь пошире свои крепкие ножки, я хочу пощекотать...
     Зря Геннадий Петрович не прислушался к угрожающим ноткам в тихом голосе Славки.
     - Пощекотать, говорите? Ну, что ж, давайте пощекочем!
     Взяв из рук мужчины бокал, Мирослава со всей силы опустила его на лоб хозяина фабрики. От неожиданности тот сел на пол и схватился за голову.
     - Ах ты, сучка!..
     Кровь, которая вместе с шампанским стекла с головы на белоснежную рубашку, привела его в бешенство.
     - Ты здесь кого из себя корчишь, шалава малолетняя?!
     Мирослава с изумлением наблюдала, как из лощеного и вежливого руководитель крупного предприятия превращался в грубого и жестокого рабочего-мясника.
     - Не за хрен собачий решила зарплату получать?- продолжал орать тот. - Тебе мамаша не объяснила, что остальные полставки я тебе за "подстилку" буду платить?
     Геннадий Петрович уже стоял перед Мирославой, побагровевший и раздувшийся, как индюк, и готовый, как показалось ей, на что угодно.
     - А что же вы Софье Михайловне не предложили  вторые полставки? - спокойно спросила Славка, стараясь утихомирить злобствующего мужчину.
     - Что???? Ха-ха-ха!.. Кому? Этой алкоголичке? Из неё уже нечего выжимать, давно выжато. Да и должна она мне столько, что и двумя вшивыми салонами не расплатится... Но мне деньги не нужны, мне вот... мяса молоденького захотелось. Продала она тебя по о-о-очень высокой цене за один килограмм. А ты, как оказалось, уже и не тёлочка вовсе, а первотёлка со сладеньким молочком! Приврала немного стерва-мамашка твоя. Но ничего, дня на три мне тебя хватит!
     Только сейчас девушка поняла, какую западню устроила ей мачеха. Последние полтора года они почти не общались, но и не враждовали. Каждая жила на своей половине так, как считала нужным. Выходит, пропила её Софья Михайловна... Чувства воронкой торнадо закружились в душе бывшей дочери бывшей матери: обида, недоумение, гнев и самое главное - страх. Страх перед тем, что может случиться сейчас, через час, через ночь, которая уже заглядывала в большие окна кабинета, а ведь пора укладывать детей спать... Витьки! - мысль о малышах заставила Славку сосредоточиться, отбросить за страх плохие предчувствия.
     - Простите, что не могу оправдать ваших надежд: Софья Михайловна не родная мне мать, поэтому как товар я ей не принадлежу.
     Сняв с подлокотника кресла сумочку с документами, Мирослава торопливо направилась к двери. Взявшись за ручку, она повернулась, чтобы сказать "до свидания" несостоявшемуся работодателю. Последнее, что успела заметить девушка, был злобный оскал на лице директора, после чего на её голову обрушилась злополучная бутылка "Шампанского"...

***
     "Почему так холодно? - подумала Мирослава, очнувшись через некоторое время после удара по голове. - Где я и что со мной?"
     Злая ухмылка директора Геннадия Петровича черепашьей скоростью, но увеличивающаяся в размере, медленно вползала в ускользающее сознание .
     - Ах ты, гад! - прохрипела девушка, открыла глаза и с ужасом поняла, что не может пошевелить ни руками, ни ногами: она лежала абсолютно голой на изумительно красивом, но  ледяном линолеуме, пристёгнутая наручниками к трубе радиатора в ярко освещённом углу директорского кабинета. Полипропиленовый шпагат, пропущенный под коленями, подтянул обе её ноги почти к подбородку, зафиксировав щиколотки к бедрам.
     "Как лягушка, которой должны вспороть брюшко, - промелькнула нелепая мысль, - и нет смысла квакать, никто не услышит".
     Страх почему-то пропал, но на смену ему пришло отчаяние от того, что слепо поверила мачехе и теперь находится в совершенно беспомощном состоянии. Что подумают о ней родители Игоря? Мирослава видела ехидную улыбку на лице Соньки, яркие губы которой врали: "Долго нету? Так скорее всего, наша загулявшая Славушка задержалась на очередном любовном свидании. Она не единожды просила меня остаться на всю ночь с близнецами. Вы разве не знали?"
     Первая волна ненависти заставила Мирославу крепко сжать кулаки. Как же долго  вынашивала Софья план своей жестокой мести: разлучить Игоря с Мирославой, отдать непокорную падчерицу в качестве оплаты долга на растерзание похотливому мерзавцу и тем самым сохранить салон, источник своих доходов и высокого положения в обществе!..
     - Что, очухалась? Ты думала, я просто так отпущу на свободу то, что принадлежит мне безраздельно? Ты - моя рабыня! Запомни! Я тебя купил, а посему хочу казню, хочу помилую...
     Рабовладелец стоял, широко расставив ноги, слегка покачиваясь. Видимо, он изрядно выпил, пока возился с потерявшей сознание девушкой.
     - Да ну? И купчая имеется?
     - А как же! Я все сделки оформляю документально! И эту оформил, как положено - в двух экземплярах!.. Выпить хочешь? Можем обмыть сделочку, пусть не самую удачную, но всё же причина.
     Мирослава закрыла глаза. Она узнала, что хотела, а решение пришло само собой: "Папа, вот и зло явилось… Но я выживу, выживу во что бы то ни стало! Вот тогда настанет моё время - время мстить!»

***
      - А Сонька соврала наполовину: не девственница, но достаточно тугая и очень сладкая! Как же жарко у тебя внутри, не у каждой бабы так бывает! - довольно сопя, прохрюкал насильник. - И титьки ещё по-девичьи упругие.
     - Мразь!
     - Это я то мразь?- хохотнул Геннадий Петрович, застёгивая ширинку. - Ты, милочка, ещё не знаешь, что такое мразь! Хочешь узнать?  Впрочем, что я спрашиваю у рабыни? Не пройдёт и часа, как ты пройдёшь практику у классного мастера... Васенька, не спишь?.. О”кей. У меня для тебя заимелся лакомый кусочек... Обижаешь: что ни на есть первоцвет... Толику позвони заодно - баба его уж год как мальца грудью не кормит, а у меня коровка дойная... Да, и прихвати бутылок десять шампанского - до утра времени много, погуляем...Само собой, за мой счёт... Жду...
     Мирослава всё поняла - ей предстоит встреча с любителями анального секса. Холодный пот ужаса покрыл всё её тело... "Господи! - впервые в жизни обратилась она к Всевышнему, - не оставь, дай силы вынести паскудство и вытерпеть боль!  Спаси и сохрани!"
     ... До появления первых лучей восходящего солнца истязали трое бугаёв-извращенцев юную Мирославу, удовлетворяя самыми немыслимыми способами свою пьяную нечеловеческую похоть...
     - Мужики, а ведь пятый час уже, скоро на работу, а мы и не отдыхали ещё... И с этой надо что-то делать... - уставился на подельников владелец живого товара.
     - А чё делать-то, Ген? - пьяно спросил Толик, у которого вокруг рта засохло сладкое грудное молоко.
     - "А чё?" - передразнил его Василий, - ты в угол-то глянь - на "вышку" тянет. А перед "вышкой" с годик в камере с уголовниками посидишь возле параши, и звать тебя не Толечкой, а Тонечкой будут.
     - Ё-моё... Вась, ты это... ты придумай чё-нибудь... - вмиг протрезвел любитель грудного молока, - я не хочу к уголовникам...
     - Генка, ты чего молчишь? Думай давай, затея твоя, тебе и кашу расхлёбывать.
     - Вы заранее не кипешуйте, мужики, всё будет нормально. Я сейчас останусь порядок в кабинете наводить, а вы увезите её за город на пустырь и там бросьте. А чтоб наверняка - ты, Толик камень поувесистей найди и по голове её хорошенько приложи, чтоб сдохла. Нам свидетели ни к чему. Мне ещё сумочку с документами сжечь надо, труп безымянный будет... Авось за неделю не найдут, а там вороны да голодные собаки плоть растащут… Анатолий, чего вылупился? Тебе всё понятно?
     - Ген, ты чё? Я не убийца, я курице голову отрубить не могу!.. Я боюсь! - захныкал Толик.
     - Что трясёшься, как сучка на помойке? - заорал благим матом Василий, до сознания которого дошёл весь ужас содеянного ими. - А молочко нравилось лакать или... хочешь постоять раком на месте этой... этой...- не нашёл подходящее слово и закончил уже спокойно: - Петушком будешь кукарекать, Толик, до конца своей жизни! Палка в заднице - это приятно...
     - Ладно, ладно, не ори! - громко огрызнулся Анатолий, и буркнул себе под нос: - педик хренов!
     Подойдя к лежащей без сознания девушке, он стал развязывать шпагат, который на целый сантиметр врезался в мягкую плоть бедра.
     - Тьфу, терпеть не могу кровь! Генка, ключ от наручников дай и тряпку какую найди, чтоб тело завернуть... хоть бы ты сдохла сама по дороге, сука, мало мне одного греха...
     Василий с Анатолием остановились у края какой-то заброшенной деревушки, вышли из джипа и прислушались: ни лая собак, ни мычания коров слышно не было.
     - Вот здесь и кинем, - решил Василий, - до города далеко, пока найдут, одни кости останутся. Ты, Толька, ищи камень, а я отнесу её подальше от обочины дороги.
     - Неси, Васенька, неси, - вдруг весело забормотал Толик, - я сейчас, найду я камушек, - и побрёл вдоль дороги, озираясь по сторонам. - А вот и камушек нашёлся, хороший такой камушек, большой камушек... и песенка есть про камушек... Я иду, Васенька, я камушек несу...
     Василий же скинул с плеча тело Мирославы, сдёрнул с неё тряпку, отбросил в сторону и направился к машине.
     - Долго не копайся, время поджимает, - бросил он на ходу Анатолию, семенившему ему навстречу.
     - Конечно, Васенька, я очень хороший камушек нашёл, тяжёленький, я быстро, я приложу...
     - Придурок! - зло проговорил Василий, ещё не догадываясь, как недалёк он  от истины данной характеристики, - зачем только Генка с тобой связался?
     Через пять минут друзья по сексуальным утехам на огромной скорости мчались, всё дальше удаляясь от места, где оставили предмет своего преступления. Толик тихо и с выражением декламировал  две строчки из известной с детства народной песни: "Я на камушке сижу, я топор в руках держу. Ай, ли-и-и, ай, лю-ли-и-и, а я камушек держу..."  К девяти часам Василий остановил машину у психиатрического отделения городской больницы...

    На шпагате  под греховным названием МЕСТЬ завязался первый узелок.

Ты в зеркале. Ты отраженье. Ты фантом.
Ты за порогом жизни вечной.
Иль призрак ты? Иль фотография в стекле?
Иль пуповиною одной навек с тобой повенчаны?

ЯРОСЛАВА

 


 ВОССОЕДИНЕНИЕ
     Она стоит перед небольшим зеркалом в платье из тёмно-вишневого креп-жоржета, а я смотрю на неё. Она необычайно красива: правильные черты лица, высокая грудь и крутые бёдра. Коса-корона ярко-золотистого цвета украшает её голову, гордо сидящую на длинной шее. Никаких украшений на ней нет. Из огромных глаз насыщенного серого цвета струится любовь ко мне, тогда, когда из моих - беспощадная ненависть. Те, кому эта ненависть предназначена, должны получить по заслугам.
     Девушку зовут Ярослава. Она – моя сестра-близнец.
***
НИКОЛАЙ
     Как же хорошо на родимой стороне! Уверен, что многим из нас знакомо чувство эйфории от встречи с малой родиной после длительного отсутствия, это чувство простыми словами объяснить никак невозможно. Я со своим однокашником по детскому дому и военной службе Алексеем ехал по забытой деревенской дороге к месту нашего жительства очень ранним утром. Какая красота! - солнышко во всё небо, ни одного мало-мальского облачка, на траве роса блиллиантиками разноцветными переливается, а вооооздух... пьянею я от этого воздуха!
     - Лёха-а-а! - заорал я во всю мощь лёгких и голосовых связок. - Мы до-ма-а-а! Ты слышишь? - дома-а-а!!!!! Ура-а-а!!!!
     Алексей сидел слева от меня на сиденье внедорожника и блаженно улыбался. Мы ехали обживать бывшую дачу бывшего детского дома, в котором воспитывались почти до совершеннолетия. Окончив восемь классов, мы устроились на работу в родном приюте, а в восемнадцать - армия и пятигодичный контракт службы в различных горячих точках: там, куда пошлют.
     Получив довольно внушительную сумму на двоих, мы решили часть её вложить в благоустройство и социальные нужды детдома, но оказалось, что вкладывать ничего не надо, так как за семь с половиной лет нашего отсутствия многое изменилось. Детский дом по программе оптимизации расформировали, детей распределили по другим приютам, а дачу с баланса районного, где располагался наш, передали городскому департаменту  образования как аварийное здание и давно заброшенное. Мы с Лёхой, недолго думая, выкупили его за бесценок и уже успели оформить в собственность на двоих. Сейчас мы направлялись туда, где прошло нелёгкое, но, как оказалось, самое счастливое время нашей жизни.
    - Легко на сердце от жизни привольной... - опять загорланил я, но услышал мычание товарища и повернулся к нему, - Лёш, это я специально слова переделал...
     Алексей подпрыгивал на сиденье и, вытянув руку, показывал на что-то, лежащее на дороге метрах в трёх от машины. Я резко затормозил, мы переглянулись: "что-то" зашевелилось, встало на четвереньки и поползло по дороге нам навстречу.
     - Лёнь, это кто?- спросил я друга.
     Тот пожал плечами и жестом предложил мне пойти посмотреть, тем более, что движущийся предмет перестал подавать признаки жизни. Честно скажу: за пять лет я многое повидал во время боёв, вылазок и атак, перестал бояться. Но то была война, а мы находились на спокойной мирной территории. У меня мурашки поползли по коже. Было страшновато: из детской памяти выплыли рассказы-ужастики, которые детвора сочиняла тёмными летними ночами во время отдыха на даче.
     Мы вышли из машины.
     - Лёша, я пойду посмотреть, а ты останься здесь, - прошептал я другу.
     Тот кивнул и на всякий случай вытащил из чехла армейский нож, который ему подарил командир разведгруппы за снайперское умение им владеть.
     Я вплотную подошёл к лохматому серому животному и к своему ужасу понял, что это человек. Мало того - женщина! Её обнажённое тело было облеплено землёй, кусочками сухой травы, какими-то опилками. Длинные светлые волосы свалялись в комки и паклей волочились по дороге. Ягодицы и ноги были покрыты спекшейся на солнце кровью.
     - Мать моя в саже! - вспомнил я ругательство из детства, - кто ж тебя так уделал, горемычная ты моя?! Лёшка, беги сюда скорей, помоги мне, - позвал я на помощь товарища, - мне одному не поднять её...
     Через несколько минут мы уже ехали дальше. Притихший Алексей сидел рядом со мной и с неодобрением погладывал на то, как я с остервенением крутил баранку и давил на педаль газа. Я послушно сбавил скорость только тогда, когда он знаком дал понять, что от подскоков на выбоинах женщине может быть больно.
     - Ты, как всегда, прав, мой заботливый друг, - говорил я сам себе, выруливая к покосившимся воротам некогда ухоженной дачи. - Лёш, открой, пожалуйста, ворота и сразу закрой, как только я въеду во двор. Не надо, чтобы нас кто-то видел... Согласен, никого в округе нет, но бережёного Бог бережёт... Я пойду разведать, что осталось в доме, а ты осмотри баньку и колодезь. Если всё нормально, затопи. Встретимся возле машины через двадцать минут.
     Ровно в назначенное время мы подвели итоги нашей разведки: для жилья подходит бывший медпункт – в нём в целости сохранились стёкла в окнах и имеется топчан. Баня находится в более-менее пригодном состоянии, воду согреть можно. Пока я переносил несчастную в медпункт, Лёшка застелил топчан спальным мешком и умчался затапливать печь в бане.
     - Так, я поеду в город за бельём, за кастрюлями, посудой, полуфабрикатами - короче, за всем тем, что нужно на самое первое время, и главное - в аптеку... Что?... Нет, доктора не надо... Лёша, я всё понимаю, но и ты подумай: доктор обязан будет сообщить в милицию о криминале. Ты сможешь доказать, что это не мы?.. Вот именно. Мы вымоем её, посмотрим...  Короче, я поехал... Что?.. Хорошо, ванну не забуду... и ведро... и подушку... и шампунь... Лёша, я и щётку для волос, и ножницы не забуду... Всё, Лёша, я поехал...

***
МИРОСЛАВА
     Я очнулась от того, что чьи-то сильные руки погружали меня в горячую воду. Было очень больно, я дёрнулась, но кто-то очень ласково сказал:
     - Тихо, тихо, я не обижу тебя, и водичка совсем тёпленькая... Сейчас мы помоемся, расчешемся, помажем ранки, выпьем таблеточки... Ты глазки, погоди, не открывай пока, а то шампунь щиплется... Лёнь, полей из ковшика на лицо и ножницы дай, волосы придётся подрезать: до того свалялись, что не расчешу, наверное... жаль, конечно... какой цвет красивый - золотой. Я только у одной девчушки такие волосы видел...
     Боль немного притупилась. Мне очень хотелось открыть глаза, но я боялась... я боялась взглянуть в лицо этому жестокому продажному миру, каковым считала его со вчерашнего дня. А ещё мне хотелось поскорее выбраться из ванны, в воде которой должна была остаться грязь чужой спермы и сладкого шампанского, с такой щедростью поливаемого на моё тело тремя особями мужского пола без лица и национальности.
     - Ну вот, уже и шейка видна, сейчас я её помою, только цепочку сниму...
     - Не тронь! - мне показалось, что я крикнула очень громко, потому что враз заложило уши, и в голове зазвенело со страшной силой, но тот же приятный голос переспросил:
     - Что?..  Лёша, она заговорила! На, возьми цепочку с кулончиком, сохрани. Видимо, он ей дорог.
     Я не стала больше сопротивляться. Я решила молчать, терпеть и ждать. Главное - я выжила! Выжила для мести.
     - Вот и помылись... Лёня, готовь простынку... Сейчас я тебя уложу... вот так... осторожно... Лёша, положи её голову к себе на колени, я уберу волосы с лица и расчешу... Господи! Не может быть! Ты видишь? Лёш, ты посмотри: это же она, это наша сестрёнка Ярослава!.. Слава, Славушка, открой глазки, родная моя!.. Да как же так... как же ты... как же ты здесь оказалась?.. Ничего не понимаю…
     От громкого голоса, в котором звучало сострадание, от собственного удивления я открыла глаза.
     - Лёха! Ну, конечно же, это она: глазки серые, волосы золотые - копия Славки, только очень повзрослевшей! Но... как же ты здесь-то? Скажи хоть словечко!
     - Я... да, я - Слава... А вы? Вы кто? Не помню, - выжала я из себя, - ничего не помню...
     Друзья замолчали. Тот, что держал мою голову на коленях, смахнул слезу с ресниц, а говоривший стал просто осторожно расчёсывать мои волосы, приговаривая:
     - Не мудрено... А вспомнишь, обязательно вспомнишь... детский дом, директора... и меня, Кольку, и Лёшу, и подружек... Настю с Катюшей...
     Он ещё что-то говорил, говорил, а я снова закрыла глаза и не заметила, как уснула под ласковое журчание Колькиного голоса.

***
     Смеркалось. Мирослава  проснулась от нестерпимого чувства голода. Мозг отреагировал сразу и очень своеобразно: как можно хотеть кушать после всего случившегося?!  Желудок запротестовал: не твоё дело, не вмешивайся в нормальный физиологически-жизненный процесс - я живу, а значит, мне  необходима пища!  Мирослава разом свернула тему спора:  я должна жить, я должна отомстить, поэтому я буду делать то, что велит мне сердце.
     Она открыла глаза и увидела сидящего у окна за столом Алексея, который наносил простым карандашом  рисунок на деревянную дощечку, лежащую перед ним. Он накладывал штрихи уверенно, легко и быстро, отчего сразу стало понятно: для Алексея то, что он делал, было привычно и доставляло истинное удовольствие. Мирослава догадалась, что перед Алексеем - эскиз будущей детской игрушки. Наверняка в детском доме он вырезал такие для малышни.
     Почувствовав взгляд, Алёша оглянулся, отложил дощечку в сторону и, радостно улыбнувшись, подал Мирославе небольшой блокнот.
     "Я покормлю тебя куриным бульончиком и дам попить водички - это всё. Сама понимаешь, твёрдую пищу тебе пока нельзя. А потом начну лечить твои синяки и ранки".
     Прочитав немудрёное послание, Мирослава залилась стыдливым румянцем.
     - Ещё чего! Я всё сделаю сама!
     Парень взял из её рук блокнот и стал быстро писать.
     "Дорогая сестра, конечно, ты всё сможешь делать сама со временем, нянек здесь нет, но сейчас у тебя ничего не получится. Так что заткнись и не возникай!"
     Задохнувшись от возмущения, девушка... заткнулась. Она была очень слаба - это правда. Любое движение, требующее физических усилий, доставляло ей невыносимые страдания - болели все мышцы, усеянные кровоподтёками и синяками. Даже махровое покрывало, которым она была укрыта, доставляло ей слабую покалывающую боль. Кроме того, она была полностью обнажена, а Николай с Алексеем для неё совершенно чужие люди, хотя и считали Мирославу однокашницей по детскому дому. Почему? На кого она так сильно похожа? Что за девушка, её двойник, скрывается под именем Ярослава? Столько вопросов, а спрашивать нельзя, надо как можно дольше скрывать, кто она такая на самом деле, ведь её могут разыскивать...
     "Рот пошире открой!" - вместо ложки с бульоном увидела Славка перед носом листок в клеточку.
     - Прости, братишка, задумалась, - вымучила она из себя улыбку. - Не хочу больше, спасибо. Попить дашь?
     Алексей, придерживая голову Славки, аккуратно напоил её отваром из смородинового листа. "Ничего вкусней не пила, - подумалось женщине, - пила бы ещё да пила".
     - Вкусно как! - озвучила она свои мысли, - никогда такой вкуснятины не пробовала.
     "Пробовала. Ты просто забыла!" - вывел в блокноте ответ Алексей и откинул в сторону плед. Девушка было покраснела, засмущалась, но парень бесцеремонно раздвинул её ноги и, поочерёдно приподнимая, стал обильно смазывать стрептоцидовой мазью глубокие раны под коленями. Прикосновения его рук были мягкими и нежными.  Мирослава закрыла глаза. Она приказала себе не стыдиться обнаженности - чем быстрее тело забудет, что такое боль, тем быстрее она начнёт осуществлять план возмездия. Даже то, что ребята стали свидетелями унижения её женского достоинства, бросало Мирославу в краску гнева, а в душе поднималась буря злобы. Да, именно эти чувства: унижение, гнев, злоба и как результат – ненависть, ведущая к мести, вытеснили из её сердца все остальные чувства. Мирослава запретила себе думать о семье, о несостоявшемся счастье, о материнстве. Грязь, которую оставили на её, совсем ещё юном теле, извращенцы, никогда не смоется просто так...
     Смазав все участки тела бутадионовой мазью, где проявились синяки и кровоподтёки, Алексей взял сигареты и вышел покурить. Ему было нелегко. "Физические раны затянутся и исчезнут без следа, - думал он, выпуская из лёгких одну струю дыма за другой, - а вот как быть с ранами душевными? Но девочка, похоже, духом сильна. Да это и неудивительно - жизнь и порядки в детском доме - не фунт изюма, а мешок колючих орехов. Ничего, справится. А мы с Коляном поможем ей восстановиться, не впервой".
***
     Мирослава пребывала в сонном забытьи, когда из города вернулся Николай, ездивший в магазин стройматериалов.
     - Лёха, - вполголоса окликнул напарника он, - мне на ТОМ месте встретился "джип" тёмно-синего цвета... да-да, именно ТАМ... Нет, ничего "не подумаешь", - мужик, который стоял рядом, остановил меня и стал расспрашивать, куда я еду и кто я такой... Не, Лёш, на мента он не похож, весь такой расфуфыренный и одеколоном пахнущий... А что я? Я сказал, что поселился в бывшей даче приюта со вчерашнего дня... Конечно, спрашивал, но я ответил, что ехал поздно ночью и никого не видел... Он поначалу как-то суетился, глаза прятал, а потом несколько успокоился, даже щёки порозовели... Да, думаю, это насильник и есть: преступник всегда является на место преступления... Обижаешь, конечно, запомнил. Ты же знаешь, какая у меня память на цифры... Да нет, я под простачка-дебила детдомовского закосил. Покурили, о погоде поговорили... Мразь! Убью суку! - скрипнул зубами Николай.
     - Я всё слышу. Он не один был - трое. Коль, не бери грех на душу, никого убивать не надо. Они сами друг друга съедят. Ты разыщи владельца машины, наводку я тебе дам. А лучше всего - устройся на завод мясных полуфабрикатов работать - меня оттуда вывезли. Я с ними сама разделаюсь...
     - Славка, прости, я думал, ты спишь. Прости ещё раз, тебе, наверное, неприятно... Мы подумаем. Чего торопить время?
     - Приятно-неприятно, а уже ничего не исправишь. Что случилось, то произошло. Теперь надо думать, как их наказать... Ничего, у меня времени много, я подумаю... Алёшенька, не пора ли нам обедать? Коля с утра голодный. И это, вы мне костюм спортивный купили бы что ли и бельё нижнее, я напишу, что надо, а?
     Парни враз заулыбались и кинулись разогревать то, что было сварено с утра. Мирослава смотрела на этих крепких, с накаченными мышцами, здоровяков. Внешне они были абсолютной противоположностью друг другу. Алёша пониже ростом, светловолосый, голубоглазый, с ярким румянцем во всю щёку - просто красавец. Николай же - яркий брюнет, кареглазый, под два метра богатырь. Мирослава ещё не разобралась, что было между ними общего, заставляющего принимать их за родных братьев. Но доверия к ним у неё пока не было абсолютно никакого, и всё дело в том, что они тоже были мужчинами.
     - Алёшенька, налей мне, пожалуйста, бульончику в кружку, я сама пить буду.
     Довольный услышанной просьбой, парнишка поставил бульон и смородиновый чай на табурет у топчана, а сам с другом расположился за столом. Славка повела носом: пахло чем-то очень вкусным.
     - Коля, а что вы едите? - полюбопытствовала она.
     - Перловую кашу с тушёнкой, настоящую здоровую еду! - смачно облизывая ложку, ответил тот.
     - И что? Наверное, гадость?
     - Славка, я тебя не пойму: можно многое забыть или не помнить, но вкус перловки с тушёнкой забыть невозможно! Ты совсем ничего не помнишь или... притворяешься?
     Николай в упор глядел на Мирославу, и от его взгляда она поёжилась.
     - Не сердись, братишка. Мы пообедаем и устроим день воспоминаний. Может, кое-что вспомнится. Я очень надеюсь на это. Не сердишься?
     - Ладно, будут тебе воспоминания, - нахмурился Николай. - Только вечером. Мне надо оплатить и забрать строительный материал, который подобрали в магазине. Время идёт, оно не резиновое - к зиме должны подготовиться капитально, а рук всего четверо: мои да Лёшкины. Итак уже три дня потеряли... - пробурчал Николай.
     Услышав последнюю фразу, Алексей нахмурился. Он понял, что у Кольки отчего-то испортилось настроение и пребольно ткнул его в бок.
     - Ты чего? - окрысился Николай, но, проследив за взглядом Лёшика и увидев побелевшее лицо Мирославы, сообразил, что своими словами невольно обидел девушку.
     - Прости, сестрёнка, настроение сегодня что-то хреновое, ляпаю, что попало. Прости. Поехал я.
     Последние слова адресовались напарнику. Алексей вышел следом за Николаем во двор, чтобы запереть ворота, а вернувшись, взял ручку и блокнот.
     "Колька хороший и верный друг. Надёжный. И говорит он всегда то, что думает. Не обижайся на него. Готовься к процедурам".
     Обработав раны перекисью водорода и снова наложив мазь, Алексей взялся тут же мыть посуду.
     - Алёша, а вы с самого детства с Колей вместе? И в Армии вместе? И воевали? Может, вы братья?
     На вопросы тот либо согласно кивал, либо отрицательно качал головой. Когда была помыта последняя ложка, Славка задала вопрос, который мучил её второй день.
     - Лёш, я спросить хочу, только вот не знаю, можно ли... Можно? Ты прости заранее за бестактность: а почему ты молчишь?
     "Коротко: у меня сильная контузия. Колька вынес меня на плечах из руин здания, где кирпичи почти погребли меня, - по гроб жизни обязан. Так что он мне теперь не просто детдомовский брат, а кровный брат, побратим.  Да я же тебе в письме писал об этом..."
     - А что врачи говорят? Есть надежда, что вернётся речь?
     "Да, если испытаю сильный стресс... Ты поспи или почитай, а мне надо по хозяйству - хочу порог в баньке подправить".
     Мирослава взяла в руки журнал, а Алексей вышел на улицу. Подхватив ящик с плотницким инструментом, он направился к бане, на пороге которой сел перекурить.
***

АЛЕКСЕЙ
     Третий день я ухаживаю за Славкой. Она замкнута, молчалива, ответы её односложны: "да, нет, не знаю, не помню". Однако, то, что мужиков было трое, и где их искать, она знает твёрдо. Что-то не то и не так. Со своей однокашницей Ярославой мы не виделись почти семь лет. Эта девчушка была постоянной участницей наших проказ: залезть в чей-то огород за подсолнухами, кататься на плотах в водоёме, рвать яблоки в заброшенном саду, что располагался прямо за строениями детдома - везде была она, за что раз в неделю обязательно стояла "на ковре" в кабинете директора, опустив виновато голову. Она ни разу не выдала ни одного зачинщика проделок и, когда директор назвал её "Зоей Космодемьянской", пошла в библиотеку, чтобы узнать, в честь кого её так "обозвали". На левом бедре "нашей" Славки имеется широченный и глубокий шрам от полученной травмы при падении с крыши сарая. Рану заштопали в районной больнице, в которой Яра пробыла почти две недели. У "этой" Славы кожа совершенно гладкая, без какого-либо намёка на повреждение. Настораживает... Пора браться за крыльцо... доски какие плохие, хорошо бы хватило на год-два... Но лицо! Лицо одно и то же! Если бы я не знал, что у Ярки не было сестры, то вполне бы уверовал: близняшка!.. Блин!.. больно как... чёртов молоток - надо ж так садануть по пальцу!.. Работа не клеится, всякие мысли в голову лезут... пойду, чайник включу...
     Славка не спит, читает... А что, если...на "Славку" же она откликается, а на Ярку?
     "Ярка, чай пить будешь?"
     - Ты мне? - спросила та, прочитав обращение.
     Я кивнул.
     - Почему "Ярка"?
     Потому что - Ярослава"
     - А-а-а... да, - смешалась она под моим взглядом и опустила глаза. - Буду, конечно.
     Интересно, чего она испугалась?
     - Алёшка, я привыкла, что меня все зовут Славкой, а Ярой никто никогда не называл, вот сразу и не поняла.
     Вывернулась... Ага... Яркой не звал никто, и шрама у тебя нет, и письма я тебе не писал... Ничего не понимаю! Мистика сплошная...
     Мы попили чаю, Славка снова взяла журнал, отгородившись от меня. Ну, не идёт работа в руки, блин! А делать-то надо. Пойду...

***
     Часов в восемь вечера привезли на грузовике всяческий стройматериал. Алёшка занёс пакет с одеждой для Мирославы и убежал помогать Николаю в разгрузке. Когда в девять все доски, шифер, кирпичи и прочая мелочь были аккуратно сложены во дворе, Алексей с Николаем, сполоснувшись в бане, зашли в "медпункт", на столе их ждал ужин. Девушка сварила макароны и разогрела в подливе котлеты из полуфабрикатов. Кроме того, посередине стола высилась горка пышных оладий.
     Друзья переглянулись: живучие всё же бабы, что кошки. Но вслух, естественно, сия вековая истина озвучена не была. Уже двигается, хотя видно невооруженным взглядом, что любые движения доставляют ей боль.                - Славка, ты зачем встала? - сурово сдвинул брови к переносице Николай.
     - Коленька, - виновато смотрела на него Мирослава, - не могу я лежать на таком жёстком топчане, не привыкла. Да и чего лежать? Руки работу просят... И потом, пора мне, простите, свои естественные надобности на улице справлять, стыдно мне. Я так решила, что кухню на себя возьму, чтобы вы мужскими делами занимались. Я потихоньку буду двигаться, а если что тяжёлое надо будет сделать, мне Алёшенька поможет. Я правильно решила?
     - Не привыкла она... ишь, принцесса какая, - по инерции продолжал ворчать Николай, но опомнился и уселся за стол. - Что ж, хозяюшка, корми мужиков. Я голоден, как волк.
     Алёшка с улыбкой глядел, как медленно и осторожно суетится Славка, раскладывая еду по тарелкам, как смотрит на них, сложив руки на животе и думал, что домашняя обстановка умиротворяет и успокаивает.
     После ужина Мирослава взялась за мытьё посуды, а Алёшка с Колей вышли на воздух покурить. Было уже темно, и только разгорающиеся огоньки сигарет освещали лица друзей. Теребя сигарету в пальцах, Алексей нет-нет да взглянет на товарища.
     - Что, брат, какие-то сомнения?.. Вот и у меня есть кое-что... Ладно, пойдём вечер воспоминаний устраивать. Думаю, сегодня всё выяснится. А там посмотрим, как дальше жить... Постой, Лёха. У тебя прошлогоднее фото Ярославы сохранилось?
     Алексей кивнул и потрогал рукой карман на груди, в котором хранил паспорт и военный билет.
     - Хорошо. Ну, потопали в дом.
     Мирослава полулежала-полусидела поперёк топчана, подложив под поясницу подушку и сложив ноги на рядом поставленный табурет.
     - Ого! - воскликнул Николай. - Вот точно так же ты сидела на этом топчане после операции на бедре. Фельдшерица, забрав тебя из хирургического отделения, в общую палату к девчонкам не отпустила, побоялась, что рана закровоточит. Помнишь?
     - А что за операция?
     - Да с крыши сарая ты свалилась. Переломов не было, а вот поранилась здорово. Лёха тебя на руках в медпункт тащил, а кровь заследом ручейком текла. Подружки твои Настя с Катюхой от страха ревмя ревели. Неужели не помнишь?
     - Нет, не помню.
     - Странно... А помнишь, как на всеобщей детдомовской линейке перед строем тебе директор косу под самый корень отрезал?
     - Не-а. Зачем?
     - А за проказы пацанячьи. Он хотел узнать, кто раму в теплице вышиб, вот и устроил тебе допрос перед всеми воспитанниками, пообещал знаменитую косищу отрезать. Ты молчала, как партизанка, хотя знала. Ты же в куклы не играла, а с нами везде гоняла, хоть и моложе была почти наполовину. Ну вот и отрезал косу директор в наказание, хотя все видели, что жалко ему было. Плакала ты за сараем потом, а мы ночью букет пионов в комнату вашу подбросили. И это не помнишь?
     Мирослава опустила голову, ничего не ответив.
     - И письма ты нам с Лёхой в армию постоянно писала до самого дембеля. Помнишь? Лёша, фотографию покажи. Вдруг память вернётся к нашей Славке.
     Алёша протянул девушке фотографию. С чёрно-белого снимка на неё смотрела... она сама. Мирослава подняла на парней глаза.
     - Но ведь... это я...
     Оба бывших детдомовца, не отрываясь, смотрели на Славку, а она смотрела на них, и все трое пытались разгадать загадку, которую три дня назад подбросила им жизнь...
     - Кто ты, Славка?
     Вопрос из уст Николая прозвучал буднично, почти равнодушно. Девушка тихо заплакала. Она не чувствовала за собой никакой вины за то, что где-то есть её абсолютная копия, с которой знакомы её спасители; за то, что не умерла ночью посреди пустыря; за то, что перестала доверять всем мужчинам мира; за то, что её зовут Славка; за то, что деньги превратились в мерило жизни и много ещё за что...
     Алексей с жалостью посмотрел на Мирославу, затем как будто что-то вспомнив, стал быстро писать в блокноте. Николай же сидел за столом, подперев руками голову и ни на кого не смотрел.
     "Славушка, ты поплачь, поплачь, пусть твои слёзы станут слёзами облегчения. Ты прости, я только сегодня обратил внимание , что  нет шрама на ноге. Коля, и ты прости за это самое - они ведь так похожи! И Славка не отрицала, что она Славка. И ты, Колька, не молчи, если узнал что!"
     Прочитав записку, Николай улыбнулся её сумбурному содержанию и передал блокнот Мирославе. Пока она читала, смахивая слёзы с ресниц, достал из кармана сложенную листовку и протянул Алёше. "ВНИМАНИЕ - РОЗЫСК!" - прочёл он и вопросительно глянул на товарища.
     - Со столба снял при въезде в город. Такие листовки везде расклеены. Фотография привлекла моё внимание.
     Под фотографией шёл текст, в котором милиция, указывая биографические данные и приметы Мирославы, просит граждан оказать содействие в розыске пропавшей девушки.
     - Итак, что будем делать? - задал вопрос Николай и не дождавшись ответа, скомандовал, - а ничего сегодня больше делать не будем! Всем спать! Утро вечера мудренее. Мы с Лёхой займёмся ремонтными делами. Ты, Славка, дежурная по кухне. А решение придёт само собой. Всем всё понятно? Вот и замечательно. Отбой!
     Уже в темноте со стороны раскладушек ребят раздался голос Николая:
     - Тебя и в детстве Славкой звали?
     - Да. И в куклы я не играла тоже - мотоцикл, футбол, драки...
     - Ну надо же! Чего только в жизни не бывает... Ярослава - Мирослава... Может, вы действительно родные сёстры-близняшки?...
***
     Вечером следующего дня Мирослава начала рассказ с даты и места своего рождения.
     - Стоп! – сразу прервал её Николай. Днюху Ярославе мы праздновали в этот же день. Выходит, тебе исполнилось восемнадцать?.. Да уж… Ты, это, давай-ка всё подробно, ничего не пропуская.
     Когда Мирослава стала описывать эмоционально-откровенной признание Софьи Михайловны в том, что никакая она не мама, а мачеха, Николай снова остановил её.
     - Подожди, а отец?
     - Папа не жил с нами в последние два года и ничего не успел мне сказать, но, видимо, хотел, потому что накануне своей смерти он с загадочной улыбкой произнёс: «Доченька, знай: ты не одна на этом свете, я узнал об этом недавно. Я расскажу тебе завтра, разговор долгий, а сегодня я что-то сильно устал». Утром я пришла в пустую палату…
     Мирослава расплакалась внезапно, удивляясь, что её некогда крепкие нервы ни к чёрту не годятся. Она громко всхлипывала, размазывая ручейки слёз по глазам, стыдясь, как ей казалось, непростительной слабости.
     Парни молчали, понимая, эти слёзы – результат всех потрясений, свалившихся на совсем ещё юную дивчину, начиная со смерти отца.
     Алёша налил в кружку воды и, улучив момент, когда рыдания Славки чуть стихли, с ладошки умыл ей лицо, а затем вытер подолом своей майки. Он видел, что так ночная нянечка Поля успокаивала малышей-новичков, которым ночью снилась мама, и они долго и горько плакали.
     Как ни странно, тётин Полин метод подействовал – слёзы литься перестали, а Мирослава сделала два больших глотка воды из этой же кружки и уже через несколько минут продолжила свой рассказ об Игоре, о детях, о том, что Софья продала её как товар, чтобы спасти и сохранить салон красоты, от которого получала немалый доход.
     - Ма-а-ать моя в саже… - только и сумел протянуть Николай, после чего в «медпункте» серым облаком повисла неловкая тишина.
     - Славка, стоп! А дети? Дети как же? Где они, у кого? По тебе совсем не видно, что ты о них переживаешь! А вдруг эта твоя мачеха-грымза сплавит их в детский дом?! Ужас какой!.. Тебе надо объявиться, и срочно! – эмоции Николая плескались через край.
     - Нет!!! – зло ответила Мирослава. – Нет. Дети остались у свёкра со свекровью. Уже приехал Игорь. Он юридически оформлен их отцом, так что ни в какой приют Витьки не попадут. А я… А я, пока не очищусь местью, не смогу жить, как ни в чём не бывало. Как и чем я смогу объяснить своё отсутствие? Я больше, чем уверена - Софья опорочила меня в глазах Игоря и его родителей.
     - А как же розыск? Кто-то же отнёс заявление в милицию.
     - Пусть ищут, а я в это время должна придумать, как отомстить.
     «Месть – это плохо ты же не граф Монте-Кристо. Лучше обратиться в милицию».
     Прочитав, что написал Алексей, Славка улыбнулась.
     - Ты прав, брат, но я не смогу доказать ничего. Единственный свидетель тому, что я прибыла на завод – таксист. Но он сразу уехал. Нет, надо как-то раскрутить Софью – она ключик в этой истории, которая пока заперта на огромный амбарный замок.
     - Правильно, Славка. И я вот ещё о чём подумал: она знает правду о твоей прежней семье. Я нутром чую – Ярослава твоя сестра-близнец, и твои двойняшки этому подтверждение. Гены – вещь упрямая и непобедимая. Вот так!
     «Мирочка, а можно мне написать Ярке о тебе? Я вспоминаю, что маленькой она не расставалась с куклой, которую прижимала к себе, укладывала рядом спать и на вопрос, как её зовут, отвечала: «Сестра».
     - Конечно, Алёша, обязательно напиши. Пора развязывать узел неизвестности. Может, она сможет приехать к нам. А вообще, я уже на все сто уверена, что Ярослава моя родная сестрёнка. Вы представляете? – я смотрю на неё, а как будто на себя в зеркало…
     - Я знаю!!!
     Громкий возглас Николая заставил вздрогнуть и Мирославу, и Алексея. Они молча уставились на товарища.
     - Как думаешь, твоя мачеха уверена, что тебя нет в живых?
     - Не знаю, но скорее всего – да.
     - А в твой дом можно забраться, минуя дверь? В окно, например?
     - Конечно. Через окно моей комнаты, там шпингалет еле на гвоздиках держится. Не один раз в детстве лазала.
     - Замечательно! Сыграем в привидение!.. Чего уставились? Вот подлечишься и полезешь в окно к «мамочке», изображая призрак. Со страху мамаша расколется, и ключик наш!.. Лёха, помнишь, как воришек в детдоме искали? Наши «привидения» быстро их воровать отучили!
     Алёшка заулыбался и в качестве одобрения Колькиной затеи поднял большой палец вверх.
     - А ваши воришки после подобных проделок, наверное, каждую ночь матрацы сушили во дворе, да? Или заикаться начинали.
     - Ну, было дело, конечно, - смутился Колька, - но это вылечивается. Зато не воровали… Ты, Мирослава, подумай, о чём твой «дух» будет говорить. Надо коротко и по существу. Договорились? Отлично! А теперь спать. Утро вечера мудренее.
     Ночь была темна. На небе сиял тоненьким серпом только что народившийся месяц, а вокруг мерцали подружки-звёздочки. Тёплый ветерок шептал листочкам и травинкам: «Тихо, не шелестите громко: дети спят». И ведь он был абсолютно прав. Все, кто в детстве лишён материнской любви, в душе остаются детьми до самого последнего порожка. Не верите? А вы спросите (у меня).

***
СОФЬЯ МИХАЙЛОВНА
     Уже три недели, как в доме тишина: не звучат детские голоса, не слышно Славкиного голоса и её ночных шагов, никто не вздыхает, увидев на столе рюмку. Наконец-то я одна! Я – ОДНА!!!!!..
     Плоть Славки скорее всего уже разложилась – погода этому способствует, жарища-помощница стоит несусветная… Генка, хоть и порядочная тварь, своё обещание сдержал – «убрал» девчонку, которая многотонным грузом висела на моей шее всю жизнь… Царствие тебе Небесное, «доченька ненаглядная»… Ха-ха-ха… Ну, за упокой рабы Божьей…
     А я ведь смогла отомстить тебе: забирая вещи детей, Игорь услышал всю «правду»  о своей обожаемой женушке. Я во всех подробностях рассказала, как ты бросала детей и уходила к своим любовникам на всю ночь, а днём отсыпалась, не слыша, как вопят голодные дети. Он узнал и «правду» о том,  с какой издёвкой Славушка называла его голытьбой и дурачком, попавшим в семейный капкан. Надо отдать парню должное – он не вспылил, не нагрубил, выслушал мою сказку молча, только хмурил брови, и глаза его метали молнии. Вот только в чей адрес? Не сказал…
     Итак, Славки нет, её ублюдков нет. Жаль, что мне не удалось сплавить их в приют. Не помогли даже мои многочисленные связи. Все юридические права на стороне папаши.  Даже поданное женихастиками заявление в ЗАГС сыграло в его пользу. Ну и чёрт с ними!  Зато нервы я этому семейству Казаковых попортила…
     Во, за окном уже стемнело… Ночь неотвратимо приходит каждый день и приводит с собою страх. Ну да, я боюсь и совсем не скрываю этого… перед самой собой. Страшный страх глядит на меня изо всех уголков дома, ухмыляясь и давая о себе знать шорохами, стукотками, шарканиями по полу…
     Я снова напьюсь, иначе мне не уснуть. Бутылка стала единственной подругой, которой я теперь могу доверять. Я зна-а-аю, что скоро превращусь в алкоголичку, знаю, какой ждёт меня жизненный финал, но я ни о чём не жалею. Я НЕ ЖАЛЕЮ НИ О ЧЁМ, МАТЬ ТВОЮ!..
     Ну вот, я опять уснула за столом… голова тяжёлая, хочется пить. За незакрытыми шторами окном светит наполовину круглая луна… добраться бы в полутьме до подушки и забыться тяжёлым сном до раннего утра, чтобы потом холодный душ и крепкий кофе привели меня в нормальное рабочее состояние.
     Ну, на посошок… Вот и кровать виднеется…
     - Мама Соня…
     Что это? От страха все мои нижние и верхние конечности онемели, по спине галопом пробежали мурашки, а по заднице потёк холодный пот. Ошибиться я не могла: это Славкин голос, правда, тихий. Точно так она начала звать меня после того, как узнала… Или пьяные глюки?.. Вот и дождалась первого звоночка от Змия.
     Но нет, чей-то силуэт стоит у окна, тёмный такой…
      - Мама Соня, тебе страшно? Странно… А тебе не было страшно, когда ты меня отправляла к Геночке? Да-а-а… тогда ты улыбалась. А хочешь, я покажу тебе своё личико? Его уже наполовину съели червячки...
     - Не-е-ет!!!!
     Крик, вырвавшийся из глотки, оглушил мои собственные уши. Я закрыла глаза руками.
     - Нет!!!! Уйди! Зачем ты пришла? Я не звала тебя…
     - Да что ты? А я услышала, как ты пожелала мне небесного царства и подумала: пора навестить мамулю. Да ты сядь, сядь. У меня к тебе вопросик имеется. Ты на него ответишь, и я уй… исчезну… Расскажи-ка мне, мама Соня, о моей сестрёнке. Куда ты её дела? Тоже убила?
     Голос Славки звучал то тихо, то громко, и уже не страх – ужас заползал в мою воспалённую алкоголем голову.
     - Что ты хочешь знать? – я не узнала своего голоса: хрипло-визгливый… таким он не был никогда.
     - Всё-о-о хочу знать, - эхом пронёсся по всему дому ответ.
     - Когда эта сволочь, твой папашка…
     - Не кощунствуй, он в мире мёртвых!
     Голос Славки прозвучал зло и угрожающе.
     - Да-да, конечно… Когда твой отец сообщил, что его любовница умерла, и остались две крошечные дочери-близняшки, которым грозит оказаться в доме малютки, я поставила ультиматум: «Или я, или они!» Но ты ведь знаешь своего отца: при всей своей мягкости он становился твёрже камня, когда надо было. «Я выберу детей, но ты останешься на бобах: я лишу тебя твоего салона, квартиры, положения в так любимом тобою светском обществе и всех прочих благ, потому как вся недвижимость документально оформлена на моё имя. Ты просто уйдёшь из нашей жизни». Конечно, об этом я помнила всегда и поэтому тихо ненавидела его всеми фибрами. Я сделала вид, что согласилась, но для себя твёрдо решила - только ОДНОГО ребёнка! Я воспользовалась своим положением: подкупила председателя опекунского совета, предоставив ей полугодичное бесплатное обслуживание в салоне. Когда отец пришёл оформлять документы, та сказала ему, что произошло несчастье, одна из девочек погибла.  Ванька доверчивый был до невозможности, конечно, он поверил и очень быстро забрал тебя. Вторая девочка, кажется он называл её Ярославой, была отправлена со временем в один из детских домов. Что с нею было, стало, меня никогда не интересовало. Мне слишком хватало тебя. Отец был уверен, что ты – единственная его дочь.
     - Ты врёшь! Папа узнал, он не успел мне рассказать…
     - Вот у него и спроси! Вы теперь тесно общаетесь на небесах! – не удержалась от выпада я.
     - Я пока не могу, мне отведено ещё двадцать дней пребывания на земле, чтобы многое выяснить… Я ухожу, мама Соня, но ты не успокаивайся, я вернусь.
     Силуэт направился в мою сторону, повеяло неприятным запахом, я от страха закрыла глаза.
     Стало нестерпимо тихо. Я без сил откинулась на спинку стула. В окне занималась заря, стали различаться очертания предметов. Кое-как  доплелась я до кухни, где на столе стояла бутылка коньяка, и прямо из горлышка выпила оставшееся содержимое. В этот день я впервые не вышла на работу…

***
     - Итак, что мы имеем? – Николай сидел за столом и смотрел на Мирославу и Алексея, которые расположились на топчане.
     Алёшка подал другу письменный отчёт.
     «Разговоры об исчезновении Славки в городе не стихают. Бабы в очередях говорят, что милиция обыскала все подвалы и чердаки. Допрашивали таксиста и директора мясофабрики. Никто ничего не знает. Все в недоумении: сплошная мистика. Бабы говорят, что в семье Казаковых   играют в молчанку, но детки живут с бабушкой и дедушкой. С отъездом Игоря баба Наталья оформит опекунство и возьмёт отпуск по уходу за детьми до трёх лет. СМИ пока молчат, видимо, ждут итогов расследования. У меня всё».
     - Ночью я думала, что мамашу хватит удар, и я так ничего не узнаю. Но она оправилась. Видимо сыграл свою роль коньяк, и пьяному море по колено… Мальчики, - Славка сделала небольшую паузу, - мальчики, Ярослава действительно моя родная сестра. Мы родились в один день… она обманула нашего отца, сказав, что Яра погибла…
     Спазмы не позволили девушке продолжить. Судорожные рыдания без слёз вырвались из груди.
     - Ка…как-ая же она…эта Софья… др…дрянь, дрянь, дрянь!
     Мирослава заколотила кулачками по топчану, не в силах совладать с возмущением, с чувством протеста, с охватившей её ненавистью.
     - Какой нужно быть стервой, чтобы вот так поступить с нами?! И почему папа не ушёл к той женщине, к нашей маме, почему?! Ведь вся наша жизнь могла бы сложиться совсем по-другому…
     Закрыв глаза, она покачивалась из стороны в сторону, постанывая, всхлипывая, бормоча что-то невнятное. Ребята молчали.
     Да и что говорить? Эти, по современным меркам совсем молодые люди, только-только переступившие порог во взрослость, которая казалась им радужной и счастливой, споткнулись о батальную кровь, несправедливость, насилие, которые напрямую были связаны с деньгами…
     Славка прекратила истерику так же внезапно, как начала.
     - Всё! Я не буду больше плакать! Никогда, ни за что! Пусто внутри!.. Я знаю, что мне делать! Я кастрирую всех троих, посажу на кол, четвертую! Но сначала разделаюсь с мачехой. Вы поможете мне?
     Николай с Алексеем переглянулись. Алексей отрицательно покачал головой.
     - Нет, сестра, помогать в самосуде мы тебе не будем, - очень твёрдо за двоих ответил Николай. – Это против наших правил. Каждый должен получить по заслугам, но законным путём. Так и будет. Твоя мачеха достала ключик, но повернула его в замке лишь на пол-оборота. Наша задача: заставить её провернуть на полный оборот. Ты, Славушка, не обижайся, мы целиком на твоей стороне, но мы совсем не хотим, чтобы ты озлобилась, зачерствела, ведь деткам нужна добрая и ласковая мама. Правда, Лёха? – повернулся он к однокашнику.
     Тот согласно закивал и потряс собственным рукопожатием в знак огромного одобрения.
     - И потом, Слав, мы на войне никого не кастрировали и на кол не сажали. Мы не знаем, как это делается, -  пошутил Колька.
     Он подсел к Мирославе, обнял её за плечи, прижал к себе и ласково поцеловал в висок.
     - Одно обещаю тебе, сестрёнка, твёрдо, никогда и никому мы не дадим тебя в обиду, как не позволяли обижать Ярославу… Ну, это ж надо: Славка – дубль два!
     Алёшка, сидевший по другую сторону, взял руку девушки в свою. Все трое молчали, и Славке показалось, что очень маленький кусочек её сердца освободился от толстой корочки льда, освобождая место для новых друзей.
     Через полчаса каждый из них занялся своим делом: парни штукатурили соседнюю комнату, готовя её под нормальное жильё, а Мирослава решила на третье сварить компот и испечь оладьи, которые так понравились её спасителям и которых отныне она будет звать «братишками».

***
     - Мама Соня!
          Мирослава стояла в проёме двери спальной комнаты Софьи Михайловны, вырисовываясь в нём тёмным пятном.
     - Мама Соня, я пришла, как обещала. Поговори со мной.
     Мачеха с выпученными глазами уселась на кровати, натянув на себя покрывало, и протянула руку к выключателю настольной лампы, стоящей на прикроватном столике. Свет почему-то не зажёгся.
     - Чёрт! – выругалась она.
     - Это ты своего дружка зовёшь? Он не смог прийти: пьяный у котла валяется.
     - Изыди, дьяволица! – зло выкинула руку в сторону двери Софья.
     - Ха-ха-ха! – засмеялось пятно. Осторожней в выражениях, а то мне придётся взять тебя в гости к лукавому… Хочешь, я сяду на краешек кровати, и ты, рассказывая, как продала меня в рабство дружку Геночке, будешь лицезреть мой череп и вдыхать трупный запах?
     - Стой там, где стоишь, - пролепетала почти протрезвевшая женщина.
     - Боишься? Это хорошо.
     Издевательские нотки доносились со стороны двери, а силуэт слегка покачивался, как будто движимый ветерком.
     - Что ты не даёшь мне покоя?
     - А ты знаешь человека, который спокойно живёт, загубив невинную душу? Вспомни Борьку Годунова, которому чудились «кровавые пальчики». Или ты думаешь, что дружки твоего «трахателя» Геночки Василий и Толик спят спокойно? Кстати, кто они, расскажи-ка мне…
     - Толик – ветеринар. Он лечит домашних животных. Вернее, лечил…
     - Что так? «Слинял» подальше от наказания?
     - С ума он сошёл. В психбольнице лежит. Вернее, сидит. Сидит и поёт одну и ту же песенку: «На кровати я сижу, камушек в руках держу…». Доктор говорит: безнадёжен – тихо помешан.
     - Да что ты? Ну, надо же!.. А ведь камушек этот мимо моей головушки опустился. Пожалел или испугался? Вот бедолага… На всю жизнь, говоришь? Крепок узелок на шпагате – не развяжется… Ну, а Васька?
     - Ваську я не знаю. Генка о нём никогда не рассказывал…
     Тёмный силуэт качнулся в сторону кровати и плавно стал приближаться к застывшей в ужасе Софье Михайловне. Доплыл почти до цели, но остановился, потому что, дико завизжав, женщина в обмороке повалилась на подушки.
     - Нежная какая! – сказала Славка, закрывая за собой дверь в комнату мачехи. – Ничего, очухаешься…
     Побросав в сумку кое-какие вещи из своего гардероба, фотоальбом и, подумав, Мирослава сверху положила аккуратно свернутое платье с выпускного вечера. Зачем оно ей понадобилось, не смогла бы объяснить сама себе. Почти бесшумно открыв окно, она ступила на ступеньку стремянки, и снова закрыла. Внизу её ждал Николай, который, поймав сумку, помог спуститься и Мирославе. В десяти метрах от дома стоял скромный УАЗик, за рулём которого сидел Алёшка…
     В двенадцать часов дня косметический салон «Радуга» гудел, как потревоженный улей: на работу явилась его владелица, мертвецки пьяная. Она что-то бормотала о чёрном силуэте, о том, что по ночам холодно, бродила по кабинетам, спрашивала, верят ли они в загробную жизнь, пугая клиентов, парикмахеров и маникюрш, пока не свалилась в своём кабинете возле кожаного дивана, поджав под себя ноги и положив голову на сиденье. Она не проснулась и к концу рабочего дня. Бухгалтер Антонина Тимофеевна пребывала в жутком недоумении: в этой лохматой, почерневшей, в помятом платье женщине, к тому же безобразно пьяной, она не узнавала Софию Михайловну, всегда являющую собой образец настоящей бизнес-леди. Уходя домой, ещё раз удивлённо глянув на валяющуюся начальницу, она заперла салон «Радуга» снаружи, зная, что дверь можно открыть изнутри, ключ от которой у Софьи имелся.

***
     К обеду на следующий день собрался дождь, но усилившийся ветер разогнал тучи, и снова засияло солнышко.
     Алёшка доклеивал в «покоях» потолочную плитку, а Коля, вытащив из сарайки рулоны обоев, выбирал одинаковые по рисунку.
     - Мать моя в саже, - ворчал он, - тут нужны женские руки, женский вкус и женский взгляд, а я ни фига в этих цветах не разбираюсь… Славка! – завопил он во всю силу голосовых связок.
     - Ты чего орёшь, как в заборе застрял? – вышла та на крыльцо.
     - В каком заборе? – не понял он.
     - Ну, не знаю, в каком. Орёшь ведь. – засмеялась девушка.
     Волосы её заметно подросли, на щеках появился румянец, движения стали уверенными и быстрыми. Только взгляд серых глаз оставался холодным и настороженным.
     - Слав, - взмолился Николай, - помоги ты мне разобраться в этих брёвнах, - указал он на ровно сложенные в кучку рулоны обоев, - я в них совсем не разбираюсь.
     - Чего тут разбираться? Первое: вы с Лёхой любите спать в тепле или в холоде?
     - В тепле, в тепле!
     - Значит, должен быть цвет либо жёлтый, либо оранжевый, то есть тёплый. Тебе какой больше нравится?
     - Жёлтый.
     - Вот и выбирай обои с жёлтым фоном. Можно скомбинировать: низ оранжевый, как панели, верх – жёлтый, как основной.
     - Не-е-е… - запротестовал Колька, - мне панели в казённых домах надоели.
     - Тогда можно разнополосные стены: две полосы жёлтые, одна оранжевая. Как тебе?
     - Ну-у-у, не знаю, - почесал в затылке Николай, - надо с Лёхой посоветоваться.
     - Посоветуйся, вам жить вместе.
     Когда Колька вернулся, Славки во дворе уже не было. Оглянувшись по сторонам и убедившись, что её во дворе нет, нагнулся к обоям. Они с другом решили поэкспериментировать, как посоветовала Мирослава.
     - Эй, друг! Подойди ко мне, пожалуйста.
     Колька разогнулся. У ворот, держа велосипед за руль, стоял парень почти одного возраста с ним.
     - Тебе чего? – подошёл он к воротам.
     - Мне ничего, мне кого. Донцов Алексей ты?
     - Нет, я Николай, а Лёха – братан.
     - Тогда зови братана. Телеграмма ему. Эй, может, ты всё же откроешь ворота? Не буду же я здесь стоять. Да и расписаться ему надо за телеграмму, порядок такой.
     - Ты почтальон что ли? Заходи…
     - Ага… Далековато вы забрались, я двадцать минут добирался. Километров шесть будет?
     - Поменьше – пять.
     - Попить дашь?
     - Сейчас. Я сначала Лёшку позову, а потом попить вынесу. Сестрёнка компоту наварила. Может, и блинчиков перекусишь?
     - Спасибо, не откажусь… А хорошо тут у вас, вольно, воздух свежий.
     - Ага. Ты посиди, - подвинул Колька чурбачок, - я мигом.
     Оставив почтальона одного, он зашёл в «медпункт», чтобы попросить Славку налить гостю компот и угостить блинчиками, но Славкой там и не пахло. Удивлённо хмыкнув, Николай пошёл за Алёшкой. Объяснив ему, в чём дело, снова вернулся на кухню. Алексей уже расписывался в журнале за доставленную телеграмму, когда Коля вынес кружку с компотом и блюдце с оладьями.
     - Во, угощайся! Наша С… Ой, блин, Лёха, под ноги –то смотри! Ой, мой любимый мозоль! Бли-и-ин!
      Алёшка смотрел на него страшными глазами, а потом, спохватившись, жестами стал что-то объяснять.
     - А-а-а…. да? Ну, надо же!.. Вот, блин-деревня… Лёш, я всё понял! Телеграмма от кого? От Ярки!? Ну, ты иди, читай, а я с почтальоном посижу… Ты прости, что на чурбачке. Приготовились делать лавочку, да руки не доходят…
     Алёшка ушёл, уткнувшись в телеграмму, а парень спросил:
     - Он что, немой?
     - Да нет, контузия. Взрывная волна мощная была, засыпало его.
     - Понятно. На всю жизнь?
     - Да нет, доктор в госпитале сказал, что первое сильное потрясение может вернуть ему речь.
     - Жаль парня… Спасибо. Вкусные блинчики. Жена моя такие же пекла, похожи и по форме, и по вкусу.
     - На здоровье… Почему «пекла»? Умерла что ли?
     - Да я и не знаю. Ушла вечером устраиваться на работу, и с тех пор её никто не видел. «Без вести отсутствующая» она пока – так мне в милиции объяснили.
     На красивое, открытое лицо парня набежала чёрная туча грусти.
     - Ты друг, не отчаивайся. Если никто не видел её мёртвой, значит, не всё потеряно. У нас в разведке такое случалось: ребята даже через месяц возвращались, -  стараясь не смотреть Игорю в глаза, торопливо говорил Николай.
     - Хорошо бы… Ну, мне пора. Спасибо ещё раз за гостеприимство. Сегодня такая жара – пока до города доберусь, семь потов сойдёт, а мне ещё в магазин заскочить надо: завтра Витькам восемь месяцев исполняется, хочу игрушки купить.
     - Постой. Не понял – два пацана, и оба Витьки?
     - Нет, - засмеялся почтальон, - когда Славка была беременна, думали, что будет дочка, заранее дали имя Виктория. А родились двойняшки: мальчик и девочка. Сын Виктор, дочь Виктория. Мой отец их Витьками зовёт.
     - Во-о-он оно что, - протянул Колька, - ты подожди, я для них игрушки принесу. Лёшка с детства для детдомовской малышни вырезал, с тех пор и не бросает это занятие.
     Николай быстрым шагам направился в дом и через две минуты вместе с Алексеем вынес вырезанные из дерева игрушки – лошадку и куколку.
     - Во, возьми своим Витькам, пусть будут здоровенькими. Скажи: дядя Коля и дядя Алёша подарочки прислали.
     - Спасибо огромное, друзья. Кстати, меня Игорем зовут. Может, ещё встретимся. Хорошие вы.
     - Может, и встретимся….
     Колька с Лёшкой смотрели, как муж Мирославы выкатил велосипед за ограду и покатил по просёлочной дороге, не догадываясь, что месяц назад по ней на четвереньках ползла любимая жена, мать его двоих детей.
     - Лёх, а ведь Славка увидела Игоря и спряталась. Пойдём искать?
     Они нашли её в укромном уголке за банькой среди зарослей ромашек сидящей на земле с закрытыми глазами.
     - Слав, пойдём, он уже уехал, - тронул девушку за плечо Николай.
     Мирослава открыла глаза, полные боли, пережитого унижения, страдания от разлуки с семьёй.
     - Пойдём, сестрёнка, - снова сказал Колька, - ты сама выбрала для себя такую тяжёлую ношу. Вариант обратиться в милицию у тебя был. Уже давно была бы с семьёй.
     - Как ты не понимаешь, я не могу! Я не смогу быть с семьёй после того, что со мной случилось!.. Я уже никогда не смогу!
     - Мы всё понимаем, поэтому ты здесь. Пойдём, не сиди на сырой земле.
     Мирослава поднялась и направилась в сторону дома. Спина её согнулась, как будто на хрупких плечах лежал не один килограмм тяжеленного груза. Колька с Алёшей жалостливо смотрели ей вслед.
     - Ну, что там?- нетерпеливо спросил Николай.
     Поняв, о чём спрашивает друг, Алёша подал ему телеграмму. «Смогу приехать конце августа начале сентября Ярослава».
     - Понятно.
     Колька свернул послание и, улыбнувшись, посмотрел на Лёшку:
     - Будем жить, дружище. Рад, небось?
     Щёки Алексея покрылись румянцем. Он всячески скрывал свои нежные чувства к Ярославе даже от самого близкого друга, но, как все влюблённые, не замечал, что скрыть можно любые чувства, кроме единственного – любви. Любовью объяснялась его забота о Мирославе. Необъяснимым внутренним чутьём он не признал Ярославу в девушке, лежащей на топчане тем страшным днём. Сердце не ёкнуло. Да, копия, да, клон, но – не ОНА. Кольке что? Для него Ярка была одной из многих приютских девчонок, а у него проснулись совсем не братские чувства, когда тащил совсем ещё пигалицу на своих плечах в медпункт, и её кровь, казалось, пропиталась через рубашку, через кожу в самое его сердце.  Вот с тех самых пор…
     - Лёха, ты где заморозился? Помоги отодвинуть мешок с цементом, - вывел Алексея из задумчивости голос Николая.
     Лёшка поторопился на помощь. Он совсем не заметил, что остался за банькой один со своими мыслями и воспоминаниями. Радость от предстоящей встречи с Ярославой не покидала его до конца дня. Наконец-то он сможет сказать, что она снилась ему по ночам, что ни одна девушка не сравниться с нею по красоте, по доброте. Он боялся услышать в ответ отказ, но надежда на согласие всё же побеждала…
     Мирослава в эту ночь не смогла уснуть сразу, долго ворочалась и вздыхала. Тоску по детям и Игорю заслоняла злоба, вспыхивающая раз за разом при одном воспоминания об одном только имени мачехи. Молодая женщина никак не могла с собою справиться: жажда мести, разрастающаяся с каждым днём, накатывала огромной трёхметровой волной. Она решила, что в следующую ночь снова проберётся в спальню мачехи…
     Лишь Колька, наработавшись за день, спал крепко и безмятежно…

***
     - А-а-а!.. – завопила Софья Михайловна, почувствовав сквозь пьяно-угарный сон ледяные руки на своей шее.
     В окно светила полная луна, бледная дорожка от которой протянулась от подоконника к противоположной стене комнаты. Ночник, который она оставила на ночь включённым, не горел, и возле кровати стояла она, Мирослава, и касалась своими мёртвыми руками её тела. Софья нырнула под одеяло, но оно легко сползло на пол, а «призрак» скомандовал:
     - Вставай! Время пришло…
     - Ка… какое время?.. – еле выговорила женщина. – Мне ещё рано, я молода, я не хочу, не хочу…
     - Ты забыла, сколько мне было лет? Или я хотела? Это ты хотела красиво жить за счёт моей жизни. Напомнить, что за всё надо платить? Все платят, рано или поздно, и ты не исключение…Я не собираюсь тебя… забирать. Вставай!
     Призрак отплыл в сторону, давая Софье Михайловне возможность встать. Свет от луны освещал длинную светлую накидку, абсолютно белое лицо с чёрными глазными впадинами и торчащие в разные стороны короткие волосы.
     - Куда идти?
     - За свой письменный стол… Села? Бери ручку, бумагу, пиши.
     - Но я ничего не вижу.
     - Гм… об этом я не подумала… ведь ты пока человек… Включи настольную лампу, - через секунду-две разрешил призрак Мирославы.
     Софья Михайловна, до сих пор находившаяся в оцепенении, но не утратившая человеческого векового любопытства, скосила глаза в сторону, откуда раздавался голос. Призрак всё так же неподвижно стоял, но уже в углу, до которого свет лампы не доставал. Софья Михайловна приподнялась на стуле.
     - Сидеть! Предупреждаю: шаг влево, шаг вправо, и я тебя задушу. Всё поняла?
     - Я… мне бы очки…
     - Возьми запасные в ящике стола.
     - Всё помнит, - пробурчала Софья себе под нос.
     - А теперь пиши.
     - Да что писать?
     - Не груби. Всё пиши: как разлучила нас с сестрой, как задолжала Геннадию Петровичу деньги и сколько, каким образом решила избавиться от меня, оставив Витек сиротами, как оформляли сделку погашения твоего долга. Пиши на имя прокурора. Кстати, не забудь приложить к признанию свой экземпляр договора. Гена признался, что он составлен в двух экземплярах.
     Полчаса понадобилось владелице косметического салона с красивым названием «Радуга» описать свои злые делишки.
     - Кажется, всё…
     - Кажется, или всё?
     - Всё.
     - Достань конверт, вложи в него документы, надпиши… заклеивать не надо. Оставь на столе. Умница!  А теперь иди на кухню, там для тебя подарок.
     «Призрак» зло хихикнул и отплыл за дверь.
    
СОФЬЯ МИХАЙЛОВНА
     Бизнес-леди в одну ночь из молодухи превратилась в старуху. Она послушно поплелась туда, куда ей было приказано. На столе стоял подарок – шикарная бутылка коньяка, коробка шоколада и на блюдце нарезанный лимон. Было светло. Холодная Луна в своей полной фазе глядела через стекло на женщину без жалости. Тёмные пятна на её поверхности, как глаза без зрачков, мёртвые и беспощадные, притягивали и завораживали.
     - А вот хрен тебе! Я не хочу! Нет, я не буду, не буду, зашептала Софья Михайловна и заторопилась назад в спальню, чтобы порвать, сжечь, уничтожить все улики против самой себя.
     Конверта на столе не было.
     « Не может быть , - пронеслось в голове, - привидения бесплотны».
     Конверта для прокурора не было нигде, он исчез, испарился, улетел туда, куда был адресован. Закружилась голова, в глазах потемнело, зазвенело в ушах – конец. Конец жизни, в которой она любила только одного человека – себя – и только деньги.
     «За всё в жизни надо платить, и я не исключение», - повторила Софья Михайловна и, надев халат, шаркающей походкой поплелась к столу на свой последний пир. О тюрьме не могло быть и речи, она не собиралась умирать долго и каждый день… Ноги налились свинцом. Конечно, это только к злодейству они бегут быстро, галопом, не спотыкаясь о попадающиеся на пути препятствия.
     Надо же – три хрустальные рюмки, до верху наполненные янтарной жидкостью, стояли перед блюдцем. Сев, Софья подняла первую рюмочку.
     - Прости, девочка, что не пришлось тебе познать материнской заботы, - обратилась она к той, которую отправила давным-давно на казённые хлеба. – Виновата я перед тобой. Пусть у тебя всё сложится благополучно.
     Коньяк первой рюмки с привычным вкусом задержался во рту и с трудом прокатился внутрь желудка. «Спазмы страха перед порогом вечности дают о себе знать», - решила Софья, не почувствовав кислоты лимонного кружочка, положенного на язык.
     - Смотришь, - обратилась она к Луне, - смотри-смотри, а я выпью…
     Подняв вторую рюмку, она пристально вгляделась в прозрачную жидкость, как будто что-то увидела.
     - И ты прости меня, Ванечка, поступила с тобой несправедливо, выжила из дому своими придирками. Может, я и любила бы тебя, но ты тоже поступил несправедливо: завёл на стороне вторую семью, оскорбив во мне женщину… Ничего, скоро встретимся…
     Из второй рюмочки Софья отпивала маленькими глоточками, которых оказалось ровно семь, и отправила следом кубик шоколада.
     - Не торопи, - сказала она Луне, - ТУДА никто не торопится, - и добавила, - особенно грешники…
     Встав со стула, она прошлась по всем шести комнатам, включая в каждой свет и задерживаясь на секунду. Со стены своей спальни сняла портрет, с которого смотрела она сама в тридцать лет, и красной помадой пририсовала высунутый язык. Затем выдвинула на середину пола стул и прислонила портрет к спинке.
     - Прощай, Софьюшка, не обижайся, так надо, - и выключила свет.
     Было два часа ночи, когда неродная бабушка двух внучат попросила прощения у них, залпом выпила коньяк из третьей рюмки, вытащила из халата пояс и затянула петлю…
     Рядом с первым узелком на пропиленовом шпагате мести завязался второй.
     Только на третий день участковый инспектор с понятыми по заявлению обеспокоенных работников салона «Радуга» взломали запертую изнутри дверь и увидели висящую на удавке Софью Михайловну. Никаких следов пребывания посторонних лиц в доме не обнаружили.
     Уже через сутки прокурору на стол положили конверт, в котором было предсмертное письмо Соколовой С.М. с признанием о совершённом ею злодеянии. Почерковедческая экспертиза подтвердила подлинность подписи и почерка. Прокурор вызвал к себе следователя Мудрого.
     - Клим Алексеевич, дело по розыску Мирославы Ивановны Соколовой и самоубийство Соколовой Софьи Михайловны объедините в одно производство. Завтра с утра я выпишу ордер на обыск в офисе завода мясных полуфабрикатов и на задержание Новикова Геннадия Петровича по подозрению в убийстве Мирославы Соколовой.
     Рядом с двумя узелками на шпагате поселился третий.
 ***
МИРОСЛАВА
     Мирослава сидела на облюбованном месте за банькой в удобном кресле-качалке, которую соорудил для неё Алексей из ивовых прутьев. Сегодняшний день не был особенно жарким. Веял ветерок, раскачивая белые головки ромашек, которые уже отцветали, роняя на землю выспевшие семена. Уже почти два месяца скрывается она здесь, чтобы воплотить в жизнь свои мстительные замыслы.
     Позорная смерть мачехи её совсем не тронула: не велика потеря. Тело в морге продержали, как и положено при отсутствии насильственной смерти, два дня и выдали главному бухгалтеру салона под расписку. Николай по просьбе Мирославы ездил в город в день похорон, говорил, что провожать Софью пришли только VIP-клиентки. Он не уверен, но кажется заметил в толпе Игоря. Что ж, ему есть, за «что» благодарить тёщу.
     Славка прикрыла глаза. Она никак не могла решить, хочет ли встречи с Игорем. Рубикон широкой полосой разделил её жизнь на два берега, на одном из которых стояла чистая, непорочная, счастливая Славка, а на втором – злая, холодная, потерявшая себя Мирослава. Нет, она не может лечь в одну постель с мужем, не может прижать к себе детей. Сошли с кожи синяки, зажили раны, и только нравственный рубец всё никак не может затянуться, кровоточит и кровоточит…
     - Мирослава, ты где?
     Это Николай. Просто так звать он не будет, значит, что-то хочет сообщить.
     - Славка, - высунул голову Колька из-за угла, - у меня две новости: одна хорошая, другая очень хорошая. С какой начать?
     Мирослава улыбнулась – Колю не переделаешь.
     - Давай по нарастающей.
     - Первая: Генке задержание изменили на арест. Бабы… слушай, я никогда не думал, что лучшее СМИ – это бабы… Так вот, бабы стрекочут на все лады: был обыск в офисе, нашли губную помаду и какой-то документ. Скорее всего, сделку с грымзой-мачехой о погашении долга. Вот дурень! Надо же быть таким уверенным в собственной безнаказанности, что даже сохранил главную улику твоего похищения.
     Николай уселся напротив Мирославы прямо в ромашки, сорвал цветок и стал обрывать лепестки.
     «Интересно, чёт или нечет» - подумала Славка, но Колька отбросил цветок и спросил:
     - Ты как? Теперь довольна?
     - Колька, ты вообще-то подумал, о чём спросил? Где-то в городе затаился четвёртый не завязанный узелок, а у меня такое чувство, что даже, если он завяжется, я не испытаю чувства удовлетворения. Во мне столько скопилось негатива на общество, что никаким психологам не вычерпать его до дна… Ладно, это моё личное дело, оно никого не касается.
     - «Как же, аппетит приходит, глядя на еду», - подумал Николай, а вслух сказал: - Хочешь услышать очень хорошую новость?
     - Давай.
     - Сегодня четырёхчасовым автобусом приезжает Ярослава…
     Колька намеренно замолчал, наблюдая, как среагирует на его слова Славка.
     - Колька, ты… я…  короче, ты гад, Колька! В лобешник хочешь?
     Сердце в груди заколотилось так, что будь Мирослава на приёме у врача кардиолога, её тут же поставили бы на диспансерный учёт.
     - Коля, - уже жалобно прошептала Славка, - а я?
     - А что – ты? – удивился парень, вставая. – Ты ничего. Ты останешься дома и будешь готовить праздничный ужин.
     Девушка согласно кивнула, а глаза помимо желания хозяйки наполнились слезами. «Да что это со мной в последнее время? По всякому поводу слёзы наготове. Нервы совсем не в Красную Армию. Надо с этим завязывать». Мирослава отвернулась от Кольки, чтобы незаметно вытереть слёзы.
     - Что, соринка попала? – участливо спросил Николай.
     - Да иди ты уже! – в сердцах ответила Славка и замахнулась на него веткой полыни.
     Колька засмеялся и восторженным жеребцом поскакал к Алексею.
     - Легко на сердце от жизни привольной… - донёсся его голос, затихающий по мере удаления.
     А легко ли на сердце у неё? Если быть чуточку честной перед собой, она бы запела: «Что так сердце, что так сердце растревожилось?» Надо взять себя в руки, успокоиться и заняться привычными домашними делами. А в четыре… нет, ей совсем не хочется думать, что будет в четыре. Как получится, так и получится. Но отчего так гулко бьётся сердце в груди?

***
ВАСИЛИЙ
     - Дурак! Идиот! Кретин!  - награждал себя далеко нелицеприятными словами Василий. – Сколько раз зарекался не связываться с противоположным полом! Нет же, новизны захотелось!
     Он только что вернулся в лесную избушку из города, куда ездил решить кое-какие вопросы егерьской службы, и по пути завернул в офис Геннадия. Округлив глаза, секретарша «по секрету» сообщила об аресте хозяина:
     - Геннадия Петровича взяли по подозрению в убийстве девушки, которую до сих пор найти не могут. Столько ментов понаехало, с мигалками… Такой страшный кошмар, вы даже себе представить не можете! – и закатила глаза под насиненные веки.
     - Он мне ничего не передал? – на всякий случай поинтересовался Василий, до сознания которого ещё не дошёл «кошмарный ужас».
     - Что вы, Василь Никодимыч, менты приехали раньше, чем Геннадий Петрович. Их было столько, столько… Сразу ордер показали и начали что-то искать. Искали страшно долго, нашли какую-то бумагу, но им этого было мало. Я слышала, как страшный лейтенант, такой молоденький, хорошенький…
     - Старший?
     - Да, старший, сказал: «Ищите улики». Вот они и рыли.
     - Нашли?
     - Нашли. Тюбик губной помады.
     - И всё?
     - Не знаю. Но красивенький лейтенант был очень доволен.
     - А Гена? Что говорил Гена?
     - Ой, что вы, Василь Никодимыч! Геннадий Петрович как в рот воды набрал. Был ужасно белый, как молоко, и молчал всё время. А потом на него надели наручники и увезли. Такой ужас, такой кошмар!.. Может, чаю выпьете? – спросила ярко накрашенная секретарша, заметив, что Василий собрался уходить.
     Какой на хрен чай!? Дура! Страшно кошмарный ужас уже начал заползать в брюшную полость. Такое с ним уже случалось, когда он угодил в полынью только что замёрзшей речки, еле выбрался, и уже на берегу ему стало так страшно, что начались жуткие кишечные спазмы.
     Быстрым шагом направился он к выходу, боясь, что его тут же, в приёмной, скрутит сильнейшая боль. Сев в джип и положив голову на руль, егерь постарался унять страх… Значит, Генка молчал… Интересно, хватит ли у него ума не расколоться. Свидетелей практически нет: девка мертва, а Толян в психушке до сих пор камушек лелеет…
     Кажется, отпустило…
     Василий сидел у стола. Утренняя «страшная» новость выбила его из привычной колеи. Снова обозвав себя дебилом, он вспомнил своего первого любовника Эдика.
     - Запомни, парень, - наставительно говорил тридцатидвухлетний сосед Эдуард пятнадцатилетнему Васильку, которого прилюбил семь месяцев назад, - всё зло идёт от женщины. Если бы Ева не сорвала яблоко с дерева познания добра и зла, то жили бы мы сейчас все в Эдеме безгрешные.
     - А кто бы рожал мужиков, если без женщин? – наивно спросил «ученик».
     - Почему без женщин? Господь, создавая Адама и Еву, сказал: «Плодитесь и размножайтесь».
     Так говорил Эдик, не посвящая его в понятие «блуд», одним из составной частьи которого является греховное мужеложество в старинном его изречении. Сам Василий узнал об этом гораздо позднее, но было уже поздно: никогда ему не познать любви к женщине. Вот и профессию лесника он выбрал только потому, чтобы реже сталкиваться с женским зловредством.
     А сейчас начал срабатывать инстинкт самосохранения. Верно говорят, за всё надо платить. Генка свою плату уже вносит… Вот какое ему дело до Генки? Ему свою шкуру спасать надо… В желудке заурчало. Страх страхом, а есть хочется в положенное время. На часах стрелки перевалили за четырнадцать часов. Он успеет ещё пообедать и купить в кассе вокзала билет в любой конец страны. Благо паспорта на междугородние автобусные линии не требуются. Как раз прибывает шестнадцатичасовой рейс, который не ночует в городе. Необходимо «слинять» как можно быстрее.
     Пока разогревался борщ, Василий собрал в рюкзак самые необходимые вещи и документы. Заявление на увольнение он отправит в отдел кадров из любого почтового отделения – здесь проблем никаких нет, он только месяц назад был в отпуске, так что ни он лесничеству, ни оно ему ничего не должны.
     Вылив остатки еды Тузику, Василий по давней привычке быстро помыл посуду. Тузик… как быть с верным другом?.. Ничего, в лесу прокормится – привычен. Место егеря долго пустовать не будет, зарплата хорошая, значит, и Тузик будет при своей конуре… Да, ещё: своему последнему  бой-фрэнду Серафиму-Симочке он позвонит, не особо объясняя свой отъезд.
     Кажется, всё. Кинув на заднее сиденье машины рюкзак, Василий помчался на вокзал. Подыскав место на стоянке и выйдя из джипа, он осмотрелся: междугородний автобус только-только вывернул из-за угла, сойдя с основной трассы. Минуты через две он подкатит к остановке. Билет можно купить у водителя, не впервой. Слева Василий заметил УАЗик, из которого вышли два парня в камуфляжке. Василий насторожился: одного из них он видел на пустыре, когда искал тело девушки. Что им надо на вокзале? Василий снова сел в машину, чтобы не светиться, и стал наблюдать. Вот автобус остановился, и открылась входная дверь, стали выходить пассажиры. В проёме появилась девушка в светлом брючном костюме и с дорожной сумкой в руке. Парни оживились и кинулись ей навстречу. Тот, что пониже, помог спуститься, а «знакомый» перехватил ручку саквояжа. Девушка счастливо улыбалась и, отойдя несколько метров от автобуса, расцеловала обоих поочерёдно.
     Василий онемел: Это была она, мёртвая Мирослава! Ошибки быть не могло: тот же цвет волос, то же лицо, та же грудь. Егерь в ужасе помотал головой – у него что, глюки? Но нет, троица уже сидела в машине, и через минуту УАЗик тронулся с места.
     Как же так? Она жива? Парень обманул? Они нашли её и выходили? Но тогда почему она приехала и откуда?
     Будет ещё много «почему», пока Василий, развернув джип, снова не окажется в своём лесном жилище. Думай, Василий, думай…
     В доме, пройдя мимо зеркала, он невольно остановился: на него смотрел он, Василий, а сзади стоял мертвец со светлыми волосами, ехидно улыбался и манил Василия пальцем к себе. Схватив первый попавшийся предмет, егерь запустил его в страшное изображение. Зеркало покрылось сетью трещин, похожей на паутинную, так часто попадающуюся ему в лесу.
     - А ты, Васька – муха, к которой очень скоро подползёт паук. Думай, как из этой сетки выпутаться…

***
МИРОСЛАВА
     В это утро Мирослава проснулась очень рано: солнце только-только выпустило из-за верхушек берёзок первые лучики. Ей снился отец. Он с жалостью смотрел на дочь.
     - Почему, папа? – протягивала к нему руки Славка. – У меня всё хорошо: я жива, здорова и сегодня встречусь с сестрой. Почему тебе жаль меня?
     - Ты больна, доченька, смертельно больна, - принял её руки в свои отец.
     - Но у меня ничего не болит, папа!
     - Болит. У тебя болит душа, а сердце мертво… И я ничем не могу помочь, девочка моя… Я хочу предупредить: твой жизненный путь подходит к концу. Совсем невысокий порожек отделяет тебя от меня…
     «Странный сон, - не открывая глаз, думала Мирослава. – О каком порожке он говорил?»
     Поняв, что больше не уснёт, Славка уселась за стол и открыла альбом.
     Вот она с папой. Ей идёт четвёртый год. Отец сидит на корточках, а она обняла его за шею. Оба счастливо улыбаются.
     На этой запечатлён её день рождения – пять лет. Она сидит рядом с огромной куклой. Это папин подарок. Роза до сих пор «жива» и любима.
     Первое сентября, первый класс. Ей семь лет. Этот день был дождливым, и они с отцом ехали на такси. Славка держала букет из семи красных роз, а папа нёс портфель. На линейке её поставили в пару с мальчиком, у которого на голове был смешной чубчик, но мальчик Славке понравился. Его звали Игорем. Он был такой слабый и болезненный, что ему даже пришлось пропустить целый год до того, как Мирослава взяла его за руку, поэтому он был старше на год. Десять лет просидели они за одной партой.
     А вот они с Игорем у волейбольной сетки. Улыбаются. Славка таскала друга за собой куда только можно – на чердаки, на пустырь, где гоняли с мальчишками в футбол, на речку за три километра от города. За шесть лет Игорь окреп, нарастил мышцы, подрос, научился драться…
     Последний цветной снимок с выпускного. Она уже знала, что больше никогда не расстанется с Игорем, а он даже не догадывался…
     Мирослава захлопнула альбом – больно. Хорошо, что нет фотографий Витек… или наоборот, плохо…Как знать, может быть им было бы дано растопить айсберг в груди их матери… как знать…
     Сегодня приезжает сестра, которую она совсем не знает. Первое волнение уже прошло, осталось любопытство: одно дело смотреть на себя в зеркало, и совсем другое – видеть свою живую копию, которая и смеётся, и движется, и говорит не так, как отражает зеркальная поверхность.
     Мирослава влезла в халат и пошла на обустроенную кухню, где уже гремел чайником Алёшка.

***
          УАЗик отошёл от остановки метров на пять. Колька повернулся к Алёшке:
     - Лёх, мне показалось, что на остановке я видел джип с теми же номерами, который встретил на пустыре. Но может быть, мне показалось.
     - Коль, а Коль, расскажи мне, какая она, моя сестра, - перебила Николая сидящая рядом с Алексеем на заднем сиденье Ярослава.
     - Яра, отстань. Что ты узнаешь нового, если я стану описывать тебя самою? – отмахивался тот. – Приедешь – увидишь.
     - А почему она живёт с вами на даче?
     - Так получилось. Она тебе сама расскажет, если захочет.
     - Коля, а она тебе нравится?
     - Яра, я сейчас остановлю машину и настучу тебе по заднице! Нет, не нравится.
     - Почему-у-у? – разочарованно протянула девушка.
     - Потому что она похожа на тебя, как две капли воды, - расхохотался Николай.
     - Да ну тебя, я серьёзно.
     - Я тоже серьёзно. Сиди и не отвлекай меня. Поняла?
     - Поняла, Коленька, всё поняла… Ой, Лёш, глянь-глянь, кто-то в кусты впрыгнул! Это зайчик?
     Алексей согласно кивнул, хотя в окно совсем не смотрел, он глаз не сводил с Ярославы. За те несколько лет, что они не виделись, но писали друг другу часто по мере возможности и по обстоятельствам, Алёша понял, что при первой же встрече откроет Ярославе своё сердце. Возможно он сделает это даже сегодня вечером.
     - Славка, готовься: за поворотом наша дача, - прервал щебетанье девушки Николай.
     В салоне сразу наступила тишина, а затем послышался слабый голос Яры.
     - Коля, остановись. Пожалуйста.
     Поставив машину на ручной тормоз, тот развернулся и заботливо спросил:
     - Тебе плохо? Тебя тошнит? Или – «девочки налево, мальчики направо»?
     - Коля, я просто боюсь. Как ты не понимаешь? Я честно, очень, очень боюсь. Ребята, я не знаю, как мне себя вести, что говорить, что делать. У меня никогда не было сестры, хотя я только о ней и мечтала. Вы будете смеяться, но я всегда знала, что она есть, я чувствовала её в себе. Лёш, помнишь, у меня кукла была в детдоме? Так вот я Розу свою сестрёнкой считала, все свои тайны ей поверяла. А теперь я боюсь встречи с настоящей живой сестрой… Что мне делать, а?
     Ярослава была так беспомощна в своём испуге, что Колька не нашёл ничего лучшего, как сказать:
     - Здрасьте, приехали.
     Сколько бы ещё они стояли, неизвестно, но Алёшка начал энергично жестикулировать.
     - Правда? – удивился Николай. – Ты тоже чуешь? Надо же, а мне показалось, что только я унюхал…
     - Что? – встрепенулась Яра. – Что вы унюхали? Горит что ли что? Почему я не унюхиваю?
     - Потому что ты жрать не хочешь! – захохотал Колька, - а мы с Лёшкой только по чашке чаю утром выпили, вот мы запах Миркиных пирогов и унюхали. Поехали что ли?
     - Конечно, мальчики, конечно едем. Ах, я глупая, только о себе думаю.
     О том, как ловко и дружно «мальчики» отвлекли её от нерешительности, Ярослава поняла только тогда, когда УАЗик завернул за берёзовый перелесок. Она тихонько и радостно засмеялась…
     - Тебе помочь? – спросил Николай, остановив машину посреди двора.
     - Я сама.
     Ярослава спрыгнула на землю. Алексей вытащил из багажника сумк.у На крыльце стояла Мирослава. В воздухе повисла тишина, такая тихая, что, казалось, перестали щебетать птицы и стрекотать кузнечики. Не сводя глаз одна от другой, девушки одновременно шагнули навстречу друг к другу.
     - Сестра…
     - Сестрёнка…
     Они стояли, обнявшись, щека к щеке, чувствуя, как в унисон бьются сердца, стараясь без слов достучаться одно до другого.
     «Я не виновата», - говорило одно.
     «Я не обижаюсь», - говорило другое.
     «В тебе моя кровь»…
     «Мы одной крови»…
     «Я полюблю тебя»…
     «Я полюбила тебя»…
     Уже третий круг делал Николай, всматриваясь в лица сестёр, и не находил отличия.
     - Это ж надо… ну, природа-мать… одень в униформу – не отличишь, - всё приговаривал он, разводя руки в сторону и посылая Алексею один и тот же вопрос: «Ты видишь, Лёха?»
     А что Лёхе смотреть, он и так давно разглядел существенное различие между сёстрами: холодом веет от одной, и греешься, находясь рядом с другой. Никогда и ни за что он их не перепутает, даже в темноте.
     - Славка, у тебя молоко убежало! – решил использовать избитый приём Колька, подмигивая другу.
     - Ой! – одновременно всполошились обе и побежали к крыльцу. Застряв в дверях, переглянулись.
     - Какое молоко? – спросила Мирослава у Ярославы.
     - Я не ставила на плиту, - ответила та.
     - Ты гад, Колька! – хором вскричали девушки и показали ему кулаки.
     «Мальчики» покатились со смеху.
     - Вообще-то обед на столе, - объявила Мирослава.
     - Идите жрать, пожалуйста, - пригласила Ярослава.
     Лёха с Колькой чинно, выдерживая мужское достоинство, прошествовали на кухню.

***
МИРОСЛАВА, ЯРОСЛАВА
     После обеда, который можно было смело назвать ужином, ребята вышли на улицу покурить, а Мирослава повела сестру в свой «медпункт». Им было о чём поговорить.
     - Сестрёнка, - воскликнула Яра, - а ведь я помню: это наш бывший Медпункт. Я лежала в нём однажды, когда сильно повредила ногу. Вот и топчанчик тот же самый. - Ярослава запрыгнула на лежанку и подобрала под себя ноги. – А давно ты здесь?
     Вопросы сыпались один за одним. Ей всё было интересно, но она заметила сдержанность сестры и остановила поток интереса.
     - Я всё расскажу тебе, сестра, но не сразу. Сразу просто невозможно охватить целых восемнадцать лет. У нас впереди целая вечность… Лучше я покажу тебе фотографии.
     Мирослава протянула руку за фотоальбомом, который отложила ещё утром на прикроватную тумбочку.
     - Кстати, о тебе я знаю достаточно из рассказов братишек. Если бы ты видела их лица после того, как они отмыли меня от грязи… - и споткнулась, заметив на лице Ярославы вопрос, смешанный с состраданием. Мирослава не стала продолжать.
     - Вот, смотри: это я и папа.
     - Где? Вот это – наш папа? Красивый. А в глазах печаль.
     - Сразу тебе скажу: папу обманули в опекунском совете, сказав, что одна из девочек умерла. Всё это подстроила моя мачеха. Так ты попала в детский дом.
     - Вот как так можно взрослым поступать с детьми, да?
     - Видимо, можно… А полное имя у тебя какое?
     - Соколова Ярослава Ивановна.
     - Значит, папа дал нам свою фамилию при рождении… Выходит, он был полноправным юридическим отцом. Причём тогда опекунский совет? Ничего не понимаю… Видимо, не всё Софья рассказала, что-то и соврала.
     - Ты о чём, Мирослава?
     - Да это я так, размышляю сама с собой… А в детстве тебя как звали, Славкой?
     - Славкой, - засмеялась Яра. – Помнишь, как мы ломанулись молоко спасать, ведь Колька заорал: «Славка»?.. Подожди, хочу ещё посмотреть на папу… А ты не знаешь, отчего умерла мама?
     - Нет, не знаю. Но мы с тобой обязательно узнаем, сходим в архив ЗАГСа и всё узнаем.
     - В альбоме нет ни одного фото этой…мачехи.  Почему? Она тебя не любит?
     - Она любила только себя да ещё деньги. Собственный комфорт ей был дороже жизни самых близких людей. Она не простила отцу нашего рождения…
     - Прости, ты говоришь о ней прошедшем времени.
     - Да, она умерла…! Но не будем о ней. О мёртвых либо хорошо, либо ничего. Лучше – ничего.
     Ярослава всё поняла.
     - Ой, какая красивая кукла! У меня в детдоме тоже была, Розой звали. Она всегда спала рядом со мной. Её украли, когда нас перевели в другой детдом.
     - Это ж надо! И мою зовут Розой. Она до сих пор живёт в моём доме.
     - Правда? Ой, как здорово! Покажешь?
    - Надеюсь. Очень надеюсь…
     - Слав, а что это за мальчик, который на всех фото рядом с тобой?
     - Это мой друг детства, Игорем зовут. Был моим женихом…
     - Опять «был»! Он умер что ли? Такой симпатичный… Прости.
     - Нет, сестрёнка, он жив. Нам пришлось на некоторое время расстаться.
     - Ты его сильно любишь?
     - Яр, мне сейчас сложно ответить на твой вопрос, да и времени займёт много. Давай попозже? Мы выберем день, когда братишки будут очень заняты, спрячемся за баньку, и я тебе всё-всё расскажу. Согласна?
     - Конечно. А я ещё никого не любила. Или принц не встретился, или сама не доросла. Смешно, да? А вообще, мне бы хотелось иметь семью, и чтобы были мальчик и девочка… Ты чего улыбаешься?.. Я уже и имя мальчику подобрала – Виктор.
     - О, Господи! – только и смогла прошептать Мирослава. – Чудны дела твои.
     - Что?.. О-ёй, Слава! Это ты, да?! Это когда?
     - Это выпускной вечер в прошлом году.
     - Какая же ты красивая! Я никогда не буду такой!!! И Игорь красивый. Вы хорошая пара.
     Впервые за полтора месяца Мирослава рассмеялась.
     - Ты почему смеёшься, сестра? Я правду говорю, ты красивее королевы – вон какая золотая коса! Как корона… Ты куда?
     - Подожди. Сейчас я докажу, что ты гораздо красивее меня.
     Мирослава достала косметичку, массажную щётку для волос и скомандовала:
     - Садись на стул!
     Через полчаса на голове Ярославы короной лежала коса, был искусно наложен макияж. Девушка всё порывалась глянуть в зеркало, но Мирослава не разрешала.
     - Встань, снимай брюки  и блузку! Закрой глаза!
     Ярослава повиновалась сестре беспрекословно: она честно жмурила глаза, поднимала руки, поворачивалась спиной и куда-то шла.
     - А теперь открой глаза. Смотри.
     Зеркало было совсем не трюмо, но достаточно большое, чтобы в нём по пояс отразилась девушка с фото выпускного вечера.
     - Сестрёнка, я ж и говорю: ты красавица!.. Подожди, это кто, я?!
     Мирослава встала рядом. «Если бы сию минуту нас увидел Игорь, смог бы он распознать, кто из нас кто?» - подумалось нечаянно.
     - Любопытно, а смог бы твой Игорь нас различить, если бы мы оделись одинаково? – задумчиво сказала Ярослава. – Нет. Это было бы нечестно. Нельзя подвергать любящего человека стрессам и ставить перед выбором. Вот если бы мы с детства были вместе, тогда было бы прикольно. Да, Мирочка?
     - Не знаю.
     Ярослава опять почувствовала, как закрылась сестра. «Что ж такое она скрывает, что острые флюиды боли пронизывают меня, как шипы кактуса?» - подумала Яра, а вслух сказала:
     - Красивое платье, очень. Но мне как-то привычнее в брючках. Наверное, это от того, что у меня никогда не было подобных нарядов. Я переоденусь, да, Слав?
     - Конечно… Ты переодевайся, а я пойду спрошу у ребят, как нам вчетвером поместиться на трёх кроватях.
     - Хорошо, Мирочка. Я быстро.
     Мирослава шагнула за порог…

***
АЛЁШКА, КОЛЬКА
     Они сидели на самодельной лавочке, крепкие, загорелые, такие непохожие, но такие одинаковые. Казалось, их ваял один и тот же скульптор из очень прочного материала, который не крошится, не ржавеет, имеет прочную внутреннюю арматуру. В их венах текла разная кровь, и родились они от разных матерей, но детский дом, армия, война на чужой территории сроднили их крепче, чем материнское молоко.
     Они сидели и молчали. Им не нужны были слова: любое движение было понято ими с полуслова. Николай курил, а Алексей вырезал своим снайперским, острым, как бритва, ножом очередную фигурку из дерева.
     - Лёх, - нарушил молчание Колька, - я до сих пор пребываю в шоке: они одинаковые, как два жёлтеньких, только что вылупившихся и обсохнувших, цыплёнка… Пусть поговорят, им есть, о чём, а мы подышим свежим воздухом… Скоро стемнеет, осень приближается. Хорошо, что мы с тобой успели оборудовать кухню и спальню до заморозков. Вот установим электрокотёл для отопления, и можно шагать в зиму… Лёх, а где будет спать Яра? Не на полу же… что? Понял, на полу будешь спать ты… А давай, мы переберёмся в «медпункт», а девчонки пусть располагаются в нашей комнате на кроватях. Нам ведь не привыкать спать на жёстком, не принцы… Лёш, сделаем котёл, и надо думать о работе, деньги не резиновые. Согласен?.. Ага. Яра уедет учиться, ей надо будет помогать. Сколько ещё осталось? Один год? Это хорошо, свой медик будет… У неё какие планы на будущее?.... Понятно. Ну, завтра спросим, с нею проще. А вот что с Мирой? Всё-тики семья, дети… Замороженная она какая-то, ей бы хорошего психотерапевта… И этот, третий… Кто он? Где он? Грымза-мачеха не сказала – не знала она… Лёшка, ты хоть что-нибудь видишь в сумерках? Солнышко совсем скоро сядет, спать уйдёт… Пойду-ка я сполоснусь в баньке на ночь. Ты как? Попозже? Ну, смотри…
     Николай ушёл, мурлыча под нос мотивчик собственного сочинения, а Алёша вложил нож в чехол, который всегда висел у него на ремне, и стал выискивать недоделки в резьбе. Это была женщина с ребёнком на руках – символ семьи, символ любви, символ жизни. Парень решил, что подарит его Ярославе, когда предложит руку и сердце.

***
     Алексей вздрогнул, когда в затылок ему упёрлось холодное железо, и незнакомый голос приказал:
     - Встань и молчи! Повернись!
     Алексей медленно повернулся. Перед ним стоял плотного телосложения мужчина лет сорока, который навскидку держал охотничье ружьё, направленное прямо ему в грудь.
     - Так я и знал: ты один из этой троицы, которую я видел на вокзале. Далеко запрятались, но опытного охотника не проведёшь, любые следы разгадаю, любого зверя отыщу. Где она?
     При всём желании Алёша не смог бы ничего ответить незнакомцу, но ведь тот об этом не знал и, когда парень просто развёл руками, зашипел:
     - Что, эта сучка Мирослава с твоим дружком развлекается, а тебя выставила прочь? Или ты ждёшь своей очереди? А может, и мы с тобой составим им компанию? Опыт у неё есть одновременно трёх мужиков ублажать…
     У Алексея заходили желваки: он понял – это тот третий, последний. Значит, не ошибся Николай, его джип стоял на остановке. Ну, а если он видел их на вокзале, значит, узнал Кольку, встретившегося ему на дороге на следующий день после преступления, а Ярославу спутал с Мирославой. Что же делать? Мужик прибыл не просто так – ему надо убрать свидетелей.
     - Ты чего молчишь?  Онемел со страху что ли? Или штаны намочил? Говори, где она, если не хочешь получить пулю…
     На небосводе заалелось зарево заходящего солнца.
     - Коля, - услышал Алексей голос Мирославы, - вы что сидите в темноте, пора в дом заходить, думать, как нам размещаться.
     - А-а-а, вот и наша краля! На ловца и зверь бежит, - оскалился «третий». – Думала, спрячешься, шалава? От Васьки ещё ни одна зверюга не уходила, вот и ты в капкан попалась… А где ж ещё один твой трахатель? Зови его сюда. Ружьё у меня пятизарядное, всех в один взмах уложу.
     Мирослава застыла на месте. Василий стоял на шаг позади Алёши и в любое время мог выстрелить в него. Где же Николай? Неужели эта тварь уже разделалась с ним? Да нет, был бы слышен выстрел… Господи, хоть бы Яра не выскочила!
     - Тебе нужна только я, оставь ребят в покое, они ничего не знают.
     - Ошибаешься, дорогая, они ничего не знали, а теперь уже знают. Мне, как ты догадываешься, свидетели не нужны.
     - На тебя донесёт твой дружок Генка.
     - И опять ты ошибаешься, он не дурак, понимает, что за групповуху дадут побольше. Так что сейчас вы оба встанете рядышком, а я подожду третьего…
     - Сестра, вы тут замёрзли что ли?
     Во двор выскочила Ярослава, и, приняв Василия за Николая, встала рядом с Мирославой. Край заходящего солнца осветил лица девушек…
     - Чур меня, чур! – забормотал Василий, выпучив глаза. Дуло ружья заплясало в его руках со страху, и Мирослава поняла, что выстрел может прозвучать в любую секунду.  Шагнув в сторону, она ободряюще взяла руку Ярославы и прикрыла её своим телом.
     - Девчонки, ложитесь, быстро!
     Громкий крик Алексея ещё больше напугал егеря, он вздрогнул. Палец, лежавший на спусковом крючке, рефлекторно дёрнулся, и прозвучал выстрел, который попал в цель. Охнув, Мирослава, падая, потянула сестру за собой на землю. Из бани в трусах бежал Николай.
     - Алёшка-а-а, - донёсся в темноте его истошный крик.
     Василий выстрелил на звук голоса и повернулся к Алексею. Вспышка от очередного выстрела, как в замедленном кино, высветила сталь ножа, летящего навстречу пуле, и оба – Алексей и Василий – упали на землю.
     Всего через несколько минут фары подъехавшего автомобиля осветили фигуры сидящей у тела сестры Ярославы и полуголого Николая, державшего на коленях голову своего мёртвого друга.
     Было 22 часа 15 минут.

***
     Двумя часами раньше Игорь привёл с прогулки близнецов и сдал на руки бабушке, которая сразу стала их кормить и готовить ванну для купания…
      В последнее время общение матери с сыном после исчезновения Мирославы сводилось только к разговору о детях, к дальнейшей учёбе и к погоде. Все разговоры о Славке он пресёк сразу, не поверив ни одному слову Софьи Михайловны. Его вызвал следователь прокуратуры на следующий же день после её самоубийства, ознакомил с содержанием письма, задал несколько вопросов, касающихся отношений Славки с матерью и предупредил, извинившись, что дети Виктор и Виктория унаследуют денежные средства, имущество и недвижимость как Мирославы, так и Софьи Михайловны только после того, как будет доказано убийство их матери и найдено тело.
     Вернувшись из прокуратуры домой и, угадав вопрос в глазах родителей, ответил:
     - Мирославу убила Софья руками Новикова Геннадия Петровича. Но тело пока не найдено.
     Наталья Михайловна охнула, виновато опустила глаза и ушла на кухню пить таблетки от давления. Утром, глянув на сына, спросила:
     - Сынок, ты умудрился выпачкать волосы зубной пастой.
     Не получив ответа, пригляделась внимательно и заплакала: виски сына посеребрила ранняя седина.
     Игорь планировал перевестись на заочное отделение, но родители дружно и категорично в один голос запротестовали, заявив, что заочная учёба – это не учёба, а скачки по верхушкам. Детям нужен папа с надёжной квалификацией, а они с отцом ещё молоды, и поэтому вполне смогут выкормить и воспитать Витек, потому что первичный опыт у них есть, и наличие Игоря тому подтверждение. О дальнейшей семейной жизни сына вопроса не возникало: всему своё время…
     - Сынок, - обратилась Наталья Михайловна к Игорю после того, как  выкупав детей, вручила их деду Семёну, - ты что-то сегодня сам не свой. Ходишь из угла в угол, как неприкаянный. Сходил бы к Мишке что ли. Он тебя уже несколько раз к себе приглашал. Ведь уедешь через четыре дня, не повидавшись с ним.
     - Ты права, мама, схожу. Вечер сегодня тёплый, прогуляюсь. Ты Витек сама уложишь?
     - Да чего их укладывать? Обнимутся и заснут сами – первый раз что ли.
     Прихватив ветровку, Игорь вышел из подъезда, постоял. Почему-то вспомнились детдомовские друзья. Его всегда тянуло вот к таким, основательно состоявшимся ребятам, чётко знающим, чего они хотят от жизни. Глянув на часы и решив, что ещё не поздно, он вызвал такси.
     - Не, парень, туда я не поеду, - отказался таксист, - пять километров назад порожняком… Кто мне бензин оплатит?
     - Я и оплачу, - улыбнулся Игорь.
     - Ну, тогда ладно. Дорогу хорошо знаешь? Я ведь в ту сторону никогда не ходил на своей «Маруське».
     - Знаю. Дорога в оба конца займёт у тебя не больше тридцати минут.
     - А ты чего забыл в бывшей детдомовской даче? – поинтересовался водитель.
     - Друзья у меня там поселились, бывшие детдомовцы. Выкупили участок с постройками.
     - Олигархи что ли?
     - Нет, какие олигархи… воевали они… удалось выжить. Правда, один говорить не может – контузия.
     - Жаль парня. Молодой?
     - Двадцати пяти ещё нет по виду.
     - И что – на всю жизнь?
     - Говорят, надежда есть.
     - Заночуешь там, время как позднее вроде?
     - Не знаю пока, как масть пойдёт. Да у них машина есть. Если что, отвезут.
     - Тогда ладно… Тьфу, дьявол! – водитель резко затормозил.
     - Что там?
     - Да какой-то дурак тачку поставил посреди дороги. Сейчас включу дальний, попробуем объехать. Твои что ли?
     - Нет, это джип, а у них УАЗик. Странно, почему за поворотом кто-то оставил машину? Минуты через три приедем.
     Такси подошло к ограде, когда совсем стемнело. Дальний свет фар осветил двор.
    - Слышь, парень, а ведь там что-то неладно, - повернулся таксист к Игорю.
     - Вижу, - отозвался тот. – Ты погоди, не уезжай, я пойду, разведаю. Подождёшь?
     - Само собой. А я вместе с тобой пойду, вдруг помощь нужна.
     Троим помощь уже была не нужна.
     Разглядев неподвижно лежащие на земле тела, таксист присвистнул:
     - Вот это влипли мы с тобой, братишка! Давай, ты к парню, а я к девушке…
     - Коля, - окликнул парня Игорь, - ты как, не ранен?.. Что у вас тут произошло?
     Николай поднял голову:
     - Вот, не уберёг…- и застонал протяжно, с надрывом, - друга не уберёг, Славку не уберёг… прости, друг.
     - Почему Славку? Его же Алексеем зовут, - не понял Игорь.
     - Его Алексеем, а её Славкой… Иди к ней, не держи зла…
     - Послушай, дружище, - обратился Игорь к таксисту, который пытался о чем-то спрашивать девушку, беспрерывно рыдающую и не желавшую ничего говорить, - я тебе заплачу, сколько попросишь, смотайся в город, вызови «Скорую» и милицию, а я тут останусь.
     - Какие тут деньги… Я… да что тут говорить? Поехал я… Ну-у-у, дела-а-а…
     До Игоря ещё не дошло, о какой Славке толковал ему Николай, пока в мигающем свете фар отъезжающего такси не увидел лица Ярославы.
     - Господи, Славка, это ты?! Ничего не понимаю… Почему ты здесь? Как ты здесь оказалась?
     - Я…- всхлипнула девушка, - приехала…
     - Откуда ты могла приехать? – уже почти злясь, допытывался Игорь.
     - Оттуда, - махнула рукой Яра.
     - Почему ты приехала сюда, а не домой?!
     - У меня нет дома, - снова зарыдала та.
     - Ну, хорошо, ладно, согласен. Успокоишься, расскажешь. А это кто лежит? Кто эта девушка?
     - Это Славка…
     - Кто?!
     - Это Мирослава, сестра моя родненькая. А меня Ярославой зовут… Она спасла меня, заслонила собой… Тебя Игорем зовут, да? – и снова зарыдала, увидев, как Игорь опустился на землю рядом с обеими Славками, зажав уши руками.
     Так и сидели они, каждый со своим и одновременно общим горем, пока сирена «Скорой помощи» и завывание милицейской машины не оповестили о своём прибытии. Констатировав смерть, медики повезли тела в морг, а опер, не добившись от Николая, Ярославы и Игоря никаких вразумительных объяснений, доставил их в город к следователю Мудрому, который уже успел допросить водителя такси.
     Шёл первый час ночи.

***
     - У вас документы с собой? – обратился Мудрый к Николаю, которого ввели к следователю первым.
     - Да. А документы Алексея забрал опер.
     - О вашем друге поговорим позже, а пока покажите мне все, что у вас имеются с собой… хорошо. Итак, ваша фамилия…
     - Беспрозванный Николай Андреевич.
     - Угу… воевали… участник боевых действий на Кавказе… старший сержант… награждён… В этом году закончился контракт?
     - Так точно.
     - А вот теперь просто рассказывайте. Всё обо всём, начиная с детского дома.
     Рассказ Николая длился около двух часов. Следователь Мудрый иногда прерывал его, задавая вопросы.
     - Так-так… Алексей Петрович…- заглянул он в документы, лежащие у него на столе, - Донцов. Вы сказали, что он приходится вам…
     - Однокашник по детдому, сослуживец, друг, побратим. Дороже его у меня нет никого на свете. Он один был, и я один - сколько себя помню, столько и его. Вот теперь, - у Николая перехватило дыхание, - память только и осталась.
     - Вы можете подробно рассказать, что же всё-таки случилось ночью?
     - Практически ничего. Я в бане мылся, когда услышал Алёшкин крик. Меня это забеспокоило, потому что доктор в госпитале предупредил: голос у него может вернуться при очень сильном стрессе. Я успел натянуть трусы и выскочить. Мирослава уже лежала на земле, прикрывая собой Ярославу. Я думал, что они обе мертвы. Мужик этот развернулся к Лёшке, выстрелил, а тот метнул в него нож. Нож этот подарил ему командир разведроты на память: Лёшка здорово им владел.
     - Мужчина, стрелявший, был вам знаком? Почему он явился к вам так поздно?
     - Нет, я его не знаю… мы его не знали. Но он встретился мне на джипе на дороге по направлению на дачу в день, или на второй, после того, как мы с Лёхой нашли Мирославу. Думаю, что это третий её насильник.
     - Почему вы не сообщили милиции о том, что нашли девушку на пустыре?
     - Алёшка сразу предложил обратиться в милицию, но я был против: а кто поверит, что это не наших рук дело? Нас никто не знает, поручиться не может – приехали сразу из войны, изголодавшиеся… Да нас сразу бы замели, тем более, что Мирослава симулировала амнезию. И потом, мы были уверены, что это Ярослава, наша детдомовская подруга – их ведь невозможно различить. Потом уже Лёха обнаружил отличие – он обрабатывал её раны и синяки – у Ярки на внутренней стороне бедра левой ноги глубокий шрам, а у Мирославы его не было.
     - Я прошу вас предельно честно ответить на следующий вопрос: - предпринимали ли вы попытки устроить самосуд? Например, над Соколовой Софьей Михайловной?
     - Нет, - твёрдо и не задумываясь ответил Николай, - зачем? Даже, если бы Славка обратилась к нам с подобным предложением, мы бы с другом на такой грех не пошли бы.
     - Вы знали, что Мирославу Ивановну разыскивала семья?
     - Да. Но она не желала объявляться, как мы её ни уговаривали. Думаю, что ей было очень стыдно и больно. Она не смогла переступить через эти чувства. Славка замкнулась в себе, нас в свою душу не пускала.
     - Вы уверены, что погибла именно Мирослава Соколова, а не та другая?
     - Абсолютно. Нам пришлось значительно подрезать волосы Мирославы, когда не смогли их расчесать – настолько они были спутаны. Ну, и потом – это может доказать экспертиза – наличие шрама и, простите, Мирослава родила детей, а Ярослава девственна.
     - В последнем вы уверены?
     - Думаю: да. – покраснел Николай.
     - Николай Иванович, я вас предупреждаю: наш разговор записан на магнитную плёнку. Сейчас вы можете идти. Если понадобитесь, я вас извещу. Пожалуйста, никуда не отлучайтесь надолго и далеко.
     Николай, попрощавшись, вышел в коридор, где ждали своей очереди Игорь и Ярослава. Они сидели рядышком на скамье. Ярослава спала, положив голову на плечо Игоря и временами, как ребёнок, всхлипывала во сне. Парень вопросительно глянул на Николая.
     - Иди, твоя очередь, а я посижу.
Он придержал голову Славки, пока тот освобождал плечо, и сел на место Игоря.
     Было двадцать минут четвёртого утра.
     В кабинете Игорь сел на предложенный стул напротив следователя.
     - Игорь Семёнович, с вами мы уже встречались. Простите, но я обязан задать вам несколько вопросов в связи со случившейся сегодня ночью перестрелкой. Первый – в каком часу вы подъехали к даче Беспрозванного?
     - Точно не скажу, но было уже темно: часов в десять, в одиннадцатом.
     Следователь кивнул. Видимо время совпало с показаниями водителя такси, которого допросили сразу же, как он сообщил о случившемся.
     - Второй – вы хорошо знакомы с Николаем и Алексеем?
     - Знакомство шапошное. Неделю назад я доставил по этому адресу телеграмму на имя Донцова Алексея и немного у них задержался. Было невыносимо жарко. Ребята напоили меня компотом и накормили оладьями. Друзья мне понравились, приглашали заезжать.
     - Они были одни? То есть я хотел спросить: вы больше никого на даче не видели?
     - Да, одни. Больше никого я не видел.
     - Зачем вы приехали на дачу так поздно?
     - Я и сам не пойму. Вышел вечером прогуляться до друга Мишки, а меня как будто кто-то позвал туда. Я решил, что ещё совсем не поздно… Понимаете, странное чувство беспокойства меня не покидало, вот и поехал.
     - Хорошо. И последний вопрос – вы уверены, что оставшаяся в живых девушка, не ваша… э… жена?
     - Уверен.
     - Почему?
     - Вы не поверите – интуиция. Хотя в первые минуты я принял её за Мирославу, скрывать не буду.
     - Вы знали о существовании сестры-близнеца?
     - Нет. Но подозрения такие у нас с Мирославой были, ещё со смерти её отца, Ивана Петровича.
     - Больше вопросов у меня нет. Наш разговор записан на плёнку, об этом я обязан вас предупредить. Прошу вас до окончания следствия никуда не уезжать. Вы учитесь?
     - Да, очно.
     - Все необходимы справки для деканата вам будут выданы. Я не думаю, что следствие затянется. Вы свободны.
     - Простите, - замялся Игорь, можно задать вопрос?
     - Задайте.
     - Когда можно забрать Мирославу и Алексея?
     - Как только будут произведены все необходимые экспертизы. Я вам позвоню.
     - Спасибо. До свидания.
     Игорь вышел.
     Настенные часы в коридоре показывали четыре часа утра.
     - Славка, - потряс  девушку Николай, - проснись, тебе  идти к следователю
     Ярослава открыла глаза. От слёз они были красные с набухшими веками. На щеках грязные потёки. На белом костюме пятнами высохла кровь сестры. Вид у неё был жалкий и испуганный.
     - Слав, ты иди, не бойся. Мудрый хороший следователь. Мы с Колей тебя ждать будем. Иди, - подвёл Ярославу Игорь к двери.
     Сев рядом с Колькой, он спросил, почему-то не глядя ему в лицо.
     - Коль, ты же мне расскажешь всё, да?
     - Расскажу, но не думаю, что всё.
     - Что ты подразумеваешь под словом «всё»?
     - Я расскажу, как мы нашли Мирославу, как мы узнали, что у неё есть родная сестра, как грымза-мачеха решила избавиться от неё – и только. Тебя знакомили с признанием Софьи? Ну вот, ты знаешь уже кое-что. Но подробности я тебе рассказывать не буду. Таково было желание Мирославы. Я не могу его не оправдать. Да и зачем тебе знать всю поднаготную? Была любимая девушка – чистая и непорочная, пусть такой и останется в памяти. Согласен?
      - Да, наверное, ты прав, так будет лучше.
      - Я тебе вот что скажу, брат: озлобилась она на весь белый свет. Ненависть в ней так и полыхала. Кроме мести, ни о чём не говорила.
     - Коля, а о детях, о детях вспоминала, что-нибудь говорила?
     - Ничего. Мы пытались с Лёхой убедить её вернуться домой, но она сразу эти разговоры пресекала, замолкала и уходила за баньку в одиночество. Только однажды сказала, как отрезала: - «Вы отмыли грязь с моего тела. А кто отмоет внутри?»  Не откровенничала она.
     Оба замолчали. Да и о чём говорить? Ни один не озвучит то, о чём, возможно, думали: - для Мирославы уход в мир иной был единственным выходом из создавшейся тупиковой ситуации…

     Стрелки часов приближались к пяти.
     - Соколова Ярослава Ивановна – это вы?
     - Да, это я.
     - У вас одна фамилия и одно отчество с Соколовой Мирославой Ивановной. Вы родственницы?
     - Получается так, что мы по рождению близнецы, разлучённые в детстве.
     - Что конкретно вам известно об этом.
     - Ничего, кроме того, что мне рассказала вчера Мирослава. Она обещала, что мы разыщем все документальные доказательства через суд.
     - Вы приехали вчера?
     - Да, шестнадцатичасовым автобусом.
     - Кто вас встречал?
     - Алёша и Николай.
     - Вы видели, как во двор вошёл нападающий?
     - Нет, я вышла, когда он уже целился в сестру. Я подбежала к ней, а он вдруг стал говорить «Чур меня, чур меня», а ружьё в его руках заплясало, как будто он чего-то испугался. Тут закричал Алёшка, и сразу бабахнул выстрел. Сестра охнула и стала падать на меня. Я не смогла её удержать и тоже упала. Потом я услышала крик Коли, он бежал откуда-то из глубины двора, наверное, из бани, потому что был в одних трусах и с мокрыми волосами. В это время раздался ещё один выстрел, но упали Алёша и этот, с ружьём… Как так? – выстрел один, а убиты оба… Было так страшно… А потом откуда-то появился Игорь и другой, наверное, таксист.
     - Вы были знакомы с Игорем Семёновичем?
     - Нет, что вы. После ужина Мирослава показывала свои фотографии, на которых был Игорь. Она сказала, что это её жених, с которым они временно расстались.
     - Вы знаете, что у Мирославы Ивановны и Игоря Семёновича есть дети?
     - Дети? Нет, она не говорила. Кто?
     - Двойняшки – мальчик и девочка – Виктор и Виктория. Им нет ещё года.
     На следователя Мудрого смотрели широко раскрытые серые глаза, в которых отразились все чувства: боль, удивление, сострадание и недоверие.
     - Бедные крошки, - прошептала Ярослава.
     - Обязан вас предупредить: даже если будет доказано ваше кровное родство с погибшей Соколовой, первонаследие, а оно не малое, принадлежит детям Мирославы Ивановны.
     - О каком наследстве вы говорите?! Я потеряла родную сестру, едва успев обрести. Я одна, понимаете, теперь насовсем одна! Не нужно мне никакое наследство! – Ярослава тихо заплакала.
     - Я всё понимаю, простите, я обыкновенный человек. Но по долгу службы обязан выполнять свои трудовые функции. Поверьте, я вам очень сочувствую. А теперь разрешите вас проводить…
     В коридор они вышли вместе. Игорь и Николай встали со скамьи.
     - Я ещё раз напоминаю, что все разговоры записывались. Я вызову вас для подписания письменных протоколов. Кстати, Ярослава Ивановна, я забыл вас спросить: вы работаете или учитесь?
     - Учусь в медицинском техникуме.
     - Значит, вам потребуется справка в учебную часть о том, что занятия вы пропустили по уважительной причине. Я их оформлю. До свидания.
     Часы показали шесть часов. Начался обычный день.

***
     - Ну, что? – обратился Николай к Ярославе и Игорю, - вы куда?
     - Мы с тобой, - ответили оба разом.
     - Тогда поехали.
     Вчера опер разрешил Николаю воспользоваться УАЗиком, только за руль сел сам. Машина стояла во дворе прокуратуры, ключ зажигания лежал на щитке в салоне. Ехали молча, каждый думал о своём.
     Игорю предстоял нелёгкий разговор с родителями. Он думал, как бы помягче донести до них весть о гибели Мирославы.
     Николаю пришла в голову мысль создать на базе дачи военно-спортивный лагерь для детей из неполных и неблагополучных семей и дать ему название «Донцов».
     А Ярослава вспоминала встречу с сестрой, каждое произнесённое ею слово, каждое движение, взгляд, отражение в зеркале рядом с собой – всё и ничего. Ничего этого уже не повторится – плакать сил уже не было…
     Во двор Николай заезжать не стал. Молодые люди вышли из машины и в нерешительности остановились у ворот, пока Николай не подал голос:
     - Больно – да! Пусто – да! Но мы живы. Надеюсь, что Лёшке со Славкой ТАМ будет хорошо. Пошли.
     Первое, что сделал хозяин – взял лопату и стал засыпать пятна впитавшейся в землю крови.
     - Подожди, Коля, на земле что-то лежит.
     Ярослава подбежала к месту, где стоял Николай и, наклонившись, что-то подняла. Это была фигурка, которую не успел дорезать Алексей.
     - Мадонна с младенцем… как живая… Я возьму её на память об Алёше, можно, Коля?
     - Тебе подарить хотел, Яра, но вот…- долго сдерживаемые рыдания вырвались из глубины Колькиного сердца. Он плакал по-мужски, не стыдясь и не скрываясь. Подойдя к другу, Игорь взял из его рук лопату и закончил работу. Потом все трое сидели на кухне. Ярослава приготовила бутерброды и вскипятила чай. Первым заговорил Николай.
     - Как ты думаешь, Игорь, власти разрешат мне похоронить Алёшку с Мирой неподалеку от дачи? Всё мне не будет так одиноко.
     - Я не знаю, Коля. Надо спросить. Если будет огорожено, может, позволят. Да теперь, по-моему, нет строгих правил. Я узнаю. Мирославу-то мне хоронить.
     Нотки ревности невольно прозвучали в последней фразе Игоря. Николай услышал их, но промолчал.
     - Коля, - после паузы сказал Игорь, - я уже уволился с работы. Неизвестно, сколько дней будет тянуться следствие. Я помогу тебе достроить то, что вы не успели с Алёшей. Ты согласен принять мою помощь?
     Николай долго не думал, он протянул Игорю руку в знак согласия. Молчавшая всё время Ярослава, наконец, тихо сказала:
     - У меня такое чувство, что мы давно-давно родные, благодаря Алёше с Мирославой…
     - Яра, ты пойди, собери Славкины вещи, переоденься и умойся. Мы поедем к нам, тебе надо принять ванну. Коля нас увезёт в город, а назад ты поедешь вечером. Ты должен приехать к моим родителям, брат, знакомство неизбежно. Да и спрашивать они меня будут, а я, боюсь, один не справлюсь. Для горя нам отведён всего один день, мы должны отгоревать его все вместе. Ты согласен? Приедешь?.. Спасибо. До вечера ещё необходимо поспать, если не хотим свалиться с ног. Ну, поехали?..

     Девять часов 00 минут.

     Следователь Мудрый сидел напротив прокурора за столом и докладывал:
     - Дело по безвести пропавшей Мирославы Соколовой и самоубийству её матери можно закрывать. Убийство Донцова и Жука – факт свершившийся, понятный. Всё предельно ясно. Дождёмся результатов экспертизы – это дело двух-трёх дней. Предварительные данные уже будут известны завтра к вечеру.
     - Что Новиков?
     - Геннадий Петрович Новиков начинает давать признательные показания. Он упорно отрицает участие третьих лиц. Уже доказано, что Анатолия Свирдюкова доставил в психиатрическое отделение Василий Жук утром в день исчезновения Соколовой. Этот же Василий, видимо, решил избавиться от свидетелей, для чего поздно ночью явился на дачу. Оставленный в полукилометре джип зарегистрирован на его имя, Так же ему принадлежит пятизарядное ружьё МЦ-2112, в котором осталось два патрона. Эксперты проверяют пальчики. К вечеру обещали предоставить акт. В багажнике джипа обнаружено покрывало, на котором имеются засохшие пятна. Похоже – кровь. Эксперты работают. Возможно, в это покрывало была завернута Соколова в момент вывоза её за город. Обвинение Новикову планирую вручить через четыре дня.
     - Свидетели показания дали?
     - Пока только магнитная запись. Сегодня я оформлю протоколы по всей форме и вызову их для ознакомления и подписания.
     - Подписку о невыезде вы с них взяли?
     - Нет, поверил на честное слово, но предупредил. Ребята славные, я им доверяю.
     - Вы опытный работник, майор, надеюсь, проколов не будет, вам решать. А сейчас идите отдыхать до четырнадцати часов. Вам этого времени хватит?
     - Спасибо. Домой я не пойду, в кабинете прилягу на диван.
     - Хорошо. Я предупрежу секретаря, чтобы вас не беспокоили без большой надобности.

     Девять часов сорок пять минут.

     - Заходи, вот тапочки, надевай, - услышала Наталья Михайловна голос сына из  прихожей.
     - Сам не ночевал дома да ещё и приволок кого-то, - заворчала она, - ну, я тебе сейчас выговорю!
     Натянув на лицо самую строгую строгость, мать решительно направилась посмотреть на гостя.
     - Игорь, - начала она, - как ты можешь так по-хамски поступать с родителями?
     Сын стоял рядом с девушкой, которая, нагнувшись, расшнуровывала кроссовки. Неподалёку стоял большая сумка.
     Мама, ну почему ты всегда спешишь? – спокойно вопросом на вопрос ответил Игорь
     - Тебя не было всю ночь, хотя ты вышел всего на час-полтора. О чём я должна думать, как не о твоей безответственности? Тем более сейчас, когда… Позвонить ты мог?
     - Не мог, мама, не мог!
     В это время девушка разогнулась, поздоровалась и виновато сказала:
     - Простите, я ненадолго, я скоро уйду.
     - Чур меня, Чур! –  обратилась Наталья Михайловна к хранителю домашнего очага и с размаху села на тумбочку при трюмо.
     «Ну вот, второй раз за сутки от меня открещиваются» - подумала Ярослава, а вслух сказала, обращаясь к Игорю:
     - Может, будет лучше, если я уйду?
     - Не говори глупостей.
     - Славушка, - подала слабый голос Игорева мама, - слава Богу, ты жива… Где же ты была всё это время, детка? Тебя похитили? Тебя пытали? – и заплакала.
     - Мама! – растерялся Игорь.
     - Я… нет, я не она… Игорь, принеси воды … Успокойтесь, пожалуйста… Я не Мирослава, меня Ярославой зовут. Мы – близнецы… выпейте… Вот я глупая, не сообразила, всё не могу привыкнуть… Пойдёмте туда, где вам будет удобно сидеть. Игорь, поищи в аптечке валерьянку.
     В Ярославе проснулся медик. Усадив взволнованную женщину на диван, взяла её руку и прослушала пульс, который, конечно же, был учащён.
     - Сделайте глубокий вдох и задержите выдох насколько возможно… вот так, это должно помочь… А теперь валерьяночку выпьем. Спасибо, Игорь.
     Наталья Михайловна настолько была потрясена, что потеряла на некоторое время способность говорить, только переводила взгляд с сына на девушку.
     - Мама, ну, как ты? Тебе лучше? Ты прости меня, у самого голова кругом идёт. Я позвоню папе на работу, чтобы он пришёл. Ты не против, если Ярослава примет ванну? Витьки играют? Ты посиди, Яра, я сейчас…
     Наталья Михайловна только успевала кивать головой. Игорь принёс полотенце и халат, показал Ярославе, куда идти, и вернулся к матери. Так они и просидели до прихода отца.
     - Что такого важного случилось, что меня выдернули из клиента? – спросил Семён Михайлович у сына, который вышел встречать отца в прихожую, услышав стук хлопнувшей двери. – Витьки пешком пошли? Они уже крепко на ножках стоят.
     Он, как всегда, шутил и улыбался.
     - Папа, я хочу тебя предупредить: у нас Ярослава, а не Мирослава.
     - Что? Имя поменяла что ли, пока отсутствовала? Ну, артистка… Где она? Пусть попу подставляет!
     Семён Михайлович шагнул в комнату и направился прямым ходом к стулу, на котором сидела Яра.
     - Что же ты, дочь, так напугала нас, а? – он подхватил девушку и прижал к груди, не замечая тишины. – Похорошела как! Ну, рассказывай, где была-ездила, кого искала?
     Ярослава сначала растерялась, а потом заулыбалась. Улыбка была такой неуместной в сложившейся ситуации, - и она это понимала, - но ведь ещё никто и никогда не называл её дочерью.
     - Спасибо вам, Семён Михайлович, за «дочь», но только я должна сказать, что имя у меня родное, данное при рождении. Я сестра Мирославы, мы – близнецы. Вы простите меня все за то, что беру на себя смелость сказать – Мирославы нет больше с нами, Игорь не может решиться вам это сказать.
     Пришла очередь замолчать Семёну Михайловичу, который только крякнул и пригладил рукой встопорщившиеся усы. Скорбную паузу нарушило шлёпанье чьих-то босых ножек по полу.
     - Тихо, не испугайте, - прошептал дед Семён.
     Он угадал: в проёме двери показались внуки. Витенька держал Викушку за руку, как будто удерживая от падения. Поглядев на собравшихся, малыши решились продолжить свои первые нетвёрдые шажочки на середину свободного пространства и остановились: они испугались, ведь подержаться было не за что. Почувствовав их испуг, Ярослава медленно сползла на пол со стула и на четвереньках двинулась к детям.
     - Родненькие мои, не бойтесь, я здесь, я рядом, идите ко мне, я не позволю дощечкам сделать вам больно.
     Витюшка потянул сестрёнку за ручку, они сделали ещё три шажка, и коса, лежащая на груди Славки, явилась надёжной опорой для малышей. Усевшись ей на колени, они, не сговариваясь, вытащили из пухлых губок соски и стали старательно впихивать их в рот девушки, которая засмеялась, сгребла их в охапку, приговаривая:
     - Ах вы, галчата мои, мои славные пузатики! Вы, наверное, кушать хотите?
     Она даже не заметила, как вздрогнули плечи Игоря, отвернувшегося к окну, как вытирает платком глаза бабушка, как опустились усы у Семёна Михайловича.
     - Наталья Михайловна, детей кормить пора, наверное?
     - Верно, обедать давно уже пора. Мать, отправляйся на кухню, готовь стол. Я пошёл мыть руки. Совсем заморили голодом бабы мужиков! Витьки, за мной шагом марш умываться перед едой! А ты… Слава, помоги матери  накрыть стол. Игорь, переоденься: что-то видок у тебя -  не очень…
     Хозяин семейства протянул малышам руки, и они, ухватив его ручонками за указательные пальцы, потопали следом уже увереннее, интуитивно понимая: дед – это сила.
     После чая, Игорь обратился к Наталье Михайловне:
     - Мама, мы не спали всю ночь. Нам с Ярой необходимо поспать хотя бы часа три. Вечером к нам приедет Николай – он наш друг – и мы вам с папой всё расскажем. Ты не будешь против, если Ярослава ляжет в моей комнате?
     - Ну, что ты, сын, конечно. Папа уйдёт на работу, а я прилягу с внуками… Ты мне скажи: это правда, что Мирославы нет? Поверить не могу…
     - Да, мама, правда. В прихожей сумка с её вещами, их совсем немного. Пусть постоит?
     - Да-да… мы потом вместе… разберём.
     Ярослава и Игорь уснули, едва коснувшись подушек, а Наталья Михайловна, уложив детей, так и не сомкнула глаз. Она помыла посуду, подтёрла пол и… не удержалась – с самого верха сумки она достала платье тёмно-вишнёвого цвета и машинально повесила его на плечики в шифоньер. Под платьем лежал фотоальбом. Сев за стол, она открыла обложку. Кое-какие фотографии ей были знакомы, в основном те, на которых Мирослава была рядом с Игорем. А вот и последний снимок, с выпускного вечера ребят. Всего год назад они были счастливы. Мирослава уже знала, что носит под сердцем ребёночка… Боже мой, а ведь сегодня лицо Ярославы излучало точно такое же счастье, когда обнимала ребятишек! Не хочешь, а задумаешься… Как долго тянется время, когда ждёшь… Что же всё-таки случилось с Мирославой? Откуда появилась Ярослава? Кто он, новый друг Николай?.. Игорь сказал, что он приедет вечером. Откуда? Значит, голодный… Хватит сидеть, надо готовить ужин, пока Витьки спят… Господи, неизвестность, которая ещё не превратилась в известность, хуже наждачной бумаги…

***
     - Вы, наверное, Николай? Проходите, Игорь бреется в ванной, а Славушка кормит Витек.
     Семён Михайлович бесцеремонно разглядывал высоченного парня в камуфляжной форме – а чего стесняться? – Игорь сказал: друг.
     - Вы на машине? Тогда надо мыть руки. Михална за этим строго следит. Далеко ехать пришлось?
     - Нет, километров пять по просёлочной и километр по городу. Пока нашёл…
     - Меня зовут Семён Михайлович.
     Николай улыбнулся.
     - Что, тоже смешно? Усы пришлось отрастить, когда внуки родились. Я и подумать не мог, что они будут тёзкой усов Будённого, как и имя. Ну, пойдём, чего мы застряли в прихожей? Народ, я поймал Николая и веду его мыть руки…
     - Сеня, ты чего кричишь? У Витек от страха каша изо рта вывалилась.
     В прихожую из кухни вышла жена, вытирая руки о фартук.
     - Вы – Коля. – констатировала она. – Из-за руля? Тогда быстренько в ванную комнату, мыть руки! – скомандовала она.
     - Что я говорил? – подмигнул тёзка легендарного командарма. – Игорь, не обязательно иметь бороду, как у младенца, - постучал он в дверь, которая неожиданно открылась, чуть не стукнув отца в лоб.
     - Ты чего кричишь, папа? Я чуть не порезался от твоего крика… О, Николай! Что? Руки мыть? С мамой не поспоришь…
     «Куда я попал? - думал Колька, намыливая руки. – Как можно делать вид, что ничего не случилось?»
     Он всё ещё не мог поверить в гибель Алёшки. Днём ему чудилось, что он его зовёт, и понимал, что такого не может быть в принципе, но кто тогда  кричал: «Девчонки, ложитесь!»? Надо спросить у Яры… Колька не мог принять благодушной обстановки в семье Игоря, ему казалось, что предаётся память друзей… хотя, как знать, может, ещё не пришло время для глубокой скорби, ведь самое тяжёлое – похороны – впереди… и потом, он же сам утром сказал: надо жить…
     - Коленька, - смотрела Наталья Михайловна на парня, задравши вверх голову, - как к вам обращаться: на «вы» или на «ты»?
     - Я ещё маленький, можно на «ты», - поддержал атмосферу тот.
     - Принято, - согласилась хозяйка, - проходи прямо за стол. Я не люблю, когда еда стынет.
     Наклонившись, чтобы не задеть притолоку двери, Николай вошёл в кухню. Две пары детских округлившихся глазёнок уставились на него: такого большого дядю детишки не видели ещё никогда. Витяня поднял руку с зажатой в ней ложечкой. Все засмеялись.
     - Посмотри, Коля, какой защитник растёт. – Ярослава вытерла салфеткой  мордашки детей и обратилась к Наталье Михайловне. – Они ещё поиграют или спать пора?
     - Нет, ещё рановато, а то выспятся, а потом в ночь играть будут.
     - Тогда вы кормите мужчин, а я поиграю с ними.
     - А сама-то что, голодная останешься? – забеспокоилась Наталья Михайловна.
     - Наелась я уже – Витьки накормили.
     Ярослава подхватила детей под мышки и вышла из кухни.
     «Как ловко у неё получается. И когда только успела», - удивился Николай.
     Ужин прошёл быстро, почти в полном молчании. Все прекрасно понимали, что основной серьёзный разговор переместится из кухни в гостиную. Пока мужчины пили чай, Наталья Михайловна сложила грязную посуду в раковину – мыть не к спеху – и сидела в ожидании, сложив руки на коленях.
     - Мать, мы пойдём покурим. – Семён Михайлович уже держал в руках сигареты.
     - И как можно портить этой табачно-никотиновой гадостью послевкусие от еды, не понимаю, - заворчала «мать».
     Она была ярой противницей курения и алкоголя, не уставала ругать падение нравов и всюду, где только могла, отстаивала свою личную точку зрения.
     Было уже почти девять часов вечера, когда все собрались в гостиной. Дети уже спали, как всегда, в одной кроватке. Глаза родителей Игоря, в которых плескалось нетерпение, были устремлены почему-то на Николая, и он, не выдержав напряжённого молчания, заговорил.
     - Я был в конце рабочего дня у следователя Мудрого. Он сказал, что тела Мирославы и Алексея можно забрать из морга уже завтра во второй половине дня. Деньги на похороны у меня есть. Завтра с утра надо бы съездить в магазин ритуальных услуг. Кто поедет со мной?
     - Поеду я, - отозвался Семён Михайлович, - оформлением всех нужных документов займутся Игорь с Ярославой. Мать останется дома с внуками. Ты, Коля, не обижайся, но деньги и у нас найдутся. Давай договоримся: всё у нас будет пополам.
     Николай согласно кивнул.
     - А… куда забирать?
     Вопрос, который задала Наталья Михайловна, был неожиданным и правильным.
     - Ну, обычно покойников хоронят из собственного дома, - заметил муж. – Правда, дом Соколовых ещё опечатан, но теперь, когда Мирослава нашлась… Эту задачу мы должны решить у следователя.
     - Коля, ты ведь хотел ещё узнать о месте захоронения, - напомнил Игорь.
     - Да, я буду завтра у специалиста в администрации, спрошу…
     - Ну, а теперь, когда все организационные вопросы решены, рассказывайте, - голос Семёна Михайловича был строг и решителен. – Каждый по очереди…

***
     Наталья Михайловна проплакала полночи. Семён Михайлович отпаивал её валерьянкой и корвалолом, пока не прикрикнул:
     - Прекрати истерику! У меня день ожидается напряжённый, а ты ночную сырость развела. Будет день – плачь, сколько из тебя выльется!
     Жена сразу успокоилась: она знала о долготерпении мужа так же, как знала, что оно очень быстро проходит…
     Николай приехал к восьми утра. Наталья Михайловна накормила всех завтраком и уже в девять осталась одна с внуками.
     Все вопросы в соответствующих организациях порешались на удивление быстро: ни одна служба не чинила препятствия. Следователь с понятыми сдал квартиру Соколовых по акту опекуну наследопреемников Наталье Михайловне Казаковой, которая вместе с Ярославой навели в ней порядок. Поздним вечером в большом зале рядышком стояли два гроба.
     Несмотря на позднее время, потянулись любопытствующие, сочувствующие, соболезнующие. Новость, что объявилась копия Мирославы, разнеслась по городку со скоростью звука. Люди несли цветы, венки, деньги и рассказывали друг другу махровые подробности о банде, которая похищала молодых людей с целью выкупа, а главарём был известный всему городу директор мясной фабрики Геннадий Новиков. Но, слава Богу, всех поймали, посадили, и бояться теперь некого и нечего.
     Уже было совсем поздно, когда Семён Михайлович отвёз жену и Ярославу домой, где их уже в нетерпении ждала няня из «Бюро добрых услуг», а сам, прихватив бутерброды и термос с горячим чаем, вернулся к Николаю и Игорю. Не слушая никаких возражений с их стороны, велел укладываться спать, и сам, закрыв лица покойных кружевным тюлем – так подсказала Наталья Михайловна – расположился на кровати Софьи Соколовой, предварительно обратившись к ней со словами: «Хоть ты и стерва, но я не судья тебе, Соня, Так что спать я буду на твоей кровати спокойно…»
    
***
     День похорон выдался пасмурным, но без дождя.
     Провожая в последний путь Алексея и Мирославу, Николай чувствовал себя настолько одиноким, что не замечал никого вокруг. Он смотрел на застывшего Алёшку, и вся их жизнь до последнего вечера слайдами проходила перед глазами. Ярослава чувствовала его состояние и старалась быть рядом. Они не плакали, они шли рядышком за машиной, держа друг друга за руки, как в детдомовском детстве.
     Игорь то и дело пытался курить – он не мог смотреть на неподвижно лежавшую в цветах свою Славку в том самом платье тёмно-вишнёвого цвета, в котором она царствовала на выпускном вечере. Накануне, он положил рядом с её телом кулончик на серебряной цепочке, который нашёлся в кармане ветровки Алексея. «Да минуют тебя зло, обман и потери» - как знал Иван Петрович, что ждёт его дочь в ближайшем будущем. А ведь уберечь хотел…
     Наталья Михайловна плакала до самого кладбища, а Семён Михайлович думал о том, что у каждого человека внутри существует предел: предел боли и слёз, предел злобы и доброты, предел ненависти и прощения – предел имеет способность переполняться, и тогда человек в одно прекрасное мгновение может просто уйти – куда-нибудь иль в никуда…
     Похоронили Алексея и Мирославу в одной могиле на городском кладбище.
     Расспросив Николая о том, где он живёт, какие у него дальнейшие планы, специалист администрации пояснила, что не должно быть стихийных захоронений, тем более в местах, где планируется детское учреждение любого типа. Парень не стал настаивать: не положено так не положено…
     После поминок в кафе Наталья Михайловна обратилась к Кольке:
     - Коленька, а вы с Ярой оставайтесь ночевать у нас. Всё равно завтра с утра ехать на кладбище. Разместимся как-нибудь по-семейному, а? – и оглянулась на мужа, ища у него поддержку.
     Семён Михайлович жену поддержал. Переглянувшись с Ярославой, Николай согласился. Он просто не представлял, о чём будет говорить с девушкой, оставшись на даче. А вдруг она будет бояться одна в «медпункте»? Предложение Натальи Михайловны оказалось очень даже кстати.
     Разместившись «по-семейному», проведя тяжёлый в психологическом отношении день, уснули быстро. Наталья Михайловна, засыпая, запереживала:
     - Как же Коля будет один в зиму на даче? Туда даже дорогу не чистят… Ты бы подумал, Сеня, а?..
     - Спи. Подумаю…
     Утром за завтраком Семён Михайлович обратился к Николаю с очень серьёзным заявлением:
     - Вот что, Николай, я… мы тут подумали: все недоделанные работы по ремонту дачи, которые можно сделать до зимы, я тебе помогу доделать. Главное – отопление. Электрокотёл поставим на экономрасход, чтобы чуть-чуть поддерживать тепло, а то все обои наклеенные отвалятся… Не смотри на меня: я знаю, что ты человек самостоятельный, но всё же на зиму ты переберёшься в город, жить будешь в доме Соколовых. Кроме того, тебе надо работать, с этим я тебе помогу. На выходные можешь ездить на дачу, всё равно там пригляд нужен. Если зима выдастся малоснежной, наймём бульдозер для прочистки дороги – с этим проблем не будет. И потом, Коля, тебе не надо будет беспокоиться о кухне: питаться будешь у нас. Правда, мать?
     - Ой, Сеня, я всегда знала, что у тебя светлые мозги, поэтому и замуж за тебя пошла, - с обожанием глядела на мужа Наталья Михайловна. – Как правильно ты… мы подумали!
     - Коля, а что, Семён Михайлович дело говорит, - вступила в разговор Ярослава, - соглашайся. И я не буду переживать за тебя, спокойно доучусь.
     - Соглашайся, Коль. Чего тебе бирюком на даче жить? А здесь люди, общение… девушку себе присмотришь, к весне, смотришь, женишься. И потом, я вот тоже о чём подумал: на каникулах девятнадцатого января Витек окрестим в Храме. Хочу тебе предложить быть их крёстным отцом. Как ты?
     Растроганный Колька только успевал головой крутить от одного члена семьи к другому.
     - Да я сам некрещеный…
     - Коленька, это дело очень даже поправимое, - всплеснула руками мать семейства.
     - Ну что, Николай, вступаешь в нашу семью? – смотрел на парня Семён Михайлович. – Замечательно: молчание – знак согласия… А теперь, друзья, поехали: Алёша со Славой нас уже ждут…

***
     В июле следующего года к оградке, в которой на одной могиле стояло два надгробия, подошла семья из восьми человек, каждый держал в руках
букет ромашек. Говорить никто не хотел, каждый думал о своём.
     «Для человека есть две тайны: не помнить, как родился, не знать, как умрёт», - вспомнил Семён Михайлович где-то прочитанную довольно-таки ёмкую фразу.
     «Вся жизнь человека строится по определённым заповедям. Заповеди нельзя сравнивать с законами жизни – они одинаковы: не убий, не укради, не возлюби жену ближнего», - так думала Наталья Михайловна.
     «Жить – значит во что-то верить, а когда вера умирает, то незачем жить. Вот только к Алёшке это никак нельзя отнести, ведь он верил в жизнь… Что значит – судьба!» - Николай крепко прижал к себе жену Валентину, которая едва доставала ему до груди.
     «Правду говорят: жизнь связана с судьбой, и у каждого она своя. Она даёт нам только толчки, а путь мы сами себе выбираем, кто вправо, кто влево, невозможно всем идти по прямой». – Игорь всё ещё не мог себе простить, что поддался на уговоры для очного обучения в институте.
     - Мама!
     Головы взрослых повернулись на громкий крик Викушки, которая пальчиком показывала на надгробный портрет Мирославы.
     - Нет, доченька, мама у тебя одна, и она здесь! – твёрдо ответил девочке Игорь и взял её на руки. – Твоя мама всегда будет с нами. Она сейчас с нами. Я не ошибаюсь, Ярослава? Ты с нами?
     В ответ та подхватила на руки Витюшку, который тут же обнял её за шею.
     «Прости меня, сестра, нет в этом моей вины: ты оставила, я нашла».
     - Поехали, - подал голос Семён Михайлович, - детей пора кормить.
     «Никого не виню… Помните…» - послышалось Ярославе в шелесте листьев.


РАЗВЕ ЗАБУДЕШЬ?

 

***

ЭПИЛОГ

Всё испытала: зло, обман, потерю –
И сердце превратила в лёд.
Я не смогла простить. Я не простила.
И не простил меня Господь.


 


     В Книге Притчей говорится, что Господь ненавидит семь вещей, которые ему противны: Гордый взгляд; Лживый язык; Руки, проливающие невинную кровь; Сердце, кующее злые замыслы; Ноги, бегущие к злодейству; Лжесвидетель, наговаривающий ложь; Сеющий раздор между братьями.




Сентябрь 2014-
Август 2015.