Найденная в октябре - АС

Фэндом: Булычёв Кир «Приключения Алисы», Гостья из будущего (кроссовер)
Основные персонажи: Алиса Селезнёва, Павел Гераскин, Ричард Темпест
Пейринг или персонажи: Павел Гераскин/Алиса Селезнёва, Маша Аверкина, Гуров, Глав
Рейтинг: NC-17
Жанры: Гет, Романтика, Ангст, Флафф, Фантастика, Психология, Философия, Пародия, Повседневность, Даркфик, Hurt/comfort, AU, Стёб, Учебные заведения, Попаданцы, Исторические эпохи, Первый раз, Дружба, Любовь/Ненависть
Предупреждения: Насилие, ОМП, ОЖП
Размер: планируется Макси, написано459 страниц
Кол-во частей: 152
Статус: в процессе

Описание:
Вариант продолжения этого фанфика ("Пропавшая в октябре"):

https://ficbook.net/readfic/1593583

***

Не Алиса
— Алиска, ты чего ревёшь? — нарочито непринуждённо спросил Гераскин подругу, страстно надеясь на то, что ничего серьёзного.

С его подругой такое случалось — когда она плакала из-за пустяков. Точнее, не пустяков конечно (не такой она человек), но не сильно катастрофичных вещей,

Например, когда она плакала из-за трагедии одиночества Гай-до.
А вообще-то она не была плаксой и вообще была человеком что надо.
Паша очень гордился, что дружит с такой выдающейся личностью, как Алиса.

А сейчас он втайне боялся, что она плачет из-за чего-то серьёзного.
Очень уж горько она плакала.
А он всегда боялся, что с ней может случиться что-то нехорошее, а он не успеет спасти.

В ответ на его вопрос Алиса зарыдала ещё сильнее, надрывая этим его сердце.

— «Скажи мне, кто тебя обидел — и я его убью» — процитировал сам себя Паша, надеясь, что это заклинание поможет Алисе быстро успокоиться.

Обычно, когда он это говорил, она сразу успокаивалась и говорила «Не надо».
И бросала на него такой взгляд, словно в самом деле боялась, что он способен выполнить свою угрозу в адрес предполагаемого обидчика.

А он и был способен.
Хотя не знал, стоит ли Алисе знать об этом — хорошо это отразится на её отношении к нему или не очень.

Но в этот раз Алиса не сказала «Не надо», а продолжила плакать.
И это было ещё тревожнее.
И вообще уже невыносимо.

Паша так испугался, что, изменив своим привычкам, схватил Алису за плечи и сильно встряхнул.
От страха и тревоги за неё, конечно.
Иначе он никогда так не сделал бы.

— Кто он? — почти прорычал Паша, решив сделать вид, что и так всё уже знает.
Авось этот блеф поможет быстрее выяснить, в чём дело.

Но не помогло. — Алиса не сказала, кто "он".
А только испуганно на него взглянула.

Но хоть наконец-то заметила его.
А то словно и не замечала.

Взгляд Алисы Паше не понравился.
То есть сам-то взгляд был трогательный.

Взгляд беззащитной лани.
Перед… в общем, в последний момент жизни.
В момент прощания.
Взгляд, взывающий к спасению.

Но для Алисы такой взгляд был не свойственным.
А это могло означать только одно — то, что случилось что-то очень нехорошее.

Душа у Гераскина ныла от тоски.

— Алиса, да что случилось-то?!

На этот раз она ответила.
Но такое, что сразу стало ясно, что дело ещё серьёзнее, чем Паша боялся.

Она ответила:

— Я не Алиса.
Маша
— Вот те раз, — пробормотал Паша. — А кто же ты тогда?

— Маша, — тихо ответила девушка.

— Маша, значит…
Ну, у меня маму тоже зовут Машей.

Девушка смотрела в пол.
«Ну точно не Алиса», — сделал из этого вывод Паша.

Алиса-то смотрела обычно прямо в глаза собеседнику.
Если только не замечала, что тому неприятен прямой взгляд.

— А почему тогда ты так похожа на Алису?
Ты её двойник или сестра-близнец?

А что — Белые же близняшки.
Может, и у Алисы есть сестра-близнец?

Вот здорово-то было бы.
С сестрой Алисе было бы веселее.
Хоть и со мной не сильно скучно.
А где ты раньше была?
Алиса о тебе знает?

***

Бедная девушка немного растерялась от такого количества вопросов.
И от того, что вопрошающий не давал ей времени вставить ответ.

— У меня нет сестры-близнеца, - ответила она таким тоном, словно извинялась за отсутствие сестры. - И я не знаю никакую Алису.

— А откуда тогда ты вообще тут взялась?

Девушка снова чуть не заплакала, но удержалась.

— Я не знаю. Я просто оказалась здесь.
С этим обликом.
Почему у меня другой облик? — с нотками истерики вопросила Маша.

— Тааак… Погоди-ка. Мне надо кое-что выяснить.
Не будешь пока плакать?

Ты не страдай — мы во всём разберёмся.
Но пока мне надо срочно кое-что спросить.

***

Паша отошёл на несколько метров.
Но скорее для того, чтобы не мешать.
Так как слышно его было отлично и на таком расстоянии.

Но Маше-с-обликом-Алисы всё равно было непонятно и неинтересно, о чём он говорит.
Вернулся он к ней через пару минут очень встревоженный.

— Так, давай как следует знакомиться.
Похоже, что дело-то очень серьёзное.
И нам всем крайне повезло, что ты оказалась тут.
Это просто огромная удача.

Я Паша. Гераскин. Ты Маша.
Маша, тебе же нужна помощь?

— А вы можете помочь? — с надеждой спросила Маша и так посмотрела на Пашу, что тот сглотнул.

Под впечатлением от того, как может выглядеть Алиса, если будет такой, как эта Маша.
А не такой, как Алиса — вечно сверх-уверенной в себе личностью, решающей любые проблемы одним махом.

Подумав «вот бы Алиса хоть раз посмотрела на меня так!»
Машенька смотрела на Пашу так, словно он был всемогущим.

Словно он был её единственной опорой в этом мире.
Хотя сейчас примерно так и было — он же первый и пока единственный человек в этом новом для неё мире, с которым она начала общаться и который выразил сочувствие и стремление помочь.

— Скорее всего.
Особенно если ты поможешь нам помочь тебе.

— Чем вам помочь?

— Для начала скажи, что ты имела в виду, когда сказала, что оказалась здесь «с этим обликом».

— То и имела. Что сейчас у меня этот облик.

— А должен быть не этот?

— Нет конечно.

— А какой?

— Мой.

— А какой твой?

— Ну какой… другой.

— Ты знаешь, какой он?

— Ну конечно знаю.

— Сможешь описать?

— Ну… волосы не светлые, а русые.
Глаза не голубые, а карие… Всё.

— А сможешь узнать, если увидишь?

— Конечно.

— Отлично. Просто отлично.
Машенька, нам очень надо сейчас сделать твой портрет с твоей помощью.
Будешь говорить, похоже получается или нет. Сможешь?

— Смогу. Вы же про фоторобот говорите?

— Да. Ну конечно, вы же уже знаете, что это такое.

— Кто «мы»?

— А где ты находишься, по-твоему?

— Ну… я не знаю…

— Маша, ты только не пугайся, так как ничего плохого не случилось.
Дело в том, что существует возможность перемещаться в будущее.

Вот ты и переместилась.
И теперь в будущем.

— В будущее? Это будущее?

— Да. А что — тебе не нравится?

— Я не знаю.
Но пока ничего плохого в самом по себе этом будущем нет.
Но дело не в этом.
Просто мне надо к себе.

— Тебе не интересно побольше узнать о будущем?

— Очень интересно.
Но только если я точно буду знать, что смогу вернуться домой.

У Маши вдруг снова стал испуганный вид.

— Вы же отпустите меня домой?

"Да что же она всё время пугается-то!" - с досадой подумал Паша.
Ему не нравилось, что его боится девушка.
Да ещё и в теле Алисы.
Хотя он понимал что отчасти сам виноват в этом, ведя себя по началу не очень мягко.

— Конечно отпустим.
Точнее, тебя никто и не держит.
Но без помощи тебе вряд ли удастся вернуться к себе.
А мы тебе поможем в этом.
Если ты сама захочешь вернуться в твоё время.

— А облик? Я такой и останусь?
Или ко мне вернётся прежний?

— А ты как хотела бы?

— Чтобы вернулся прежний.

— А новый не нравится?

— Ну почему… он конечно очень красивый… но он не мой.
А мой… хоть и не такой красивый, но зато мой.

— Тогда могу тебя обрадовать.
Твой облик можно тебе вернуть.

— Спасибо.

— Пока не за что.

— За участие.
Я вам никто, а вы так внимательны к постороннему человеку.

— Не к постороннему человеку, а к милой девушке.

- … Спасибо конечно, но вы так говорите потому, что у меня сейчас этот красивый облик…

— А причём тут облик? — искренне удивился Паша.
— Я говорю про твой характер. У тебя же добрый характер?

— Я не знаю, — пожала плечиками Маша.

«Удивительно, — думал Паша, — вот что значит характер!
Тело Алисы сейчас воспринимается совсем не так, как с присутствием в нём самой Алисы.
А сейчас и осанка другая, и всё-всё.»
Маша помогает
— Ой! — воскликнул вдруг Паша.

— Что?

— Как я сразу-то не подумал.
Маша, извини за нескромный вопрос, но сейчас это важно и необходимо.

— Какой? — спросила Маша тоном человека, которому уже приходилось выслушивать нескромные вопросы.

— Ты же всё помнишь про свою прежнюю жизнь?

— Да. А что — не должна?

— Да по-разному бывает.
Но сейчас просто чудесно, что ты всё помнишь.
Маша, Машенька, твой адрес.
Нужен твой адрес. Можешь сказать?

— Да пожалуйста. Улица… дом… квартира…

— Спасибо!

— Да не за что.
Может, ещё какая-то информация нужна?

— Да, точно. Полное имя, сведения о родственниках, школа, класс и так далее.

Маша всё сообщила.
Паша снова отвлёкся, быстро что-то напечатал на странном устройстве.

— Всё, — прошептал он. — Держись там…
— Я отправил информацию о твоём адресе в МИВ. — обратился Паша уже к Маше. -… Это должно помочь спасти человека, — добавил он чуть тише, сдерживая вздох.

— Как отправил? Через это… устройство?

— Да.

— Но у него же нет проводов.

— Они и не нужны.

— Какая необычная техника.

— Скоро ты всё поймёшь.
Давай пока о самом срочном.
Я и так не сразу про адрес подумал.

***

Скоро был готов и фоторобот Маши.
Паша куда-то кому-то отправил его и снова вернулся к беседе с Машей.

— Ну вот. Полдела сделано.

— И поэтому скоро у меня будет мой облик?

— Будет.
А пока расскажи, как ты провела здесь время с тех пор, как у тебя появился новый облик.

— Да как я могла его провести.
Я дома была. И вдруг оказываюсь здесь.
Ничего не узнаЮ. Как здесь оказалась — не понимаю.

Одежда какая-то другая. Не моя.
Стала думать, уж не сплю ли я.

А тут мне зеркало попалось.
И я в нём увидела, что не только одежда стала другой, а я вся стала другой.

— А дальше?

— А дальше вы меня увидели.
И стали Алисой называть.

— Ясно…
Ты сильно удивилась, когда увидела новый облик?

— Удивилась? Я не просто удивилась. Я испугалась.
Хорошо, что вы мне встретились, а то не знаю, что со мной было бы.

— А что с тобой могло бы быть?
Просто встретился бы кто-то другой.

— Другого не надо. Вы хоть добрый.

— Спасибо за доброго.
Но вообще-то у нас тут все добрые.

— Все?

— Да. Все.

— А разве так бывает?

— Бывает, Маша. Скоро ты сама это увидишь.

— Все добрые?.. Надо же…

— А что — у вас не так?

— У нас?.. По-разному, — призналась Маша.
Явно не желая развивать тему.

Она была явно не из тех девочек, которым только дай повод пожаловаться на кого-то. Или на что-то.
Хоть и выглядела робкой и нерешительной даже в облике Алисы.
И скорее всего ей было на что пожаловаться.

А может она просто стеснялась жаловаться.
Не всегда же худшее, что случалось в жизни девочки — это дёргание за косички.

Паша вздохнул.
У него не было никакого права лезть в душу этой девушки.
Но он не мог не заподозрить, что девушке встречались не только добрые люди.

И это его очень печалило.
И само по себе. Из-за сочувствия Маше.

И тем более сильнее из-за того, что сейчас ему казалось, будто это Алисе встречались недобрые люди.

Хотя они ей и встречались.
Но в виде исключений.
Хоть она и находила их регулярно.

Но это всё равно другое.
Алиса-то их находила.
А вот в жизни Маши недобрые люди были не исключением, а правилом.

Паше давно не давало покоя то, как много нехорошего всего было в прошлом человечества.
И чем дальше тем больше.
Но он пока совершенно не представлял, что с этим делать и как это можно исправить.

И вот эта встреча с очередным доказательством того, что в прошлом не все были добрыми.

У Паши мелькнула мысль, что неплохо было бы оставить эту девушку в их времени.
Если она захочет. А то пока хочет обратно.
Но может она со страху хочет обратно, не зная, что в будущем лучше.
А потом может передумать.

Алиса ведь притащила из прошлого Дика и Эдуарда. Английских принцев из средневековья.
Которые во всех источниках считаются исчезнувшими.
И конечно нигде не может быть написано, что их забрала в будущее девочка из будущего.

Паша понимал, что невозможно спасти всех людей прошлого, перетащив их в будущее.
Кто тогда останется историю творить и создавать будущее?

Но одно дело думать так по отношению к незнакомым людям прошлого.
И другое дело — по отношению к уже знакомой Маше.

Тем более действующей сейчас в теле Алисы.
И от этого тем более близкой Паше.
Он просто не способен был остаться равнодушным к кому бы то ни было, если этот кто-то в теле Алисы.
Маша предупреждает. Паша объясняет
Кстати, пора было объяснить Маше, что у неё не просто другой облик.

— Маш, я должен тебе сообщить подробности событий, из-за которых ты оказалась здесь сейчас в этом облике.

Слушай внимательно и постарайся поверить. Ну или просто услышать.
Ты не просто с другим обликом.
Твоё сознание в теле другой девушки.

— Алисы?

— Что? Ах да. Да, Алисы.

— Ты очень её любишь? — вдруг спросила Маша.

— Что? — Паша покраснел от неожиданности вопроса.
Да ещё и заданного хоть и не Алисой, но девочкой в теле Алисы.

Могло показаться, что сама Алиса спрашивает.
А то и в самом деле Алиса спрашивает.

— Прости. Я не должна была этого спрашивать.
Сама не знаю, как я это произнесла.

— Да ладно… Да, я люблю её.

— Это заметно.

— Так сильно заметно?

— Ты переживаешь за неё.
И так искренне. Наверное, и я ляпнула про это только потому, что ты так искренне относишься к ней.

— Ну… давай пока дальше о деле.
Просто… тут срочное дело на самом деле.

— Конечно. Я могу чем-то ещё помочь?

— Да. Очень.
Но сначала я дорасскажу про твоё появление.
Так вот, ты в теле Алисы.

— А она?

— А она, то есть её сознание, возможно, в твоём теле.
Это в лучшем случае.

— А в худшем?

— В худшем? В теле динозавра в мезозое.

— В чём?

— В мезозое. Знаешь, что это?

— Смутно припоминаю.

— Ну, об этом можно позже.
В общем, сознание Алисы сейчас может быть в теле динозавра. А в твоём теле может быть сознание динозавра.

— В моём? Сознание динозавра?

— Не пугайся. Это поправимо.

— Но если в моём теле сознание динозавра, то что с ним будет? Оно же может вообще погибнуть? И в какое тело мне тогда возвращаться?

— Вот поэтому мы и спешим скорее решить эту проблему.
Не переживай. Мы наверняка успеем.

— Наверняка? Впрочем, не мне…

Маша не договорила. Снова явно не желая говорить лишнее.
Но внезапно успокоилась.

Но это было похоже на спокойствие человека, который просто равнодушен к себе и своей жизни.
Беспокойство за себя не продолжалось у неё долго, да и то проявлялось только в связи с чрезвычайными обстоятельствами.

— Маша, — ещё мягче сказал Паша. — Вероятность версии с участием динозавра небольшая.
Скорее в твоём теле Алиса.

— Главное, чтобы с ней всё хорошо было…

— Не могу не согласиться.
А что — может быть нехорошо?

— Ну… — Маша явно металась между скрытностью и пониманием необходимости поступиться скрытностью ради безопасности другого человека.
Понимание конечно победило. — Да, может.

— Что Алисе угрожает? — прямо спросил Паша.
Понимая, что этим спрашивает, что угрожало и Маше.
И что она, возможно, не хочет об этом говорить.

— Я конечно не всё знаю, — начала Маша, явно собираясь с силами, чтобы приступить к сути.
Но времени ждать, когда она созреет для признаний, не было.

— Маша. Скажи то, что знаешь. Это очень важно.

— Дело в том, что меня должны были отправить в детдом.

— Должны были отправить или должна была поехать?

— Отправить…

— То есть без твоего согласия?

— Да.

— Разве так можно?

— Кто меня будет спрашивать и моё согласие?

— Но ты же человек. И не маленький ребёнок.

— Ну да, как же.
По нашим меркам я — несовершеннолетняя!
И не имею никакого права голоса.

— В 13-то лет?
При решении твоей собственной судьбы?

— Да!

— Так… а детдом — это так плохо?

— Ты шутишь? Хотя откуда тебе знать.
Ну… в общем, да, добровольно туда вряд ли кто хочет.

— Почему?

— Как тебе сказать… там много непредсказуемого.
Прямо как в стране чудес.

— Ясно. А зачем вообще детдом?
Ты же взрослая почти.

— Я же говорю — по нашим законам я несовершеннолетняя.
И поэтому за меня всё решают чужие взрослые. Если нет опекунов.

— Чужие? А свои?

— А своих нет.

— Прости.

— Да ладно. Так бывает.

— Совсем никого? Даже дальних родственников?

— У нас не всегда знают дальних.
Или им всё равно не отдают ребёнка.
Или они сами не хотят с ним возиться.

— ЧуднО.
А жить тебе есть где?

— В том-то и дело. Что есть где.
Но это никого не интересует.
Ведь по нашим законам я не могу себя обеспечивать. Содержать.

— И работать не можешь?

— Я об этом и говорю. В 13 лет ещё не могу. То есть могу. Но не имею права.

— А право отправляться в детдом имеешь?

— Да.

— Несуразица какая-то.

— Это ещё что. Есть несуразицы куда страньше.

— Так… С детдомом всё ясно.
А другие опасности есть?
Паша начинает действовать
— В общем-то да.

— Говори.

- …

— Маша! — слегка повысил голос Паша.

— Честно говоря, я даже не уверена, что стоило бы избегать детдома.

— Почему?

— Ты мальчик.

— И что?

— Я не уверена, что ты поймёшь.

— Маша, ну не говори ты загадками.
Не томи! Там Алиса в опасности.
И твоё тело тоже, между прочим.

— Да-да, ты прав.
Про тело можешь не напоминать. Главное Алиса.

— Так что там не так?

— Понимаешь, я на какое-то время осталась там одна. То есть совсем одна.
И это не было моим секретом.

— И? Что дальше?

— Ну, когда девочка оказывается одинокой, то иногда находятся люди, которые не прочь этим воспользоваться.

— Как?

— А ты не догадываешься?

— Маш, мне некогда гадать.

— Хотя может и не догадываешься. Если у вас тут в самом деле все добрые.

— Маша. Ближе к делу.

— Паша, у твоей Алисы большие неприятности.
К ней могут приставать. Это слово тебе известно?

— Известно.
Маш, теперь слушай внимательно.
Во-первых, вот тебе одна штука, — Паша подал ей кольцо.

— Кольцо?

— Это переговорное устройство. Одень его на палец — и мы сможем общаться.

- Как?

- Просто позови меня, если что-то будет нужно. И я могу позвать тебя через него.

— Ух ты.

— Да. Ещё — я сейчас познакомлю тебя с хорошими девчонками. Одна твоя тёзка, а вторая Наташа.
Дальше сами разберётесь. Они тебе во всём помогут.
Не стесняйся, они очень хорошие. Тебе понравятся.

— А ты?

— А мне надо срочно спасать Алису и ещё кое-кого.

— Я помню. Моё тело.

— Ну вот. Так что прощай пока. Потом увидимся.

— Паша, будь осторожен.

— Ага.

— Может, я ещё что-то ценное могу сообщить?

— Некогда, Маш. Потом сообщишь.

— Потом так потом.

Маша не стала произносить слова о том, что потом бывает и поздно.

— Ах да. Маш, ты спроси у девчонок, что случилось с тобой и Алисой. Они в курсе. Объяснят.
Гуров. Гости. Нет худа без добра
Выйдя из квартиры в школу, Гуров невольно замедлил шаг около соседней квартиры.
Её квартиры.

Которая теперь стояла пустой.
А буквально на днях стала местом, где случилось чудо.

Такое чудо, в которое и поверить-то невозможно.
Но оно в самом деле было.
И главным в этом чуде была сама она.

Захотелось постоять около этой двери, опираясь на неё спиной.
И в то же время хотелось бежать от неё как можно дальше.

Его сомнения были развеяны голосами снизу поднимающихся людей.
Значит, постоять рядом не получится.

К удивлению Гурова, поднимавшиеся направлялись на его этаж.
И к ещё большему удивлению — остановились около её квартиры.

Может, это из приюта? Может, какие-то вещи понадобились?
Может, они что-то знают о ней?

Но они стали звонить в дверь.
Значит, не знают, что в квартире никого нет.
Значит, не из приюта.

Затем стали стучать.
Да так, словно пришли к себе.
Да кто это вообще такие-то?

— Пацан, ты тут живёшь?

— А вы ко мне в гости хотите?

— Не хами.
Ты не знаешь, где девчонка, которая живёт в этой квартире?

— Почему вы спрашиваете?

— Твоё дело отвечать.

Это был неправильный тон в общении с Гуровым.
Который он мог принять разве что от родителей.

Любого другого, кто позволял себе такой то с ним, он просто переводил с этого момента в особый разряд.

Не обязательно афишируя это.
Но обязательно меняя своё отношение к этому человеку.

— Она здесь больше не живёт.

— А где она живёт?

***

Хотел бы он это знать.
Но пока и сам не знает.

И узнать непросто.
Хотя он и узнает. Если захочет.

Но если бы и знал — не сказал бы.
Этим — не сказал бы.

— Так где она живёт теперь?

— Не знаю.

— А откуда тогда знаешь, что она тут не живёт?

— Потому что в этой квартире никто сейчас не живёт.

— Ладно. По тебе видно, что не знаешь, где она. Живи пока.

***

И направились обратно вниз.

Гуров впервые почувствовал неподдельную радость от того, что Маша, которая на самом деле Алиса, в самом деле сейчас не живёт в этой квартире.

Это что же получается, это хорошо, что её забрали в приют?
А он молодец, что не помешал этому?
Что сейчас было бы, если бы Маша была дома?

Хотя, если бы он отдал Алисе прибор, то её тут вообще уже не было бы наверное.
Но тогда могла бы быть Маша.

В общем, неизвестно.
Кроме одного — хорошо, что сейчас в квартире нет никого.

Те, кто приходил, вряд ли имели хорошие намерения.
Хотя что им могло понадобиться от тринадцатилетней девочки?

Разве что...
Но об этом думать не хотелось.

Гурову было неприятно признаваться себе в том, что он не знал, что он сделал бы, если бы на Алису или Машу совершили нападение.

Что мог сделать подросток в его ситуации?
А может и не только подросток.

Но он считал, что признаться себе в этом нужно.
И он признался.

Да, он вряд ли смог бы чем-то помочь соседке.
Будь то Маша или Алиса.

Его могли просто убрать, если бы он оказался на месте ненужного свидетеля.
Или попробовать запугать, как Ишутина в «Гостье из будущего».

И даже если бы никто не узнал, что он свидетель (например, если бы он наблюдал нападение через дверной глазок) —
совсем не факт, что даже его звонок по телефону что-то решил бы.

А это значило, что…
Гуров в очередной раз задумался над тем, что ему нужен какой-то способ стать очень влиятельным.

Способным быстро решить подобную проблему.
Элементарно защитить кого-то.
Чтобы по одному его слову в дело вступали могущественные силы и подразделения.

И самому всегда иметь при себе оружие.
Пусть не пулемёт, но хоть что-то.

А пока он был только подростком, который уже опаздывает в школу.
И воображает о себе, быть может, чуть больше, чем нужно.

Который где-то может быть и вполне даже персона.
Но в столкновении с персонажами вроде недавних чувствует себя недостаточно могущественным.

Как бы то ни было, но сейчас в эти конкретные минуты в квартире нет никого.
И в этом есть его заслуга.

Если бы он не сломал прибор — ещё неизвестно, успела бы Алиса или нет исчезнуть из этой квартиры.
А так её здесь нет.

И это хорошо.
Как только что оказалось.

Значит, пока получается, что он всё верно сделал.
Даже если он не может защитить её в обычном смысле — он смог защитить её, просто совершив правильный поступок.
Сломав прибор.
Гуров. Сбылись опасения
Из-за закрытой двери кухни слышались голоса родителей.
Это привычно.
Но услышанные заставили Гурова прислушаться.

— Хоть с работы увольняйся.

— Куда?

— Переведусь. Сменю специальность.
Освою массаж или ещё что. Даже выгоднее получится.

— Массаж? Всего лишь массаж при твоей квалификации?

— Почему бы и нет.

— А ты сможешь обходиться без нынешней работы?

— Не знаю. Но и оставаться на ней я больше не могу.
Давно уже было тяжело.
А после этого случая просто невыносимо.

Ты сама же понимаешь — она у нас на виду выросла.
С самого рождения. Как родная стала.

Я понимаю, что другие тоже должны не меньше волновать.
Но как бы то ни было, а происшествия со знакомыми воспринимаются сильнее.

***

Дальше речь отца стала тише.
Так что разобрать слова стало невозможно.

Гуров насторожился.
О ком это говорит отец?
Кто вырос на виду с самого рождения?

Гуров постарался не паниковать раньше времени.
Не было оснований.
С рациональной точки зрения.

Хотя пазл уже сложился.
Была только одна девочка, о которой отец и мать могли говорить, что она выросла у них на виду.
И если эта девочка попала в роли пациентки к его отцу, то всё очень плохо.

Именно так, как он и боялся.
Хотя мог же он надеяться, что обойдётся?

Ну хотя бы с ней.
Ну не может же это случаться всегда?
Или может?

Значит, он просчитался, понадеявшись, что обойдётся.
Что можно рискнуть.
Не обошлось.

И это он сам отправил её туда.
То есть не он конечно, но он мог сделать так, чтобы она туда не попала.

Но не сделал.
Не избавил её от этого.

Накатило вдруг странное ощущение, которое он тут же отбросил.
Ощущение, что жизнь закончилась.

Ну как она может закончиться, если он только подросток?
Нет, ничего ещё не закончилось.

Да и из-за чего вообще накатило это ощущение?
Из-за этого что ли?

Нет, это не повод для таких мыслей.
Он не виноват. Это обстоятельства.

Может, вообще всё не так плохо, как он подумал.
Ему очень хотелось пойти и спросить у отца, что с той, кто выросла у них на виду.

Но он не мог.
Это значило бы показать, что он понимает больше, чем его родители думают.

И вообще… ну не о таком ведь их спрашивать.
Только не об этом.

Значит, придётся оставаться пока в неведении.
Хотя это было невыносимо, как говорит отец.

Тут же вспомнились слова о том, что этот случай стал последней каплей для его терпения.
Это тоже говорит о том, что случай из ряда вон.

Но если это так…
Тогда он всё же узнает, что случилось.

Найдёт тот приют.
Узнает, кто это сделал.

Он и с себя не снимает ответственности.
Но отвечать будет не только он, но и непосредственные участники.

***

— Сынок, ты что будешь на завтрак?

— Какой завтрак? — рявкнул Гуров, не понимая, как можно вот так спокойно спрашивать про завтрак.

— Что за тон?

— Как вы можете? — Гуров не смог продолжить фразу.
Да и не знал, что говорить.

— Ты не с той ноги встал?
Хотя ты ещё вообще не встал.
Когда будешь вставать — обрати внимание на то, с какой встаёшь.

А на завтрак теперь будешь есть то, что приготовлю.
Или можешь остаться голодным до обеда.
Гуров. Неужели обошлось?!
***

Что-то было не так.

— А где папа?

— Папа? На работе ещё. Но скоро вернётся. Так что поторопись с душ.

***

— Скоро вернётся?

- Да.

— Мам… а с кем ты только что разговаривала?

— С тобой.

— Нет, чуть раньше. До меня.

— А с кем я могла разговаривать.

— Но я слышал…

— Что ты слышал?

— Ну… вроде бы папин голос.
Будто бы он собирается… ну это самое…

Гуров почувствовал, что не может произнести про смену работы отца.
Настолько это сейчас явно казалось нелепым и абсурдным.

— Что?

— Ну… менять… место работы.

— Что? Что за чепуха?
Ты будто бы не знаешь, что значит эта работа для твоего отца.
Святого человека и бессеребренника.

Слушай, а у тебя всё в порядке?

— Да?

— Точно? А то смотри мне.

— Точно.

— Может, приснилось что-то не то?

"Правда что ли приснилось?"

— Да… наверное.

— Ну ладно. Умывайся.

***

Гуров едва дождался прихода отца.
Молясь, чтобы сон не оказался вещим.

Но, тщательно прислушиваясь к кухне, так и не услышал ничего ужасного.

— Пап, решился он сам спросить, — как дежурство?

— Как обычно.

— Без приключений?

— Скажешь тоже. Какие у меня могут быть приключения.

***

Голос отца был уставшим, но особой взвинченности в нём не чувствовалось.
И тем более того настроения, в котором тот говорил про увольнение во сне.

Через несколько минут Гуров бросил родителям:

— Я пошёл.

— Куда?

— Надо.

— А завтрак?

— Потом.

— Какое потом? Немедленно иди за стол.

В ответ Гуров просто закрыл за собой дверь.
Очень аккуратно.

Хотя хотелось швырнуть.
Хотелось всё швырять.
Особенно из-за дурацкого сна.

По давней привычке он несколько раз глубоко вдохнул и медленно выдохнул.
Сначала несколько секунд паузы.
А потом уже говорить и делать.

Это много раз выручало.
Спасая от импульсивных поступков и слов. И их последствий.
Гуров. Снова гости. И ещё одни
Рядом всё ещё была дверь в соседнюю квартиру.
Пустую квартиру.

А теперь, возможно, навечно пустую.
То есть кого-то сюда конечно поселят.

Свято место пусто не бывает.
Но здесь уже не будет Её.

Стоп. Ещё ничего не известно.
Снова захотелось постоять около этой двери, опираясь на неё спиной.
И снова одновременно с этим хотелось бежать от неё как можно дальше.

И снова (просто дежа вю какое-то) его сомнения были развеяны голосами снизу поднимающихся людей.
Значит, постоять рядом опять не получится.

Поднялись.
Оказались теми же, которые приходили в прошлый раз.

И что они тут забыли?
Зачем им Машка? Или им Алиса? А вдруг они за ней и будущего.
Хотя нет, вряд ли…

Постучали.
Снова заметили его.
Или соизволили показать, что заметили.

— Это снова ты что ли?
А ты что, караулишь что ли у дверей?

***

Ну вот что на это ответишь?
Гуров пожал плечами.

— А ты часом не кавалер этой барышни-то?

Снова пожатие плечами.

— Ты учти. — Эта птица не для тебя.
Ты понял?

Гуров промолчал.

— Я не понял — ты понял или нет?

— Понял, — Гуров постарался смотреть в никуда и сделать взгляд пустым.
Лучше пусть выглядит пустым, чем яростным.

Ярость подождёт.
Сейчас ему надо кое-что узнать.

— Молодец.

***

Ушли.

Гуров подождал, когда стихнут шаги и сотрутся следы.
Эти что — каждый день собрались сюда ходить?

Внизу снова хлопнула дверь, снова топот нескольких ног.

Снова на его этаж!
Но хоть не те же самые.
Это хорошо.

С другой стороны, плохо, что соискателей несколько. Несколько групп.

Эти новые так же звонили, стучали и снизошли до внимания на него.

— Эй, ты здешний?
Не знаешь, где люди из этой квартиры?

— Там же, где будете вы, если не забудете сюда дорогу, — тихо сказал Гуров, старательно сдерживая накопившееся напряжение.

— А это где?

Гуров промолчал.
Но по его взгляду можно было догадаться о том, что он имел в виду.
Эти оказались догадливыми.

— А, понятно…
Ну, все там будем. Бывай.

И ушли.
Гуров поразился тому, что так ответил.

И ещё больше тому, что на его слова так отреагировали.
Словно вняли.
Неужели он был так убедителен?

Или просто решили не связываться с подростком?
Хотя эти вторые были не намного старше его.

Хотя его так всё это достало… он в таком раздрае из-за своего кошмарного сна (если это сон), что может и был.
Ему-то терять теперь почти нечего.

И он отправился узнавать адрес приюта.
Гуров и приюты
Адрес приюта, в который увезли Алису, узнать ему не удалось.

Плохо быть подростком.
Никто не воспринимает всерьёз твои запросы.

Ну разве это нормально?
Неужели, если ты подросток, то у тебя не может быть серьёзных причин интересоваться адресом приюта?

Даже не спросили, почему ему нужен адрес!
Вообще.

От его вопроса просто отмахнулись.
Причём явно только потому, что спрашивает подросток.

Вот если бы спрашивал кто-то взрослый, то его как минимум спросили бы, зачем ему адрес приюта и зачем ему разыскиваемый человек.

Хорошо ещё, что он не стал называть имени разыскиваемого.
То есть разыскиваемой.

А то в таком раздрае мог бы и проговориться.
Вот до чего он дошёл со всеми этими визитами непрошеных гостей.

Однако он не проговорился раньше времени.
А потом и не понадобилось.

Ему и не пришлось говорить, что его интересует приют, где Маша Аверкина.
Потому что для начала он просто спросил, где можно узнать адрес приюта, в который попал его знакомый.

А ему сказали только, что не дают такую информацию детям.
«Детям!»
Даже не сказали «подросткам».

Для них все, кто младше двадцати — просто «дети».
Всё равно кто — годовалый младенец или парень, который сам уже способен быть отцом.
В смысле — чисто физиологически.

Он сообразил попросить адреса просто всех приютов.
В другой комнате.

Эту информацию ему выдали.
Даже не спросив, зачем она ему.
В самом деле — какая им разница.

А вот если бы его спросили, зачем он ищет конкретного человека, то он не знал бы, как ответить.
Ответить правду он конечно не мог.

Было совершенно немыслимо сказать, что он ищет девушку потому, что переживает за неё.
И потому что она нему дорогА.

Может быть, можно было бы сказать, что он хочет передать Маше забытую вещь?
Мол, это важная для неё вещь.

Почему сама с собой не взяла?
Ну так забыла второпях да от волнений.

Или потому что вещь была у него.
Например, книга. Её любимая.

Она дала ему её почитать, а забрать не смогла, так как не застала его дома.
Или потому что она не любит торопить с прочтением книг.

Несмотря на то, что ему было в общем-то совсем не до смеха, Гуров усмехался, думая о такой «легенде».

Это конечно фантастическая ситуация — чтобы она давала читать ему свои книги.
Да у неё и книг-то наверное не было. Совсем.

Во всяком случае, дома у неё он не заметил никаких книг.
Не то что у него.

У него родители хоть и не любили дома лишнего хлама (особенно мама), но книги очень чтили.
И хотя не устраивали в витрине шкапа-«стенки» демонстрационной выставки книг, как это делали некоторые люди, но книг хватало.

Причём не просто собраний сочинений «ради красивых корешков».
А серьёзных ценных книг.

И не только научных книг отца.
Хотя Гуров по малолетству когда-то и научные книги отца полистывал.

Особенно те, которые с картинками.
Благодаря чему чуть ли не на интуитивном уже уровне усвоил некоторые вещи.

В итоге, когда в школе проходили биологию, у него было такое чувство, будто он давно всё это знает.

Даже странно — неужели у Маши совсем не было книг?
Гуров не представлял, как можно жить без книг.
В доме.

Конечно есть библиотеки, но этого мало.
Нужно, чтобы и дома можно было в любой момент взять интересую книгу.
И чтобы был значительный выбор.

Или раньше в квартире Маши книги были, а потом их… хм… променяли на более жидкие источники удовольствий?

Все эти размышления припудривали главную его заботу.
Как поскорее найти тот приют, где Маша.

Ведь приютов оказалось море.
Он никогда не думал, что в городе столько детдомов.

Неужели в их мирное время столько полных сирот?
Откуда они?

Столько детей теряет всех близких?
Или столько родителей (обоих!) лишают родительских прав?
Или столько детей бросают маленькими?

Это было непонятно и просто не укладывалось в картине мира Гурова.
Который знал, конечно, что где-то есть детдома.
Но никогда с ними особо не встречался.

Наоборот, он встречался обычно с обычными детьми из хотя бы неполных, но обычно полных семей.
А главное — он сам вырос в полной семье.

А другими людьми и их жизнью особо и не интересовался.
Пока это не касалось лично его.

Пока они не могли что-то ему дать.
Или наоборот не представляли для него и его интересов угрозы.

У него возникло впечатление, что он до сих пор почти ничего не знал о приютах потому, что они изолированы.
Проще говоря, похожи на места заключения детей, волей судьбы и людей в них попавших.

Это было как-то… неправильно.
Хотя как можно было иначе это устроить?

Лучше всего, если дети просто в родных семьях.
Но если семьи нет… Как тогда должно быть?

***

Визиты в первые приюты ничего не дали.
Не приблизили его к Алисе.

Он даже не был уверен, что его не обманули, сказав, что там такой нет.
Не нарочно даже.

А просто не стали вникать в его вопрос.
Проще было сказать, что такой нет.

Тем более если он спрашивает только ради какой-то там книги.
Наверное, там считают, что книга — это пустяк. Даже любимая.

В одном приюте, оглядев его, зачем-то просили «ну, а где сама книга?»
Та, которую он якобы собирался передать Маше.

Он ответил, что он не носит книгу с собой.
И принесёт, если найдёт Машу.

Зачем им знать, где книга, если там нет Маши?
Может, просто заподозрили, что он неправду говорит о причине поиска Маши?
А книга только повод для встречи?

В одном приюте, не сказав о наличии или отсутствии Маши, сказали «у нас есть библиотека».
Словно это означало отсутствие потребности Маши в СВОЕЙ книге.

В другом предложили «передать» книгу.
А когда он сказал, что должен передать лично, потеряли к нему всякий интерес.

Проходя мимо очередного книжного магазина, он подумал — не купить ли в самом деле книгу.
Вдруг наличие в руках книги поможет?
Вдруг к его запросу станут относиться серьёзнее?

Он решил купить.
Правда, долго не мог понять, какую купить книгу.

Это же типа любимая книга должна быть.
Ради которой он аж ищет Машу по всем приютам.

Он понимал, что совершенно не представляет, какая книга могла бы быть любимой у Маши.
Казалось бы — можно купить первую попавшуюся.

Ну или там из школьной программы что-то.
Или хоть того же Пушкина.

Но почему-то он не мог этим обойтись.
Ему казалось важным не сильно уж ошибиться в подборе книги.

А ещё, крутя в руках новенькие книги, он надумал, что лучше купит в Букинисте.
Там и цены могут быть ниже.

А главное — ясно, что это читанные книги.
А то книга вроде, по легенде, любимая, а на вид — её даже не открывали.

Кроме того, в книжных был не такой уж большой выбор.
То есть книг-то было и немало.

Но таких, которые могли быть любимыми книгами подростка, было совсем немного.
Классика — всё же вряд ли.

Производственные романы о любви молодых людей, родившейся на стройках века, тоже.
А отчёты о съездах партии — тем более.

Букинист тоже не особо порадовал.
Гуров дошёл до того, что стал подумывать о том, чтобы взять книгу у себя дома.

Родителям всегда можно сказать, что дал кому-то почитать.
Да они особо и не потребуют отчёта.

Но Гуров не мог решить, с какой книгой расстаться.
Его любимые книги были ему в самом деле дороги.

Он их перечитывал или просто радовался их наличию.
И в случае пропажи книги было бы очень непросто найти их даже в библиотеке, чтобы перечитать.

Другое дело, что это нужно для Алисы.
Для неё он конечно отдаст свою книгу.

Да хоть все книги.
И хоть всё, что ещё у него там есть.

Пока есть немногое.
Плохо быть подростком.

И почему в своём времени он всего лишь школьник, хотя вполне мог бы уже работать?
А Александр Македонский в свои 14 лет вообще уже командовал армией и одерживал первые победы.
Гуров нашёл приют
Гуров уже решил ехать домой за книгой.
Но, когда он бегло просмотрел список адресов, то понял, что совсем рядом есть ещё один приют.

И он решил зайти и туда, раз уж так близко.
Не мотаться же зря

И не зря решил зайти.
В смысле — в этом приюте явно что-то случилось.
И не просто случилось, а какое-то ЧП.

Он сразу понял, что разговаривать с ним не будут совсем.
Всем явно было не до него.

Люди казались удивлёнными.
Удивление так припечаталось к ним, словно они все носили маски, изображающие удивление.

Без особой надежды он обратился к нескольким людям с вопросом, что у них случилось-то и и может ли он чем-то помочь.

Нет, не то чтобы он собирался помогать, тем более что вряд ли он мог помочь.
Просто это был способ вывести на разговор.
Или хоть на реплику.

И это сработало. Отчасти.
Просто на улице к нему всё же обратился кто-то.

В очень странной манере.
Гуров просто уходил уже прочь.
Но, когда он проходил мимо кусов, вдруг услышал голос:

— Стой. И сделай вид, что поправляешь шнурки.

Гуров удивился, но засомневался, что нужно останавливаться.
Однако следующая реплика заставила его замереть на месте и заняться шнурками.

— Ты хотел узнать, что случилось.
У нас два ребёнка исчезли.

— Как исчезли? — прошептал Гуров.

— А вот так. Их нигде нет.

— Может, сбежали?

— А вот и нет. Они просто были в комнате.
А когда её открыли — их там не оказалось.

— А дальше?

— А больше я ничего не знаю.
Никто не знает.

— Спасибо за информацию.

— Не за что.
Только не проговорись, что знаешь об этом.

— Не проговорюсь.
А ты кто?

— Неважно.

— Почему ты решил рассказать мне об этом?

— Не знаю. Мне показалось, что тебе это важно знать.

— Спасибо. Сколько тебе лет?

— Иди уже.

***

Гуров непринуждённо выпрямился и осмотрел шнурки.
И с видом человека, решившего, что всё в порядке, зашагал дальше.

Ему конечно чрезвычайно захотелось вернуться в приют после услышанного.
Но это ничего не дало бы.

Не мог же он сказать «а я тут узнал, что у вас ЧП — а ну-ка докладывайте, кто да как».
К тому же, проявив осведомлённость о ЧП, он бы подставил того, кто ему рассказал об исчезновении детей.

Того могли вычислить и наказать.
А Гуров конечно не желал плохого своему помощнику.

Оставалось только одно.
Всё же обратиться к отцу.
И очень срочно.

Несмотря на нежелание вмешивать в это отца.
И на нежелание объяснять свои мотивы.

Но поскольку вопрос касался Алисы, да ещё и теперь явно с оттенком опасности для неё, то приходилось пренебречь неловкостями.

Гуров ещё не знал, кто исчез.
И понимал, что исчезнуть могла не только Алиса.

Но интуиция подсказывала ему, что исчезла именно Алиса.
В любом случае это предстояло выяснить.

Гуров не знал, радоваться или нет её исчезновению.
На пользу ей или нет это исчезновение.

Если она просто сбежала, то это зря.
Так как её будут искать и найдут.
И наверняка станут обращаться хуже.

А если не найдут, то для неё ещё хуже. Неизвестно, куда она попадёт в итоге.

Но сбежала она не одна.
А с кем-то. Неизвестно с кем.

А может и не сбежала, а её похитили?
Вот это точно плохой расклад.

В таинственное исчезновение Гуров конечно не поверил.
Наверняка просто никто не заметил побега или похищения.

Разве что… И Гуров холодел от этой версии.
Разве что Алису забрали свои.

Вот в этом случае могли бы иметь место какие угодно таинственные исчезновения.

Но она же говорила, что её невозможно найти?
Да ещё и так быстро.
Если бы её нашли, то спасли бы до приюта, из квартиры Маши.

Впрочем, может, её нашли только после попадания в приют как раз потому, что он именно перед увезением Алисы в приют разбил прибор связи?

Он-то сломать его хотел.
Ну, а вдруг он вместо этого отправил сигнал о местонахождении Алисы?
Когда лупил по прибору молотком.

Да, прибор перестал еле слышно пищать, когда он его стукнул.
Но кто сказал, что это означает поломку, а не переход в новый режим работы?

Предполагающий и то, что прибор всё же передал сигнал во время Алисы.
И тогда её друзья могли узнать, где она.
А дальше дело техники.

Но если всё так, то зачем тогда «они» забрали ещё одного человека?
Вот это было совсем уже непостижимо.

Разве что Алиса попросила об этом?
Но зачем?

Чтобы спасти его?
Или наказать?

Если наказать, то за что?
А если спасти, то от чего?

Память снова услужливо напомнила известное ему.
И от чего можно хотеть спасти.
И за что можно хотеть наказать.

Гуров тут же постарался не думать об этом.
Страстно надеясь, что ЭТО и Алисы не коснулось.

То-то дети в том приюте какие-то зашуганные.
Если уж сообщения рискуют передать только из кустов, тайно.

Все эти вопросы требовали ответов.
И ради них Гуров готов был обратиться к отцу с просьбой.

Не мог только одного — поделиться с отцом тоской от предчувствия, что теперь никогда не увидит Алису.
И надеждой на то, что хотя бы с Алисой всё нормально.
Примечание к части
Гуров вспоминает реакцию отца
Однако перед самым разговором с отцом Гуров снова засомневался.

Очень уж странно отец посмотрел на него, когда зашёл в комнату после поломки Гуровым прибора.

У Гурова тогда возникло совершенно невозможное ощущение.
Будто отец всё знает про прибор.
Про то, что сын сломал прибор. И почему.

Настолько яркое, что Гуров совершенно не удивился бы, если бы отец начал разговор об этом.
Более того, Гуров уже ждал таких вопросов отца.

И вопросы последовали.
Но оказались совершенно не теми, каких ожидал Гуров.

— Паша… Мне вот очень интересно… что ты ломаешь.

— Я…

— Молотком или молоток?
Ты молотком ломаешь или молоток пытаешься сломать? — мягко пояснил отец.
Но Гуров только ещё больше запутался от таких объяснений.

— Что?

— Ты решил сломать молоток?

— Нет, — слегка вздохнул Гуров.

— Ну тогда не испытывай его больше на прочность, — посоветовал отец.
Он хоть и пятикилограммовый, но тоже не абсолютно прочный.

***

Гуров совершенно растерялся.

— Давай, сынок. Положи инструменты на место. Пусть ещё послужат.

И отец вышел.
Гуров ошалело огляделся.
Убедился, что отец не мог увидеть прибор.

Затем бросился к окну.
И конечно увидел, что машины давно нет под окнами.

И что Её тоже нет.

Он упустил момент, когда мог отдаться ощущениям от её отъезда.
Появление отца сбило ему этот момент.

Ему остался на память только её прощальный взгляд.
И потрясающее (в плохом смысле) ощущение, что это была их последняя встреча.
Что её он больше никогда не увидит.
Примечание к части
Не улавливаю имени Гурова

Пока такие варианты не кажутся невозможными:
Иван
Глеб
Влад
Глеб
Роман
Юрий

может ещё какие-то

но многие - "точно нет"
Гуров и отец
Но разговор с отцом о приюте Маши всё же состоялся.
Причём Гурову оказалось очень легко говорить.
А отец почему-то не спрашивал лишнего.

За что Гуров был очень ему благодарен.
И почему-то понял, что это естественное поведение для его отца.

И только сам Гуров выдумал, что отец обязательно спросит лишнее.
То, о чём Гуров не хотел говорить.

— Отец, мне нужна твоя помощь.

— Я слушаю.

— Ты можешь узнать, в какой приют увезли Машу?

— Попробую.
Может, ещё что-то нужно узнать?

— Ну… можно узнать, как она там.
Может, ей что-то нужно.

— Хорошо. Завтра постараюсь.

— А можно… сегодня.

— Сегодня? но уже рабочий день закончился.

— Это очень важно.

— Ну хорошо.

***

Отец засел за телефон.

Гуров сдержанно следил за разговорами.
Но сдерживаться стало сложно, когда он догадался, что интуиция его не подвела, говоря, что исчезла Маша.

— Ты сам всё слышал.

— Угу…

— Её найдут.

— Угу.

— Не ожидал, что наша тихоня соседка способна сбежать в первый же день из приюта.
Надо же какая прыть.

Вот уж верно говорят. — В тихом омуте…
Но какой в этом смысл? Куда бежать?

— Она не одна сбежала…

— С чего ты взял?

— Знаю…

— Но если она не одна…
Ладно, всё равно их найдут.

— Если успеют.

— Успеют, — твёрдо сказал отец.

***

Возникла пауза.
Первым заговорил отец.

— Вот что значит соседи.
Вроде и не общались почти, а всё равно…
Невесть откуда чувство ответственности возникает.

***

Гуров понял, что отец пытается показать ему, что он допускает именно такую трактовку мотивов сына.
Но не спешил подтверждать трактовку.

Зная, что она не совсем совпадает с реальностью.
Хоть и был благодарен отцу за попытку смягчить возможную неловкость сына.

— Ты представляешь, а ведь Машу в спец-интернат пригласили.
Оказывается, она смогла впечатлить своими познаниями в биологии и химии.
Ты знал, что она интересуется ими?

— Нет.

— А в школе она не проявляла знаний?

— Она отвечала ровно то, что спрашивали.
Не больше того, что написано в учебнике.

— Как мало мы знаем окружающих людей.
Даже соседей.

— Угу.

— Всё заняты своими заботами.
Перегрузки на работе.

— Это только к тебе относится.
А я просто невнимателен к людям.

— Ну… это с опытом придёт.
Знаешь, тем более непонятно, чего это Мария бежать надумала.
Если её в спец-интернат пригласили.

— Может, она и не собиралась.

— Думаешь, что её похитили?

— Не знаю.

— Если она сбежала, то может сюда явиться.

— Зачем? Здесь же сразу найдут.
Первым делом проверят.
Да и ключей наверняка нет от квартиры.

— Есть.

— Откуда ты знаешь?

— У меня есть.

— У тебя?!

— Да. А что ты на меня смотришь?

— Но… почему? Зачем тебе ключи от чужой квартиры?

— Ты же знаешь, какая жизнь там шла.
Однажды Маша принесла мне ключи «на всякий случай».
Вот и всё. А ты что подумал?

— Ничего.

— Могу отдать ключи тебе.
На случай, если тут появиться Маша.

— Она должна понимать, что её тут найдут.

— Если мы её не не выдадим — не найдут.

— Мы? Ты что-то ещё знаешь?

— Пока нет. Но может узнАю.

— И что — ты думаешь, что она попросит ключи у тебя, зная, что её ищут и что у тебя могут спросить, не встречал ли ты сбежавшую из приюта соседку?

— Почему бы нет?

— Она будет верить, что не выдаёшь её?

— Возможно.

— Но тебя она этим подставит.
Надеясь на то, что ты соврёшь милиции, сказав, что не знаешь о её нахождении.

— Я мог бы для начала узнать, почему она сбежала.

— А у тебя есть версии, почему она могла сбежать, да ещё и уже почти переехав в другой интернат?

— Есть.

— Какие?

— Не уверен, что тебе понравится это узнать.
Но могу сказать, что понимаю, почему Маша могла сбежать.
Возможно, что это просто необходимо было.

Так что скорее всего и не потребуется прятать Машу от милиции.
Она просто отправится в свой спец-интернат.

После того, как переночует у себя дома.
И лучше, если о местонахождении ключа буду знать не только я, но и ты.
Вдруг меня дома не будет, а тебе Маша встретится.

— И где… ключ?

— В твоей комнате.

— В моей?

— В твоей кровати. Там тайничок.
Для таких случаев.

***

Гуров только вздохнул.
Всё это время у него был ключ от Машиной квартиры?
И тогда, когда Алиса там была одна, а он предавался грёзам о ней?

А если бы он знал о ключе?
Что тогда?

Тогда у него был бы соблазн воспользоваться ключом.
Это конечно бред.

Он бы конечно не воспользовался.
Разве что помечтал.

Или всё же воспользовался бы?
Да, он наверняка сильно колебался бы.

Так что, может, и к лучшему, что не знал.
Гуров. Тайна отца
— Сын, ты уже достаточно взрослый.

У отца был такой особый тон, что Гуров почему-то подумал, уж не собирается ли отец завести с ним разговор о том, откуда берутся дети.
Это было бы крайне поздно в его возрасте.

Но родителям почему-то всегда кажется, что детям ещё рано знать такие вещи.
А лично их подростки и вовсе совсем малыши.

Хотя вообще-то его отец мог с полным основанием рассчитывать, что сын знает про «откуда» если не «из подворотни», но из медицинских книг, которые никогда не прятали.
В том числе и те, где было «про это».

В самом деле, глупо было бы прятать медицинские энциклопедии только потому, что там есть статьи и про репродуктивную сферу.

Отец знал, что сын знает о наличии в доме такой информации.
Ещё с тех пор, как ребёнком листал энциклопедии просто ради картинок.
И мог рассчитывать, что в нужном возрасте по мере появления интереса сын знает, где о чём можно получить достоверную информацию.

А может отец решил просто попросить не делать его дедом раньше времени?
Вот это было бы не сильно странно.

— Ты же умеешь хранить тайны? — неожиданно спросил Гуров-старший.

Младший растерянно кивнул.
Отец собирается посвятить его в тайну?

Какие тайны могут быть у простого честного врача?
Или они касаются личной жизни отца?

Гуров испугался.
Если у отца есть какие-то такие тайны и тем более если они являются тайнами от матери, то…

То он не желает знать такие тайны.
Он же не сможет разболтать это матери, потому что предал бы этим отца.
И не сможет молчать, потому что это значило бы предать мать.

Или ей было бы только хуже, если бы он сказал ей?
Как узнать, что хуже?

Гуров почувствовал себя так, как если бы твёрдая почва под ногами превратилась в воду.
Что шатается основа его существования.

Он, самоуверенный подросток, давно ощущающий себя взрослым, вдруг почувствовал себя таким беспомощным, каким не чувствовал даже в раннем детстве.

— Умею, — чужим голосом ответил Гуров, проклиная себя за этот голос и эти мысли.

— Я тоже так думаю…

Гуров ждал дальнейших признаний отца, как приговора.
А вдруг отец попросит его хранить тайну о его любовнице?

Мол, развод невозможен.
Или невозможен в этот момент, а потом состоится.

Да, его отец не стал бы жить на две семьи.
Не такой он человек.

Он бы просто развёлся.
Если бы мог.

Если бы это не мешало его работе.
Или если бы это не угрожало здоровью его первой жены.

Гуров почувствовал, что не смог бы простить отца.
Что посчитал бы развод предательством по отношению к его маме и к нему.

И в то же время… а сам он как поступил бы?
Смог бы быть верным одной женщине?

Смог бы не изменять жене?
Смотря какой?

А такой, как его мама?
Гуров впервые попробовал понять, как может восприниматься его мама другими.
В качестве женщины.

И пришёл к выводу, что его мама идеал женщины.
И что разводиться с такой женщиной или изменять ей мог бы разве что очень странный человек.

А его отец точно не был странным в этом смысле.
Найти женщину лучше мамы просто невозможно.

Она была не просто очень красивой женщиной, хорошей хозяйкой, поддерживающей дом в идеальном порядке, а также матерью, которая не только ухаживает за детьми, но и с детства занимается их развитием.

В ней чувствовалось то, что называют породой.
Причём мама — человек особой редкой породы.
Ей присущ настоящий аристократизм в лучшем смысле этого слова.

Она никогда не опускалась до базарных манер и не устраивала дома скандалы.
Никогда не брюзжала от усталости и не проявляла раздражения.

Такого понятного и простительного в трудной жизни.
И так сильно снижающего качество общения в миллионах семей.

Никогда не говорила с мужем неуважительным или пренебрежительным тоном.
Всегда была корректна и ненавязчиво внимательна.
И в этом чувствовалась искренняя доброжелательность. И теплота отношения.

При этом она не была приспособленкой в том смысле, что не была склонна отказаться от своих принципов в угоду чьим-то вкусам, если бы это понадобилось бы.
Скорее она рассталась бы с мужем, если для жизни с ним надо было бы отказаться от своих принципов.

И отец понимал и ценил её натуру.
Настолько, что позволял себе откровенничать с ней. Открывал ей свою душу.
Знал, что она его поймёт и поддержит.

И особо ценил в ней то, что она не требовала от него искать более прибыльное занятие, отказаться от медицины или поискать в медицине другие ниши.
За то, что она поддерживала его в стремлении заниматься тем делом, которое от считает самым важным и к которому склонен.

И опять же — это же было не единственным маминым достоинством.
При всех этих волшебных качествах, которых с лихвой хватило бы самих по себе и сделало бы красавицей любую женщину, мама ещё и настоящая красавица в истинном смысле этого слова.

Не просто миленькая и хорошенькая.
Не просто симпатичная.
О нет. Такая красота под стать разве что королеве.

И с возрастом её красота не только не тускнела, а наоборот становилась ещё выразительнее. Словно закалялась.

Мать никогда не стремилась подчеркнуть свою красоту, как-то особо её выпятить.
Не делала кричащий макияж, не носила короткие юбки или декольте.
Не была яркой в этом смысле.

Но всегда была очень аккуратна.
И от неё всегда исходило ощущение необыкновенной гармонии всего облика — от выражения умного спокойного лица до деталей одежды.

Она не привлекала к себе взоры кричащими деталями облика.
Но любой признал бы, что её облик совершенен.
Даже когда она на кухне в фартуке или в халате в лаборатории.

И такой женщине изменять?
Нет, это немыслимо.

***

Гуров ещё не знал по возрасту, что изменять очень даже могут даже таким женщинам.
И как раз именно им.

Если мужчина сомневается в том, что соответствует такой женщине.

И ещё больше сомневается — тем больше вероятность, что не выдержит и изменит.
И/или начнёт пить или даже поднимет руку на жену.

Несмотря на то, что любит её и хочет.
Но он обязательно захочет почувствовать себя богом рядом с более простой женщиной.

Захочет получить уверенность в том, что он донельзя желанен.
А для этого он будет искать женщину, на фоне которой он ого-го.

Не сомневаться в любви такой женщины, как мама Гурова, могут немногие.
Или очень наивные мужчины, уверенные в своей неотразимости для любой женщины.
Но за таких такие женщины не выходят замуж.

Или такие, как его отец.
По настоящему и с полным основанием уверенные в том, что абсолютно соответствуют такой женщине.
И уверенные, что что женщина достаточно умна, чтобы понимать это.
Понимать достоинства такого мужчины.

Вес которого не в том, что он много зарабатывает.
А в том, что он занят важным для блага людей делом.
В том, что он следует своему призванию и исполняет своё Предназначение служения людям.
И что это важнее размеров заработка.

***

Гуров интуитивно понимал, что брак их родителей скорее всего очень стабилен.
И именно благодаря тому, что родители полностью соответствуют друг другу по своему уровню развития.
И понимают и ценят это.

Что и мама у него идеальная, и отец тоже «не промах».
Хотя вообще-то, строго говоря, отец не казался столь же аристократичным, как мама.

Но это только потому, что мамин аристократизм был слишком уж глубоким, слишком пропитавшим её суть.
Или скорее потому, что не менее глубокий аристократизм отца заслонялся его хронической сверх-озабоченностью спасением людей.

Казалось, что он думает только об этом непрерывно.
И что даже незнакомым людям при встрече с ним сразу ясно, что перед ними спасатель.
Для которого забота о людях — смысл его жизни и её высшая цель.

Так же каждому было ясно и то, что это человек огромной личной энергии и не только силы характера, но и большой просто физической силы.

***

Но почему-то сейчас вопросы отца сбили Гурова с обычной уверенности в родителях и вызвали неуместные и не свойственные ему сомнения в них.
К его немалому стыду.
Гуров. Тайна прибора
— Я бы не стал тебе пока говорить об этом.
Но я невольно узнал твою тайну.
Поэтому вынужден рассказать о своей.

— Какую мою тайну? — удивился Гуров.
У него не было тайн от отца, которые тот мог узнать.

Но он уже уловил, что тайна отца всё же не связана с изменами и разводами.
И тут же удивился тому, что он вообще мог подумать о таком.

— Помнишь, как я попросил тебя не ломать молоток?

— Да.

***

Конечно Гуров это помнил.
Как такое можно забыть?

Неужели отец всё-таки что-то в самом деле знает?
Но откуда он может знать?

— Тебе не показалось странным, что я попросил не ломать молоток, который невозможно сломать?

— Показалось.

— Так вот… Ты в самом деле мог его сломать.

— Как?

— Тот предмет, по которому ты стукнул…

Гуров не удержался от вздоха.
Значит, отец всё же заметил предмет…

— Его невозможно сломать молотком. Даже таким. Скорее молоток пострадает.

— Как?

— Хм… исчезнет. Если ещё раз ударит по предмету.

— Что?

Гуров решил, что ослышался.
Он не мог поверить в сказанное.
Отец что — шутит?

— Исчезнет.

— Как он может исчезнуть?

— Под влиянием импульса от предмета.

— Ты шутишь?

— Нет. Ну или в лучшем случае удар молотка был бы остановлен силовым полем.

— Точно шутишь.

— Если бы…
Но самое главное — я опасался, что старания расколотить предмет могут причинить вред тебе.

— Как?

— В лучшем случае ты уронил бы молоток.

— Я не маленький.

— И молоток не маленький.

— И я не слабый.

— А молоток очень тяжёлый.
Я и сам бывало устаю с ним.

— Разве что долго махая им.

— Неважно. Дело не в молотке.

— А в чём?

— Вообще-то тот предмет так устроен, что не должен причинить вреда живым существам.
Но если по нему долго колотить тяжёлым молотком — где гарантия, что он не сломается настолько, что перестанет отличать живое от неживого?

— Не хочешь ли ты сказать, что…

— Да, я стал опасаться, что прибор навредит тебе.

— Что за чепуха?

Гуров невольно поёжился.
Та штука, похожая на устрицу, могла ему навредить, если бы он ещё раз по ней ударил?
А если это правда…

— Это реальность.

— Значит, ты спас меня?

— Вроде того.

— Ну спасибо тогда конечно.

— Пожалуйста.

— Как ты разглядел предмет?

— Я его не видел.

— Тогда откуда ты о нём узнал?
И с чего ты взял, что у предмета такие свойства, как ты говоришь?

— Об этом я и собираюсь тебе рассказать.
Раз уж сказал про главное, то придётся и всё остальное рассказать.

— Придётся? Значит, ты предпочёл бы не рассказывать?

— Да.

— Тогда можешь не рассказывать.

— Уже не могу.

— Почему?

— А вдруг ты снова надумаешь проверять молоток на прочность?
Тем более после моих слов.

— Я не такой болван.

— Не такой. Но любопытство сильная штука.
Посильнее инстинкта самосохранения бывает.

Так вот. По порядку.
Откуда я узнал, что ты ломаешь молоток.

— Услышал шум.

— Не только.
Из-за шума я узнал бы только о молотке.
А вот откуда я узнал о предмете?

— Не знаю.

— У тебя я его так и не заметил.
Но зато я заметил сигнал от него.

— Ты?!

— Да.

— Какой сигнал? Как?

— Ну, это часть той тайны, которую я собираюсь рассказать.

Гуров не мог поверить, что снова попал в центр чего-то волшебного.
Ему казалось, что всё исчезло с отъездом Алисы.
И окончательно пропало с её исчезновением из приюта.
И все тайны прекратились.

А оказывается, они продолжаются.
Причём исходят от родного отца, который раньше ничем особо таинственным не отличался.

Да что там.
Он казался просто не совместимым с чем-то волшебным в этом смысле.

Волшебство отца было иного рода — это было волшебство Мастера своего дела, который в самом деле мог творить чудеса на работе.
И творил.

Да и весь его образ жизни был чудом.
И его отношения с мамой тоже. — Образец корректности и адекватности.

И вот этот оплот материальности оказывается причастным к тайнам в стиле фантастики из его книг?
Гуров. Избранный
— Да, сын.
Так получилось, что мне было поручено ловить сигналы от таких предметов.

— Кем?

— Я скажу. Но обо всём по порядку.
Так вот.
Давай называть этот предмет прибором связи.

Мне объяснили назначение этих приборов.
И поручили следить за сигналами от них.
Если такие будут.

— А когда может быть сигнал?

— При попытке сломать прибор.

— И что ты должен делать при уловлении сигнала?

— Просто зарегистрировать его.
Установить координаты прибора.
И передать их дальше.

— Куда?

— Хозяевам прибора.

— Ты передал?

— Да.

— И что дальше?

— Пока ничего.
Вообще-то регистрировать сигналы мне до сих пор не доводилось.
Я чуть ли не забыл об этом поручении вовсе.

Теперь представь себе, каково было моё удивление, когда на днях в кои-то веки я наконец-то получил сигнал.
А вдобавок оказалось, что такой прибор находится в нашей собственной квартире!

И что прибор испускает его из-за того, что его пробует сломать мой собственный сын, — с улыбкой добавил отец.

***

У Гурова было ощущение, что его уличили в ребячливости.

— Что теперь может быть?
Хозяева прибора могут наказать того, кто его ломал?

— Вряд ли.

— Тогда что?

— Будут просто искать того, кого сопровождал прибор.
Он же предназначен для охраны человека, к которому прикрепляется.

— А разве реально найти?

— Наверное.
Особенно если не ломать прибор.
Надеюсь, что теперь ты не станешь его доламывать.

— Не стану.

— Зачем ты вообще стукнул по нему?
Вроде не ребёнок уже, чтобы ломать из простого любопытства.

— Я пробовал открыть его створки ножом.
Не получилось…

— И ты решил просто расколотить его, чтобы хотя бы так узнать, какая у него начинка?

— Ну да, — неохотно сказал Гуров, потому что говорил неправду, а врать родителям не любил.

— Хотя я тебя отчасти понимаю.

— Да?

— Да. В самом деле интересно, что может быть внутри у такого необычного предмета.

Кстати, откуда он у тебя взялся?

— Нашёл.

— Когда?

— На днях. Когда сильный дождь шёл.

— Где нашёл?

— На улице.

— Ну и везёт же тебе.

— Это как посмотреть.
Вообще-то я хорошенько шлёпнулся и ушибся, когда подскользнулся на нём.

— Надо же. Значит, не всё гладко у тебя может сложиться с тем человеком, которого сопровождает прибор.

— С чего ты взял такое?

— Элементарно. Знак.
С одной стороны, прибор выбрал именно тебя.
А с другой стороны, дал понять, что что-то с тобой не так.

— В каком смысле выбрал?

— Он не дался бы случайному человеку.
А только тому, к кому должен попасть.
Который может помочь сопровождаемому.

По улице прошли десятки людей.
Но ни один не наступил на него.

Только ты.
Прибор не позволил наступить на него никому, кроме тебя.

— Вот уж спасибо за такую «честь», — не удержался от сарказма Гуров, вспоминая свой ушиб.

— Но раз его нашёл ты — значит, именно ты и должен помочь человеку, сопровождаемому прибором.

***
Гуров. Перемена
Гурову было не по себе от таких заявлений.
По словам отца получалось, что на Гурове была особая ответственность перед человеком.
Он должен был помочь ему.

Алисе в данном случае.
А он, выходит, не оправдал доверия судьбы?
Гурову не хотелось так думать.

— И что… в самом деле не случайность определяет, кто найдёт прибор?
Его мог найти не любой прохожий?

— Нет.

— И что мне теперь делать?

— Для начала хотя бы не доламывай прибор.

— Согласен.
А для продолжения?

— Жди.

— Чего?

— Ну ты же уже знаешь, что прибор сопровождает человека.
Значит, жди встречи с этим человеком.

Жди, когда кто-то обратится к тебе за помощью.
Скажет, что ему нужен прибор.

***

Душа Гурова сникла.
Его-то встреча уже состоялась.

К нему за помощью уже обратились.
И уже говорили, что нужен этот прибор.

А он не помог и не отдал.

Но отец ничего этого не знает.
И говорит обо всём так, словно встреча с человеком только предстоит.

И где он был раньше со своими тайнами?
Почему не рассказал раньше?

Он конечно не мог и не должен был.
Он и сейчас-то рассказал только потому, что получил сигнал от прибора в своей квартире и понял, что прибор попал в руки к его сыну.

Но если бы рассказал, то у Гурова был бы шанс помочь Алисе.
Он бы знал, что это его долг.
Что он выбран судьбой или прибором для спасения Алисы.

А так он не успел.
Просто её слишком быстро забрали в приют.
Если бы не забирали хотя бы пару дней, то он успел бы помочь ей.

Вот прямо сейчас пошёл и отдал бы прибор.
Ему казалось, что после этого разговора с отцом ему было бы легко это сделать.

— Так что будь внимателен к людям и их просьбам в ближайшее время.
Ведь человек, сопровождаемый прибором, скорее всего где-то рядом с прибором.

В нашем дворе.
Может, даже в нашем доме.

«Или даже на нашей площадке в соседней квартире, — думал Гуров. — Была! Но уже нет.»

— Папа, а ты не мог рассказать мне про эти приборы раньше?

— Не мог. Да и какой смысл?

— А в виде сказки?
Мол, есть приборы, нашедший должен вернуть и всё такое.

— Зачем в виде сказки? Я и так всё рассказал. Без всяких сказок.

«Но слишком поздно, папа!»

— Так что у тебя всё впереди ещё.

«Ах если бы!»

Хотя Гуров мог надеяться ещё кое на что.
На то, что Алису спас сам сигнал от удара по прибору.

И ведь это он ударил.
И этим тоже дал ей шанс на спасение.

— Значит, в твои обязанности входит только передать информацию о сигнале?

— Да.

— И это может помочь спасти человека?

— Да. Сигнал поймают и постараются спасти сопровождаемого.
Это страховка на случай, если прибор так и не попадёт в руки владельца.

— Ясно.
А ты знаешь о приборе ещё что-то?

— Нет.

Гуров очень хотел рассказать о том, что прибор сопровождает человека, который может быть в чужом теле после переноса сознания.

Что человек этот может быть из будущего, а не настоящего.
И что человек этот был в теле их соседки Маши.

Но не мог.
Ведь тогда пришлось бы признаться и в том, что он не отдал прибор Алисе.

Несмотря на понимание, что это может погубить её.
Только для того, чтобы иметь шанс присвоить её.
Найти её, общаться с ней.

Да и то, если захочет.
Если на то будет его каприз.

Его отец вряд ли понял этот его поступок.
Он был слишком честным и неэгоистичным.

Гурову стало не по себе от ощущения, что он не достоин своего честного альтруистичного отца.
Он почувствовал желание стать достойным.

Постаравшись впредь поступать менее эгоистично.
Отдавать приборы.

Не подвергать людей опасности.
Не лишать их шанса на спасение.

И главное — он хотел бы помочь Алисе.
Но не представлял, как.

Разве что отдать ей ключ от её квартиры, если она появится здесь.
Но вряд ли она появится.

Разве что следить за тем, когда её найдут.
Но если её забрали в будущее, то вряд ли вернётся.

А если всё же она появится?
Вдруг её найдут и вернут в приют?
Что тогда?

— Папа, — решительно произнёс Гуров.

— Да?

— А когда Машу найдут и вернут в приют — может, навестим её?

— Обязательно навестим.
Надо узнать, что случилось и почему она сбежала.

— А может… — Гуров сам не верил, что говорит эти слова, — может, заберём её из приюта?

— Забрать?
Но её ведь скоро переведут в спец-интернат.

Там она получит хорошее образование.
Получит шанс на достойное будущее.

— Но можно тогда просто попросить отпустить к нам в гости?
Тем более что у неё есть своя квартира.

— Как ты это представляешь?

— А разве тебе не разрешат забрать её под какую-нибудь расписку?

— Хм… Можно конечно попробовать.

— Попробуй.

— Странно. Вы вроде не общались никогда, хоть и соседи.
Ну, кроме совсем раннего возраста. Когда в колясках сидели.
А теперь в тебе проснулось столько участия к соседке.

***
Гуров. О прошлом Маши
Гуров не мог признаться, что у него не к Маше проснулось участие, а к Алисе.
Но слова про общение в колясках зацепили.

— В колясках?

— Да. Но ты вряд ли помнишь.
Это было, когда у Марии ещё была нормальная семья.

— А что потом случилось?

— Развод её родителей.
После этого её мать стала пить.
А потом и всё остальное по наклонной.

***

Гуров догадался, что всё остальное — это компании единомышленников из клуба любителей алкоголя.

— А спасти её как-то можно было от этого?

— Трудно спасти человека, который не хочет спасаться.
А Любовь Витальевна не хотела.

Не хотела и не умела жить без ушедшего мужа.
И её новый образ жизни стал способом уйти из жизни.

— Но у неё же была дочь.
Неужели она не могла хотя бы ради дочери держаться?

— Она может и хотела бы держаться.
И не собиралась деградировать.
Не собиралась подвергать дочь опасности.

Но не знала, что после начала употребления алкоголя это станет почти неизбежным.
И что она не сможет остановиться.

Не все на это способны.
Не все верят, что алкоголь изменит их личность.

Сначала пьют или ради компании, или, как мать Марии, просто чтобы заглушить боль от горя.

Особенно если рядом есть доброжелатели, готовые налить и сказать «Пей, Любочка, тебе легче станет».

А потом алкоголь становится главным в их жизни.
Но теперь они уже не могут это изменить.
Даже ради детей, которых пока ещё любят.

— Если любит, то почему приводит домой, где есть дочь, разных мужиков?

— Потому что прежняя личность уже вытеснена новой, для которой главное это алкоголь.
И даже смутное понимание опасности для дочери не останавливает от попоек в квартире.

— Всё равно как-то дико.

— Дико. Но не суди свысока.
Ты растёшь в благополучных условиях.
И пока не знаешь особых проблем и горя.

И мне как отцу конечно хотелось бы, чтобы так было всегда.
Но постарайся помнить, что нельзя спешить с осуждением других людей.
Особенно если ты не знаешь всех условий их жизни и особенностей личных внутренних переживаний.
Гуров. Новая встреча
У Гурова было ощущение, что он видит призрака.

У порога стояла… Маша.?
То есть Алиса в теле Маши?
Не Маша ведь в теле Маши?

Он быстро открыл дверь.
В самом деле она.

Он так удивился, что не успел обрадоваться.
Потом спохватился, вспомнив о недавних подозрительных визитёрах, невольно бросил взгляд наверх и вниз.

Он не хотел бы, чтобы сейчас появился кто-то из них.
И чтобы они увидели тут Машу.

Поэтому, обронив короткое «Быстро заходи», он одним движением втянул Машу-Алису в квартиру.

Потом разберутся.
Сначала обеспечить возможность поговорить в безопасности.

Благо что она не стала упираться.
Только этого ему сейчас не хватало бы.

Значит, всё же сюда пришла, сбежав из приюта?
Ну да. А куда ещё-то ей идти.

Если больше никого тут не знает.

— Здравствуй.

— Привет.

Гуров изо всех сил старался не сильно улыбаться.
При всех вопросах он был просто очень рад её видеть.

А ведь недавно думал, что уже никогда не увидит.
Когда её увозили.

Значит, обманула интуиция на этот раз.
А Алиса вот она.

Как здорово.
Сейчас он узнает, что случилось в приюте.
Кто куда как и почему исчезал.
Узнает, как она сбежала.

А потом попросит отца оставить её здесь до переезда в спец-интернат.
А если она захочет — то и вообще удочерить.

И уже неважно, кто что там во дворе или из друзей и одноклассников скажет.
В крайнем случае всегда можно сказать, что
это родители удочерили, а он ни при чём.

— Отец дома?

— Отец?

Гуров моргнул.
Почему она спрашивает об отце?
Алиса не успела заиметь с его отцом никаких дел.
В отличие от…

— У него есть ключ от моей квартиры, — тихо и застенчиво ответила… конечно Маша!
Гуров. Досада
Гуров чуть не застонал от разочарования и горя.

Он сразу всё понял.
Но не хотел верить в это.

Раз она спрашивает про ключ — значит, это Маша, а не Алиса.
Каким-то образом нашли и вернули сюда Машу.

А Алиса осталась Там. В своём времени.
Он в самом деле никогда больше не встретит Алису.

Она навсегда исчезла из его жизни.
И словно совсем исчезла.

Интуиция его не обманула.

А тут перед ним всего лишь Маша.
Да, с тем же самым телом, которое уже начало его интересовать, когда в нём было сознание Алисы.

Но которое абсолютно его не интересует, когда в нём снова неинтересная невзрачная… Маша.

И что ему теперь с ней делать?
И ему теперь делать с его просьбами к отцу о приглашении Маши в гости?
И чуть ли не об удочерении.

Пока он думал, Маша молча стояла и ждала.
Наверное, она бы ушла, если бы он не закрыл дверь.

И когда пауза стала не просто неприличной, а совсем нелепой, Маша спокойно повернулась к двери и попробовала повернуть ключ.
Не иначе как для того, чтобы уйти.

Куда она собралась идти, если у неё нет ключа даже от своей квартиры?
Гуров не дал ей открыть дверь.

— Да стой ты, — нелюбезно остановил её Гуров.

Маша остановилась.

— Отца сейчас нет, но я знаю, где ключ.

***

Он быстро принёс ключ.
Он конечно давно проверил тайник и убедился, что там лежит ключ.

И даже успел поносить его на шее.
И даже подумать о возможности погостить в квартире Маши.
Сейчас ему неловко было вспоминать об этом.

Он молча протянул гостье ключ.

— Спасибо.

И она снова повернулась к двери.
Гуров почему-то подумал, хотя лично его это совершено не касалось, что зря она вот так вот поворачивается спиной к людям.

Пусть даже к соседям.
Тем более мужчинам.

Но на этот раз мешать Маше выходить из квартиры не было повода. Да и смысла.

Хотя, когда он отдавал ей ключ, он коснулся её руки.
И успел заметить ток, пробежавший по нему от этого касания.

И даже успел заметить своё желание задержать её руку в своей.
Да и не только руку.
Но и всю её сгрести.

Это конечно не из-за Маши.
А из-за Алисы. Эхо.

Вот до чего его довела Алиса, пока была в теле Маши.
Теперь в этом теле снова безразличная ему и даже отталкивающая его Маша.
Но, несмотря на это, его до сих пор, оказывается, может взволновать прикосновение этого тела.

Хотя это пустяки. Скоро пройдёт.
Когда он много раз увидит, что это прежняя неинтересная Маша, то быстро остынет.
И уже никакие прикосновения не будут столь же опасными.
Гуров. Закрытость
Когда Маша вышла, он вспомнил, что так и не узнал ничего.
И самое главное — не узнал про Алису!

И его стало одолевать любопытство.
Знает ли Маша что-то о случившемся в приюте?

Помнит ли что-то о том, что вообще было в то время, когда в её теле была Алиса?
Где в это время была она сама?

Гуров не смог бы заставить себя задать ей эти вопросы, даже если бы она была до сих пор тут.
И тем более не мог пойти к ней с этими вопросами.

И не только по прежним причинам.
Но и потому что… в той квартире всё напоминает об Алисе.

И потому что… только что он среагировал на прикосновение даже Маши.
Опасно среагировал.

И хотя повторение маловероятно, но и рисковать и испытывать себя не хотелось.
Не хватало ещё…

Чтобы он поддался импульсу вроде того, который едва не подчинил его себе тогда в подъезде, когда они с Алисой вынесли мусор.

Но тогда-то это была Алиса.
Это было бы одно дело.

А тут Маша.
Не хватало только с Машей.

Такое даже представить было нелепо.
И Гуров не стал представлять.

Но тут Гуров почувствовал шевеление совести.
И желание быть достойным своего великолепного по человеческим качествам отца.

Несмотря на то, что в качестве девушки Маша ему и не интересна на грани отвращения, но ведь это ещё и просто человек.
Почти ребёнок.

И она ведь так и не знает про этих.
Визитёров.

Это опасно для неё.
А вдруг они снова заявятся, а она откроет дверь?

С неё станется.
Тем более на фоне стрессов с приютом.

А ещё она может подумать, что это просто милиция приехала.
И откроет дверь.
И тогда…

Дальше Гуров думать не хотел.
Всё и так было ясно, а подробности были ни к чему.

А ещё он не спросил, неужели она не понимает, что после побега приходить в свою квартиру — последнее дело.
Её сразу найдут.

Но может и не против этого?
Тогда зачем сбегала? Приключения поискать?

Злясь на необходимость идти к Маше, Гуров всё же вышел и постучал к ней.

— Я быстро, — с порога заявил он, проходя без приглашения в её квартиру и закрывая за собой дверь.

Маша спокойно ждала, что он скажет.

— Сюда в любой момент могут прийти, чтобы отвезти тебя в приют, — подсказывающим тоном заявил он.

— Я знаю, — равнодушно ответила Маша.

Знает? Ну хоть это разумно.
Хотя тогда почему не хватает разумности не приходить туда, где найдут?

А ещё у Гурова возникло раздражающее его ощущение, что он на уроке дал списать девочке, которая в этом не нуждается.
Но не потому, что сама всё знает, а потому, что собирается получить двойку.

— Тогда зачем ты сюда пришла? — заставил он себя спросить.

— Где-то нужно находиться.

Да, это явно не Алиса по своему развитию.
Но раз уж он уже пришёл, то скажет то, что обязан.

— А ушла из приюта зачем?

— Так было нужно.

Маша явно не собиралась продолжать рассказ.

Ну вот, как обычно.
Закрытость, отчуждённость.

Словно она устала от его общества за какие-то пару минут общения.
Можно подумать, что он пришёл сюда по своей воле и ради себя.

Он явно ничего он неё не узнает.

Она хоть в курсе, что в её теле несколько дней был другой человек?
Может, даже не подозревает об этом?

Стоп! Она же помнит, что была в приюте.
Откуда, если на Маша?

Может, Машу вернули в её тело как раз тогда, когда Алиса попала в приют?
Или по дороге?

Или Алиса успела побывать в приюте, а Маше, когда перенести её сознание в Машино тело, внушили ложные воспоминания и она думает, будто жила это дни в своём теле?

То есть не ложные, а просто не её воспоминания, а воспоминания Алисы о приюте.
Как если бы в приюте была Маша.
Гуров. Надежда
Или это всё же… Алиса?
Безумная надежда на мгновение обожгла его сознание.

Но он заставил себя взять себя в руки.
Напомнив себе, что это (чтобы это была Алиса) невозможно из-за того, что Алиса не знала бы про наличие ключа у его отца.

Не пойми что!

Спросить прямо?
Мол, ты Маша или Алиса?

А вдруг для неё вредно, если говорить с ней про Алису и другое сознание в её теле.

Выдержит ли её психика такую информацию?
Хотя Маша скорее всего ничего не поймёт.
И просто не воспримет близко информацию.

А ещё она может подумать, что у него не все дома.
Хотя скорее она просто забудет об этом и не станет думать.

Похоже, что она ко всему так относится.
Просто не думать, забыть.
Наверное, это привычка у неё сформировалась за годы возле попоек в доме.

Гурову очень хотелось уйти, если уж невозможно ничего узнать.
И не хотелось ни о чём говорить с этим существом, если оно не Алиса, да ещё и та Маша.

Оставалось только предупредить её о визитёрах.

— Тут приходили какие-то люди, пока тебя не было.

Маша равнодушно кивнула — мол, принято к сведению.

Ей что, совсем это неинтересно?
Ни страха, ни робости, ни сожаления.

— Ты знаешь, кто это может быть?

— Не знаю. Может быть, бывшие… гости этой квартиры.

«Ага, собутыльники матери», — подумал Гуров.
Но произносить не стал.

И так было ясно.
Как и то, что Маше неприятно об этом вспоминать и говорить.

«И как она сама-то не втянулась в эти попойки?» — вдруг впервые подумал он.
Вспомнив о том, что Мария всегда запиралась на кухне или уходила на улицу, когда дома были посторонние.
А ведь могла и присоединиться к празднующим.

Раньше её неучастие в попойках казалось естественным, так как она была ребёнком.
Но теперь он видел, что совсем недавно, но этот ребёнок уже стал напоминать женщину.

И её вполне могли приглашать «к столу».
Не хотелось даже думать о том, чем это могло закончиться.
Присутствие опьяневшей девочки среди пьяных мужчин.

А может и приглашали?
Может, поэтому она и уходила из квартиры?

Что довелось ей пережить, чтобы она решила уходить в любую погоду из дома на улицу?
Может, уже приставали?

Или ничего страшного?
Может, она заблаговременно поняла, что лучше не оставаться в таких компаниях?

И где она бродила, пока дома «гуляли»?

Все эти вопросы были для Гурова совершенно неожиданными.
Столько лет не думал об этом, жил словно в параллельном мире.

Брезгливо игнорируя наличие по соседству такого незначительного существа, как маленькая Маша.
Которую он воспринимал не иначе, как в качестве яблочка, которое недалеко упало от яблони.
Как отпрыска своей опустившейся матери.

Он никогда не думал, что ждёт Машу в будущем.
Но если бы его спросили, то без сомнений ответил бы, что она повторит судьбу своей матери.

А сейчас нате вдруг.
Озадачился такими вопросами.

Наверное, это отголосок его интереса к Алисе.
Да, точно.

Если бы не Алиса, то его жизнь всё дальше уводила бы его от жизни Маши, несмотря на соседство.
У них параллельные миры.

Впрочем, ещё в его интересе есть что-то вроде интереса естествоиспытателя.
Интерес исследователя.

В самом деле — интересно, как образ жизни матери влияет на детей.
Может ли ребёнок противостоять этому фактору.

Если да, то за счёт чего.
Есть ли шанс вырваться из программы жизни, сформированной матерью.
Или же ребёнок обречён повторить судьбу матери.

Мария проявила, что не прочь вырваться из круга.
Получится это у неё или нет?

А если ей помогать вырваться или наоборот помочь застрять?

Гуров ощутил интерес исследователя.
Жаль, что не получилось бы и то, и другое попробовать.
Тут или-или.

Или брать над Машей опеку и посмотреть, получится ли вырастить из неё приличного члена общества.

Или наоборот подтолкнуть к пропасти.
«Падающего толкни».

Но слишком долго и муторно.
Первое к тому же невозможно по социальным причинам.

Друзья не поймут.
Хотя… а если объяснить им, что он затеял эксперимент?
Тогда может и поняли бы и даже поддержали.

Может, даже делали бы ставки — получится или нет.
А что, занятная затея. Весьма даже.
Но всё же лень.
Это же всю молодость на это надо потратить.
Нет, это невозможно.

Второй вариант проще.
И не затратный.
Да хоть просто не предупреждать Машу о визитёрах.
И готово.

Но это казалось Гурову слишком подлым.
К такому он не был готов.
Даже ради эксперимента.

Тут и экспериментировать нечего.
И так ясно, что такой слабый воробушек, как соседка, не выдержит.
Гуров. Границы
— Не открывай незнакомым, — посоветовал Гуров, всё ещё чувствуя себя под влиянием приступа ответственности и желания хоть отдалённо походить на отца.

Уж тот-то не проходил мимо нуждающихся в помощи.
И соглашался помочь нуждающимся, даже если был до крайности утомлён на работе.

А Маша в ответ на благородные побуждения Гурова только пожала плечами.
Явно не оценив его усилий.

То ли это означало «само собой», то ли «мне всё равно». Непонятно.

Понятно было только то, что Маша не была в восторге от его присутствия.

И хотя она пока не проявляла признаков нетерпения, то не потому, что её устраивало его общество, а скорее потому, что она вообще была склонна равнодушно ко всему относиться.
Но явно испытала бы облегчение, если бы он ушёл.

Гурова это всё больше злило.

— А может, ты и не прочь открыть? — неожиданно для самого себя выпалил он.
Хотя и сам понимал абсурдность этого вопроса и не собирался такое спрашивать, тем более вслух.

Маша наконец подняла на него свои глаза.
Но только не секунду.

Он даже не был уверен, что она поднимала глаза.
Допускал, что только показалось.

Но ничего не сказала.
Взгляд оказался тем максимумом, который\м она созволила ответить.

«Привычка робкой тишины», — внезапно вспомнилось Гурову выражение какого-то поэта. Вроде бы Некрасова.

Да, точно. «Рыцарь на час».
О, и название поэмы словно про него.

Именно рыцарь на час.
Хотя он и не отрицает.
Да, всего на час.

Да хоть на минуту.
Он и на минуту не подписывался.

И всё же эта «привычка» кое-что ему прояснила.
Наверное, Маша привыкла к тому, что с её желаниями и даже потребностями никто не считается.

Настолько, что давно не ждёт ни участия, ни заботы.
И просто устала переживать из-за этого.

И чтобы не терять силы напрасно — проще просто не обращать внимания ни на что.
По возможности.

То ли дело Алиса.
Там был протест против своей участи, готовность что-то предпринимать, чтобы избежать.

А тут просто болото какое-то.
Полная покорность, полное отсутствие воли к сопротивлению.

Хотя уходила же Маша из дома при попойках.
Но это тоже пассивное поведение. Уступка.

Вот Алиса просто не допустила бы попоек и бардака в доме, устроила скандал, если надо.
Но скорее всего без скандала приструнила бы всех вокруг и добилась своего.
Если надо, то обратилась бы в нужные инстанции.

Гуров не мог себе представить, чтобы тихоня Маша что-то такое проделала.
Она и не делала.

Интересно, что было бы с квартирой, если бы Машу не забрали в приют?
После того, как Алиса навела там порядок.

Опять всё покрылось бы пылью и грязью?
Опять протоптали бы незабытую дорогу любители культурного досуга?

Даже жаль, что это нельзя будет узнать, раз Маша не будет тут жить.

***

После неуместного вопроса Гуров почувствовал неловкость и желание уйти.
Тем более что главное он уже сказал.

И может считать, свой гражданский долг выполнил.
Совесть может быть спокойна.

Ничего рассказывать Маша всё равно не собирается.
Да и он не хочет знать подробности.
Раз это не Алиса, то подробности ему до лампочки.

Но что-то мешало уйти.

Гуров уловил, что при мыслях о чрезмерности Машиной покорности в нём впервые шевельнулось какое-то странное ощущение.

Вообще-то её покорность его всегда бесила, если он замечал её.
Но сейчас ему показалось, что её покорность его… ну не возбудила конечно. Нет.

Но что-то такое отдалённое промелькнуло.
Скорее просто любопытство.

Просто интересно, насколько Мария безвольная.
Да, точно.

Вот, к примеру, если бы он вдруг (чисто гипотетически конечно!) обнял её.
Что она сделала бы?

Нет, он конечно не собирается её обнимать.
Даже думать об этом нечего.

Но речь не об этом.
А о том, что сделала бы в ответ Мария.
Как отреагировала бы.

Так и стояла бы столбом?
Или хотя бы напряглась бы?

Или оттолкнула?
Или попробовала вырваться?

Нет, ясно, что у неё не хватило бы сил.
Но вопрос в том, что она сделала бы.

Гуров ставил на «стояла бы столбом».
Но немного сомневался.

И заранее был возмущён тем, что такое может быть.
Не именно с Машей, а вообще.

Он такого не понимал.
Он понимал, что кто-то слабее.
Но не понимал отсутствия даже желания возражать.

И снова подумал об отличии Маши от Алисы.
Вот Алиса в такой ситуации (несанкционированного обнимания, против которого у неё были бы возражения) точно не стояла бы столбом.

А даже при меньшей силе не далась бы.
По крайней мере попробовала бы вырваться.

И если бы даже не смогла — следов оставила бы на наглеце, посмевшем к ней прикоснуться, немеряно.

А если бы изловчилась (а она наверняка бы изловчилась), то и двинула бы так, что мало не показалось бы.

Ну или в крайнем случае потом отравила бы.
или убила бы взглядом.
Если бы было за что.

При всей её доброте.
Но за дело — даже взглядом.

Столько в ней энергии.
Если не мускульной, но психической, нервной.
Да в крайнем случае даже с того света достала бы.

Да что там говорить.
Алиса — это Алиса.

Человек другого мира.
Такого другого, словно его вообще нет и быть-то не может.

А в этом — только такие вот Маши.
Ну и конечно Тани.

Гуров разочарованно вздохнул.
И чувствуя даже оттенок смирения, которое, возможно, постепенно совсем подарит ему относительный покой.

Понимая, что после отъезда в спец-интернат он долго не увидит Машу, он ещё раз прикинул, стоит ли проводить эксперимент с обниманием.

И не только эксперимент.
Гуров склонен был быть честным с собой.

Маша хоть и не Алиса, но тело-то то же самое.
И что мешает представить, что это Алиса?

Что в этом теле до сих пор Алиса.
Которая просто притворяется зачем-то Машей.
Невесть как узнав про ключи и про нрав Маши.

И тогда, едва он обнимет Алису, как получит молниеносную оплеуху.
Хотя потом-то конечно всё равно ещё крепче обнимет.
И уже не только.

Гуров почувствовал, что появляется нужное настроение.

А может и не будет оплеухи?
Но не потому, что это Маша, а потому, что Алиса успела за такой короткий срок так сильно так измениться?

— Ты так и не разделась, как пришла.
Нельзя же так, — мягко сказал он, заметив, что Маша слегка вздрогнула от непривычности его интонаций.

«Где границы её покорности? — вопрошал себя Гуров.
— А может их нет вообще? Хм… это дико, но… любопытно.»

Из этого промежуточного между намерением и реализацией состояния Гурова вывел голос отца на площадке.

Не зная, радоваться этому или нет, Гуров решил всё же поспешить к отцу.

И не прощаясь вышел из квартиры Маши, не подозревающей, какая буря только что прошла стороной.
Гуров. На попятную
— Пап, она вернулась.

— Маша?

— Да.

— Она у себя?

— Да, зашла за ключом.
Тебя спрашивала, но я сам отдал ключи.

— Ясно. Сейчас позвоню.

— Её заберут?

— Да.

— Но как же…

Гурову стало всё же страшновато за Машу.
Если её заберут туда, откуда он сбежала, то не опасно ли это для неё?

— Её заберут в спец-интернат. Завтра.
Прямо отсюда.

А до утра она побудет здесь.
Можешь сказать ей.

— Лучше ты.

— Вот это новости. Ты же сам предлагал пригласить её погостить и даже удочерить.

Ах, как Гуров сейчас жалел о своих недавних словах.
Как понял свою опрометчивость.
Как он поспешил.

Он-то предлагал всё это не для Маши.
А для Алисы.

Алиса была нужна ему.
Для Алисы он был готов на многое.
А Маша даром не нужна.

— Пап, она просто стесняется меня.

— Ну тогда я сам приглашу её на ночь к нам.

— Только не к нам.

— Я тебя не понимаю.
Может, мне тогда в приют её отправить?

Нет, это было бы слишком.
Этого Гуров не хотел даже для Маши.

— Почему бы ей не побыть у себя дома?

— Ну не знаю.

— Ей не впервой.
Она и раньше оставалась, когда мать неизвестно где пропадала.

— Так-то оно так…
Ладно, посмотрим.
Схожу к ней и спрошу.

***

Через пять минут отец уже вернулся.

— Она даже не раздевалась, как пришла.
Так и сидит.
Но до завтра побудет здесь.
А завтра уедет.

«Вот и хорошо», — подумал Гуров.

— Сын, что там про удочерение?

— Если она согласится, — дипломатично ответил Гуров, не желая говорить, что теперь это ему не надо.

И будучи уверен, что она не согласится.
Хотя бы потому, что ей проще не делать лишнего.

— Ну, это само собой, — ответил отец, не зная подтекста.

— Отец, а она сможет учиться в спец-интернате?

— Наверное. Раз тестирование прошла. А что?

— Не понимаю, откуда у неё познания.
У них же даже книг нет дома.

— Школа?

— Я же говорил уже, что в школе у нас не ахти как преподают биологию и химию.
Я-то знаю.
Не так, чтобы так блистать на тестировании, чтобы пригласили в спецшколу.

— Есть библиотеки.
Может, оттуда познания?

— Библиотеки?

— Ну да.

— А она знает об их существовании?

Почему-то Гурову казалось, что не знает.
Ну не мог он представить Машу в библиотеке.
Она хоть и тихоня, но не синий чулок, не заучка, не ботаник.

А кто она тогда?
И где он мог её представить?

Уж не за бутылкой ли?
А что, чуть старше — запросто.

Ему даже стыдно немного стало.
Из-за явной предвзятости и предубеждённости.

У него не было никаких причин считать, что Маша не бывает в библиотеках.
А учитывая, сколько времени она провела вне дома, дожидаясь окончания попоек дома, то не удивительно, если иногда она забредала именно в библиотеки.

Хотя бы для того, чтобы согреться или спрятаться от жары.
А затем уже могла и начать читать.
Сначала от скуки, а потом уже увлечься.

— Судя по её знаниям, она знает про библиотеки.

— И как она стала читать именно книги по медицине?

— Сам догадайся, почему она могла начать читать книги по медицине.

— Из-за матери?

— Да.
И, кстати, ты тоже мог бы почаще открывать книги.
Давненько ты не брал в руки серьёзных книг.

Это было правдой.
За прошедший год привычное чтение как-то отошло на второй план.

— Я наверстаю, — ответил Гуров.
Ну, а что ещё он мог ответить?

— Давай. А то соседка обгонит тебя на ниве науки.

Гуров разве что глаза не закатил.
Спецшкола — это ещё не МГУ и не пироговская академия.

Ну какое обгонит?
Кто она и кто он?

Она — серая мышь, а он первый парень на деревне.
Она — дочь опустившейся матери, а он — сын известного врача

Однако замечание отца достигло цели.
Уязвлённое самолюбие заставило Гурова вернуться к учебникам.

Он в тот же вечер открыл один из них.
Сначала просто полистать.
И сам не заметил, как увлёкся и втянулся.

И с того дня старался не забрасывать занятия надолго.
Подружки подружками, а надо и к будущей профессии готовиться.
Если уж ему не командовать в 14 лет армией, то хотя бы достичь того же, что и его отец.
Гуров. Через год
На следующее утро Машу увезли в спец-интернат.
И эта история закончилась.

На время.
Через год Маша неожиданно снова вернулась.

В свою квартиру и в школу.
Больше в ней ничего не изменилось.

А вот в её квартире появилась ещё одна девушка.

Потом оказалось, что это нашлась дальняя родственница Маши.
Что-то вроде троюродной племянници, хоть и старше Маши.

Она предложила Маше сделку. —
Племянница оформляет опекунство и живёт в квартире Маши до её совершеннолетия. Лет пять.

И за это время получает высшее образование в Москве.
Маша согласилась.

Хотя зачем ей нужно было возвращаться в свою квартиру, если была возможность доучиться в спец-интернате — непонятно.
По идее он мог дать ей хорошую путёвку в достойное будущее.

Разве что Маша самоуверенно (если это возможно) решила, что сама справится с образованием.
Раз уж до спец-школы неплохо готовилась по библиотекам.

А может Маша просто предпочитала самостоятельность, которой в своей квартире больше, чем в интернате.

В любом случае Маша вернулась в тот же школьный класс.
И так тихо, что никто этого и не заметил.
Как не заметили и её отсутствия в течения года.

И всё пошло как прежде.
И шло долгие несколько лет.
Для детей и даже подростков время течёт медленно.

***

У Гурова была своя жизнь, далёкая от жизни Маши.
Кроме школы, они нигде не пересекались.

Но в школе её было незаметно.
Кроме редких вызовов к доске, во время которых она отвечала тихо и так скучно и невыразительно, что никто не замечал и не запоминал этих вызовов.

И не обращал никакого внимания на её бесцветные ответы.
Разве что радовался, что не его вызвали.

В подъезде они тоже редко пересекались.
Но зато Гуров узнал, что Маша действительно просиживает в библиотеках.

Узнал это только благодаря тому, что сам снова стал изредка захаживать в библиотеки.
И в первый же визит после Машиного возвращения заметил там Машу.

Вопреки его неспособности представить Машу в библиотеке, ему показалось, что она и обстановка библиотеки неотделимы.
Словно Маша была тут известным предметом интерьера.

У Гурова мелькнул вопрос, какую книгу она так внимательно читает.
Но он тут же забыл и про вопрос, и про Машу.

И вспоминал о ней только тогда, когда замечал её при очередном визите.
Он заставал Машу в библиотеке всегда.
Словно она там прописалась.

Похоже, что она в самом деле привыкла там бывать давно.
Ещё до интерната.
Может, и в самом деле забрела туда во время своих скитаний по улицам.

Ну что ж, можно было считать, что пока Маша не следовала по пути её матери.
Будущее обещало показать, что будет дальше.

Хоть Гуров и не думал о Маше, но, заставая её в библиотеке, иногда думал, что она слишком уж много времени там проводит.
Словно и вовсе оттуда не уходит.

Могла бы догадаться, что это не полезно.
Что надо иногда и гулять.

Право, если бы не было библиотек, то Маша просто гуляла бы по улицам.
И от свежего воздуха и движения было бы больше пользы.

Если бы речь не шла о Маше, то Гуров даже предложил бы девушке прогуляться.
Просто так. Для профилактики.
Пройтись по улицам.

Но Маше он не стал бы предлагать такое.
И потому что она оставалась для него такой же персоной не его круга.
А главное — не круга его товарищей.

И потому что она сама явно не была склонна к его обществу.
А он не привык, чтобы его обществом так откровенно тяготились как Маша.

***

Однажды, когда он запросил одну книгу, ему сказали, что книга сейчас занята.
Он ответил, что ему очень надо и нельзя ли как-то ускорить получение книги.

Ему предложили спросить у девушки, взявшей книгу, не согласится ли она отложить её прочтение.
Оказалось, что книгу занял никто иной, как его соседка.

Шутливое замечание отца про то, что соседка обгонит его на ниве знаний, неожиданно реализовалось в жизни.

Он не собирался поднимать перед Машей вопрос о первенстве прочтения книги.
Но, когда он уже собирался уходить, ему сказали, что его книга уже свободна.

Наверное, это Маша решила сдать книгу, услышав разговор о ней.

Гурова не удивила такая уступчивость.
Но напомнила ему его давние размышления о пределах её покорности.

Он даже ощутил каплю признательности.
И если бы это была не Маша, непременно воспользовался бы ситуацией для того, чтобы предложить девушке пообщаться.

Но Маша общаться с ним не стала бы.
Кто угодно стал бы.
А она нет.

Это было Гурову конечно безразлично.
Хотя конечно вообще-то не тот Маша человек, чтобы воротить нос от такого, как он.

И ей не стоило бы проявлять такое равнодушие.
Не потому, что это надо Гурову.
А просто потому что с её стороны это просто нелепо.

Смягчало ситуацию то, что не его лично игнорила, а всех.
И вообще мало к чему проявляла интерес.

Разве что к буквам.
Ну то есть к книгам.

Причём по медицине.
Гурова слегка удивляло: неужели она успела так сильно заинтересоваться медициной, что до сих пор только её читает?

По всему получилось, что да.
Разве что она листает книги, не читая.

Но это было бы совсем уже. Странно.
Хотя как знать. Люди иногда очень странно себя ведут.
Гуров. Формуляр
***

Однажды Гуров оказался в очереди за Машей.
И увидел её библиотечный формуляр.

Очень тоненький.
И это всё, что она успела начитать за много месяцев?

Но тут оказалось, что это только последние листочки. За неделю.
А основное количество листочков хранилось в отдельном сегменте ящика.

Ну да, если человеку нечего делать, то он и столько прочитает.
Но ещё вопрос, много ли он из этого помнит.
И много ли понимает.

Гурову показалось, что он немного ревнует.
К Машиной работоспособности и прилежанию.
Он-то до сих пор только периодически читал медлитературу.

Справедливо полагая, что этого более чем достаточно в его возрасте.
И что он успеет ещё начитаться, когда станет учиться в меде или универе.

Но когда видишь перед собой человека, который намного более целеустремлённо идёт по той же дороге — это напрягает.

Словно ты отстающий.
Словно не успеешь к раздаче пирогов.

Куда эта Маша торопится? — с недоумением и оттенком раздражения думал Гуров.

Она решила победить все болезни ещё до того, как поступит в мед?
То, что она будет поступать в мед, не вызывало сомнений.

Как и то, что она таки поступит.
И причём на одно из тех мест, на которые претендует и Гуров.

И хорошо, если ему при этом тоже достанется место.
Хотя в этом сомнений быть не может.

Конечно достанется.
Кому, если не ему.

Сыну известного врача, у которого врачевание — это уже наследственное.
Он интуитивно знает, что к чему.
Гены — это не шутки.

Или Маша старается компенсировать своими познаниями отсутствие личной жизни и успеха у парней?

Это казалось Гурову более вероятной версией.
Ну конечно.

«Да у неё же это просто сублимация!», — решил он, будучи начитанным не только вообще, но и по излюбленному вопросу притяжения полов и вообще природы полового влечения.

Которому уделял немалое внимание, почитав не только классиков или культовые фигуры вроде Кона, Фрейда, Райха, Лоуэна, Юнга, но и даже философов пола вроде Вейнингера и Шопенгауэра.

Это было не только достаточно занимательно, но ещё и изрядно повышало его цену на рынке любви.
Делая ещё более занимательным собеседником.

Поставленный Маше диагноз успокоил тревогу Гурова.
Но не надолго.

В следующий раз он, пользуясь отлучкой библиотекаря, полистал Машин формуляр.
И впечатлился серьёзностью записанных там книг.

Причём Маша читала не только научпоп.
Но и такие книги, которые читают старшекурсники в меде.
Да и то не все.

Гуров не знал, восхищаться или раздражаться.
Маша его немного пугала.
Что она собирается учить в меде, если уже всё это знает?

Может, она сразу будет сдавать не вступительные экзамены в меде, а выпускные?
Вместе с выпускными экзаменами в школе.

В общем, Гуров был задет.
И в итоге, преодолевая некоторую лень, даже стал больше читать сам.

К немалой радости родителей, решивших, что сын взрослеет и взялся за ум.
Что у него прошёл пик подростковой гормональной бури.

Знали бы они, что обязаны этой радостью невзрачной маленькой соседке.

Через какое-то время Гуров почувствовал даже радость от того, что получил такой стимул заниматься больше.
И попробовал читать больше серьёзных базовых академических учебников.
Решив обогнать Машу.

Он тайком смотрел, что у неё в формуляре.
И заказывал те же учебники.
Решив положиться на мнение опытного человека. в виде Маши.

Иногда ему хотелось спросить у неё, что читать стоит, а на что время не тратить.

Но потом он решил, что это можно узнать более простым способом — просто посмотреть, сколько времени и как часто она брала книгу.

Если она быстро сдавала книгу и не брала больше раза — значит, не стоит тратить время на книгу.
А если много раз и надолго — значит, книга стоящая.

Со временем Гуров убедился, что у Маши точный вкус в этом деле.
И вовсе перестал брать проходные книги, которые Маша забраковала.

«Вот бы у неё и в одежде тоже был такой вкус», — промелькнула мысль и тут же улетучилась.
Этот вопрос его не интересовал.
Гуров. Брат
Однажды он увидел у неё в формуляре Фрейда.
Неужели и в этом существе проснулся интерес к полу?

«Лучше бы она почитала Лоуэна или Райха», — подумал Гуров.
И, подумав, что было бы забавно дать ей такой совет, забыл об этом.

Он не собирался признаваться, что следит за её формуляром.
Хотя в других условиях было бы вполне нормально общаться на такие темы.
И советоваться по поводу книг.

Но с Машей общаться было невозможно.

Потом он увидел, что Маша не брала Фрейда больше одного раза.
Значит, поняла, что там нет ничего ценного.

Снова точность вкуса.
И в этом вопросе тоже.

Хотя вроде у неё нет опыта, чтобы разбираться в этом.
Или есть?

Да нет. Не может быть.
Только не у неё.

***

Часто, читая «порекомендованное» Машей через её формуляр, он затруднялся понять некоторые вещи.
Хотя вообще читать «за Машей» было удобно.

Потому что она выбирала книги в порядке усложнения.
И ранее прочитанное помогало понять новое.

Потом Гуров понял, что это возможно благодаря тому, что Маша читает просто в порядке повышения курсов: сначала за первый, потом за второй и так далее.

И конечно она сначала дочитала школьные учебники по предметам и пособия для поступающих в вузы.
Не по математике конечно, а по химии и биологии.

И когда ему встречалось что-то сложное, у него невольно всё чаще возникали вопросы: а сама-то Маша это поняла или просто прочитала и забыла?

Иногда он просил объяснений у родителей.
Они охотно помогали.

Но Маше-то некому было помочь и объяснить?
Как тогда она понимает?

Хотя даже он мог бы помочь.
Если бы она попросила.

Библиотека — это отдельный мир.
Тут его товарищей нет, перед которыми он не склонен афишировать своё общение с Машей.

Даже в рамках учёбы.
Даже если бы они поверили, что можно общаться только по учебникам.
А они не поверят.

Да он и сам бы не поверил.
Если бы речь не шла о Маше.

С ней-то точно можно «только по учёбе».
Но это он знает.
А другим не объяснишь.

Иногда он бросал на неё взгляд, чтобы понять по выражению лица, понимает ли она читаемое.

Вроде бы выражение было заинтересованное и оживлённое.
Вообще на этом лице и в этом скованном теле глаза были самым живым.
Даже оживлёнными.

Правда, не всегда, а только когда Маша читала.
Тогда её глаза начинали светиться тихим, но отчётливым светом.

А в остальное время взгляд казался пустым.
Настолько, что было трудно представить, что он может быть оживлённым.
И даже приятным.

Гурова стало тянуть заметить такой взгляд у Маши.
Для этого он иногда не сразу уходил, взяв книгу, а немного задерживался.

Он говорил себе, что это только исследовательский интерес.
Что ничего личного.

Хотя замечал, что ему приятно замечать этот Машин взгляд.
Он даже спросил себя честно, но с иронией, уж не начал ли он увлекаться Машей.

Но тут же понял, что это забавное предположение и не более того.
Какая Маша, если у него есть Марина?

Правда, Марине даром не сдалась библиотека и медицина, не говоря уже о работоспособности Маши.

Но ведь и он ищет в девушках не работоспособность и не любовь к чтению.
Всё, что ему нужно от девушки — это чтобы она была приятной в общении.

И главное — чтобы возбуждала его интерес.
Мужской интерес.

Ну и чтобы с ней было не стыдно появиться в обществе.
Чтобы его девушка не вызывала недоумения.
Чтобы он не стал белой вороной из-за своего выбора.

Кроме того… он же прекрасно знал, каким может быть притягательным Машино тело, если в нём Алиса.

Он ещё не забыл этого.
И не хотел забывать.
Благо что память его не подводила.
А память на такие впечатления тем более.

И эта память показывала ему контраст между Машей и Алисой.
Память об Алисином великолепии ещё больше подчёркивала неинтересность Маши.
Её бесцветность и невыразительность, бедность мимики.

Гуров понимал, что при таких исходных данных у Маши есть все шансы остаться старой девой.
Ну или как минимум не выйти замуж.

Кому нужно такое тихое нечто?

Однако Машин формуляр продолжал его радовать.
Маша штурмовала курс за курсом.
Пришло время для учебников по венерологии, акушерству и гинекологии, сексологии.

«Теперь соседка точно в курсе, откуда берутся дети», — почти с братской заботой, почти без ёрничания подумал Гуров.

Но всё же через положенное время взял и эти учебники и тоже с ними ознакомился.
И даже почерпнул в них кое-что полезное.

Хотя читал по диагонали, а не всё подряд.
Тщательно выбирая актуальное для него уже сейчас.
И сознательно пропуская остальное, оставляя это на будущее.

Не то что Маша, которая зависала над каждым разворотом столько времени, что явно учила всё наизусть. Ну или тщательно.

Это снова и снова поражало его.
Ему казалось, что она зря теряет время.

Время своей юности.
Тратить которую на учёбу — преступление.

Точнее, только на учёбу.
Должно быть место и для личной жизни.

А Маша словно понятия не имела, что существует личная жизнь.
Хоть и прочитала учебники по сексологии.

Гуров начинал чувствовать себя старшим братом Маши.
Это было удобно.

Так как позволяло много о ней думать, но исключительно в русле заботы.

И было бы идеально, если бы он в самом деле был её братом хотя бы двоюродным.
Так как в этом случае он мог бы взяться за её перевоспитание.

Не в том плане, чтобы сделать её приличным человеком.
А в том, чтобы сделать её менее приличным.

Так как её приличия уже выходили за рамки приличия и доходили до неприличия.
Нельзя было быть настолько погружённой в учёбу.

Мало того, что ей никогда потом не будет пятнадцать или шестнадцать.
Вдобавок нынешний образ жизни станет её второй натурой.
И она сохранит его до старости.

Может, она даже поступит в аспирантуру, защитит кандидатскую, а то и докторскую.
Так и умрёт, не вылазя из библиотек и не замечая жизни вокруг.

Гуров равнодушно отмечал про себя, что объективно у Маши есть все шансы быть если не популярной, то обзавестись хотя бы одним парнем.
Хотя бы таким же тихоней.

Ведь и таких разбирают.
Особенно такие же, как она сама.

Внешность у неё нормальная.
Даже совсем нормальная.

Высокий лоб, длинные волосы, глаза, которые могут быть очень красивыми. Тонкий стан.

Но проблема в том, что всё словно закрыто Машиной нелюдимостью.
Её закрытостью от людей, словно между ними и ею стена.

Ну и конечно тем, как она одевается.
Никто никогда не разглядит эти стройные ноги, если очень не постарается.

Так как она носит какие-то ужасные длинные юбки.
И дело не в длине, а в том, что они ужасные.
Как и рубашки и свитера.

Ни капли стиля и красоты.
Шить такие юбки — это просто преступление.
Сшивший их ненавидит женщин и мужчин и мечтает, чтобы человеческий род прекратился.

Про макияж и говорить нечего. Его просто нет.
Про причёски тоже. Их тоже нет.

***

Иногда Гуров делал «отпуск».
Прогуливал библиотеку.

На неделю, а то и пять.
Смотря как шли дела в личной жизни.

А потом хватался за голову, когда видел, сколько Маша за это время прочитала.
И даже злясь на неё за то, что она СТОЛЬКО прочитала за это время.
Гуров. О санитарке
После школы Гуров поступил в медицинский.
А Маша нет.

Он был в шоке.
Зная, что её знания не хуже.
Не хуже, чем не только других абитуриентов, но и у многих выпускников меда.

Она же столько прочитала!
Он же с ней читал все эти три года после её возвращения из спецшколы.

Или она всё же не всё понимала из того, что читала?

Он попросил отца добыть Машины работы с экзаменов.
Отец нехотя устроил это.

Гуров увидел, что в них всё было верно.
Она должна была поступить.
Но почему-то не поступила.

Он не стал говорить об этом отцу.
И Маше не стал.

Не желая вмешивать в это и так сверхзанятого отца и подозревая, что отец не останется в стороне, если узнает о том, что Машу не приняли несправедливо.

Не желая разбирательств.
И не стремясь испортить отношения с будущими преподавателями.

Он понимал, что это наверное не очень хорошо по отношению к Маше.
Но не был уверен в том, что ей надо учиться в медицинском.

Это тяжёлая работа, большая нагрузка.
А работа врачом — ещё более тяжёлая.
Зачем женщине такая нагрузка?

А Маша и так переутомилась за годы подготовки.

Пусть отдохнёт от учёбы. Хотя бы год.
А потом снова поступает, если сильно хочет.

И вот если она даже потом не поступит, но тогда может быть даже он вмешается.

Он опасался только одного.
Что Маша напьётся из-за такого разочарования.
И станет пить.

И в её квартиру вернутся мужчины.
И снова будут вызывать скорую к тем, кому стало плохо.

Но этого не случилось.
На следующий день после результатов поступления Маша устроилась на работу.

Санитаркой в больницу.
Логично, учитывая её интересы и отсутствие диплома.
И потребность в заработке.

Гуров иногда думал, что это вполне Машин уровень, учитывая её происхождение и анамнез.
Несмотря на то, что она много занималась и училась.

А ещё такая работа казалась ему в каком-то смысле понижением на карьерной лестнице.
Теперь ему с Машей точно было бы не по пути.

В школе все более-менее равны.
А теперь он — будущее светило.

А она кто?
Максимум — главная санитарка больницы.

Началась новая жизнь.
Больше ни один из них не просиживал в библиотеке.

Дни Маши проходили среди помощи больным.
А дни Гурова — в меде.

Через несколько месяцев как-то зимой он услышал, как отец рассказывал матери о чудо-санитарке.

Что очень удивился, когда оказалось, что санитарка, о душевности которой в больнице уже ходят легенды — это их скромная тихая соседка Маша.

Гуров обратил внимание на то, что отец говорит о Маше с искренним восхищением и расположением.
Но подумал, что не представляет себе, чтобы Маша проявляла какую-то особую душевность.

Кроме того, его отец всегда очень почтительно и с искренним расположением здоровался с Машей, встречая в подъезде.

Мать была более сдержанна, но вполне вежлива.

Гурова это немного поражало.
Его отец был таким светилом, о превращении в которое Гуров мог пока только мечтать.
А так просто и тепло здоровался со скромной простой санитаркой.

Он не знал то, что знал его отец: что санитарка для пациентов, которые нуждаются в её помощи — это очень важный человек.
И что от чуткости, ловкости и просто доброты санитарки очень зависит комфорт, настроение и выздоровление пациентов.

Что врач не может не ценить.
Как и просто доброту и трудолюбие.

Но пока сам Гуров, несмотря на пример отца, мог только произнести ровное «Здравствуй».
Больше слов для Маши у него не было.

Она окончательно стала человеком другого круга. Не его круга.

Люди его круга — это весёлые молодые люди.
Яркие студенточки и перспективные студенты-коллеги.

В другой раз Гуров услышал, как отец удивляется трезвости Маши.
Точнее, не просто трезвости — её никогда и не видели выпившей.

Просто отец добился перевода Маши в его отделение.
И там столкнулся с тем, что Маша не знает, куда ей девать презенты от пациентов.

Выздоровевшие пациенты или их родители иногда одаривали из чувства благодарности своих врачей, медсестёр и санитарок кто чем мог.
Маша отказывалась, как могла.

Никогда не забирала презенты домой, если люди их всё же оставляли.
И очень редко, когда дарили совсем уж простые старушки и от всей души, брала их презенты (грибочки, огурчики), но только чтобы не обидеть.

Но нередко дарили и алкогольные напитки.
То наливочку, то домашнее вино, а то и марочные напитки.

Маше пришлось спросить у Гурова-старшего, куда ей девать ящик накопившихся в подсобном помещении ёмкостей с содержимым.
Вылить?
Ведь нельзя держать такое количество спиртного в больнице.

***

Маша не раз обращалась к медсёстрам и врачам с разными вопросами о пациентах.
Показывающими её повышенную осведомлённость.
Нетипичную для санитарок.
И не требующуюся от них.

Несколько раз наблюдательность Маши и её дотошность, даже настойчивость очень выручили медперсонал отделения.

Гуров сомневался, что речь о той самой Марии, которая их соседка и сейчас мирно отдыхает буквально в метре за стеной.

Дотошная? Эта самая Маша дотошная?
Нет, он конечно уже давно убедился в её упорстве.

Которое даже чрезмерное.
Как говорится — такую бы силу да в колхоз.

Но то было упорство одиночки.
А вот представить, чтобы Маша была дотошной в общении с другими людьми — этого он представить не мог.

Настойчивая? Да не может того быть.
Что-то тут не так.
Гуров. Отповедь отца
Дело дошло до того, что отец стал говорить, что у него не все ординаторы такие грамотные, как Маша.

Гуров даже немного завидовал Машиному успеху у его отца.
В смысле — профессиональному успеху.

Как девушка она конечно не могла интересовать его отца.
Будучи не только ровесницей его сына, но и выросшей на виду у него с рождения.

Хотя иногда Гуров-младший присматривался: уж нет ли в восхищении его отца санитаркой чего-то большего?
И с облегчением убеждался, что конечно же нет.

Просто его отец уважает трудолюбивых людей.
Таких, как он сам.
Ну и примесь чисто отеческих чувств тоже может иметь место.

Это ладно. Пусть. У его отца нет дочки.
А тут почти дочка.
Вот и симпатии.

Но вот профессиональный успех Маши снова заставлял Гурова не расслабляться и не почивать в меде на лаврах отца.

А добиваться репутации студента не просто приличного, а более чем перспективного.

***

В другой раз его отец рассказал, что однажды в минуты редкого досуга, из-за какой-то мелочи взялся экзаменовать Машу.

И в итоге был настолько впечатлён, что категорично потребовал, чтобы она поступала в медицинский.

Маша призналась, что уже пробовала.
И отец был поражён, услышав, что она не поступила.

Тогда он ещё раз погонял её по разным вопросам.
И в итоге заявил, что ей не хватает только практических навыков, чтобы немедленно не дать ей диплом.

И что на следующих экзаменах он лично проследит, чтобы всё было честно.
Тут он припомнил незначительный на фоне его работы эпизодик: что сын просил его добыть работы Маши.

И понял, что он уже знал о поступлении Маши.
И заподозрил, что сын не просто так просил работы.

Сын признался, что работы Маши были очень хорошими и что она могла поступить.
И что он просто не стал никого трясти с требованиями разобраться.

Отец покачал готовой.
Осуждать сына не стал, но и проследить за экзаменами Маши при следующем поступлении решил ещё твёрже.

***

Гуров с любопытством и каплей сыновней ревности наблюдал за этим ростом привязанности отца к Маше.

Но однажды в порыве откровенности он даже рассказал, что несколько лет ежедневно видел Машу в библиотеке за чтением медицинской литературы.
Чем конечно ещё больше увеличил уважение отца к Маше.

Но в другой раз он немного разочаровал отца.
Тем, как отозвался о женственности Маши.

Когда в очередной раз отец хвалил любимую санитарку, Гуров обронил своё давнее:

— Зато она не очень женственная.

И немного испугался бурности реакции отца.

Сначала отец словно дар речи потерял.
А затем обрушился на сына с отповедью о том, что сын не разбирается в людях вообще и в женщинах и женственности особенно.

Обычно отец держал при себе своё мнение о подружках и образе жизни сына.
Но тут он позволил себе немного откровенности.

Заявив, что Маша в миллион раз лучше всех его подружек вместе взятых.
И как человек, и как профессионал.
И по характеру, и по обаянию.
И как девушка тоже. И по внешности.

Гуров в полном шоке слушал, как мужчина, да ещё и его собственный отец, восхваляет женские прелести Маши.

И уже окончательно уверился в том, что речь идёт о какой-то другой Маше.
Эта восторженная речь никак не могла относиться к Маше.

— Да ты же и не видел её никогда толком, — отметил отец. — Здрасте-до свидания — и всё.
Лично я вообще не понимаю, как мой сын, у которого репутация чуть ли не ловеласа и который приценивается к каждой юбке, и который примерил мысленно (надеюсь, что только мысленно) полгорода девушек, не видит у себя под самым носом такую красавицу, как наша Маша.

— Ни стиля, ни вкуса, — бросил в своё оправдание Гуров.

— Не путай отсутствие вкуса и маленькую зарплату.
И не смей упрекать моих коллег в бедности.

Эти святые люди за копейки работают, из любви к людям.
И хорошо работают.

— Не в этом дело.
Она просто слишком нелюдимая.

— Мои пациенты с тобой не согласились бы.
Они сказали бы, что Машенька — само обаяние.

— Что-то трудно поверить в это.

— А ты хоть когда-то пробовал общаться с ней, как с равной?
Ты же сторонишься её. Давно.

Разве удивительно, что она тоже старается держаться сдержанно, показывая этим, что не претендует на твои любезности?

— Всё равно, — не сдавался он. — Какая-то скованная, зажатая.

— А ты хоть когда-нибудь задумывался о том, как она росла?
Ты понимаешь, что к ней могли приставать пьяные?
Как ты считаешь — это способствует открытости в общении, а тем более с мужчинами?

Гуров промолчал.

— Эх… И это мой сын…
Боюсь, что ты сильно пожалеешь, когда Маша наконец-то выйдет замуж, но не за тебя.
Тогда ты поймёшь, какое сокровище упустил.

— Да не факт, что она вообще выйдет замуж, — из упрямства сказал младший.

— Выйдет, — уверенно пообещал отец. — Выйдет. Непременно.
Ещё до того, как ты получишь диплом.

А если не выйдет, то я сам выдам её замуж.
Вот найду ей достойного человека — и выдам.

— Желаю удачи, — отмахнулся Гуров.

— Если хочешь знать: если бы я не был женат, то сам бы женился на Машеньке.

Гуров опешил.
Это было на грани.

Он растерянно обернулся к молчавшей маме.
Боясь, что ей такое заявление может не понравиться.

Но она ободряюще ему улыбнулась и поддержала мужа:

— Я всегда знала, что у моего мужа отличный вкус.

Гурову показалось, что ситуация: двое против одного.
Но главное: он боялся услышать ещё более откровенные комплименты в адрес Маши.

И решил больше не спорить с родителями.
Пусть думают как хотят.

А ещё он спросил себя: уж не нарочно ли он спровоцировал отца на выражение мнения о внешности Маши.
Подсознательно.

В любом случае теперь он знал, что мнение отца самое высокое.
Как и матери.

Это был вызов.
Его давней уверенности в непригодности Маши для вращения в его кругу.

Теперь он увидел, что его родители не считают, что Маша — человек не их круга.
Они считали людьми своего круга всех честных тружеников вроде Маши и самих себя.

А вот его ровесники и теперь вряд ли признали бы Машу человеком своего круга.
Но это другое.

Мнение его родителей конечно имело намного бОльшее значение.
Хоть и не настолько, чтобы тут же попробовать ввести Машу в круг своих друзей.

— «Дамы и господа, позвольте вам представить мою соседку и товарища: санитарка Маша».

Нет, немыслимо.
И дело даже не в работе.
А в манерах Маши.

Вот если бы у неё были манеры Алисы — тогда другое дело.

Воспоминание об Алисе резануло, и он постарался его снова отодвинуть.
Из дальнего угла он его доставал только в особые минуты.

Когда был уверен, что справится с волнением.
А сейчас он и так был в раздрае из-за страстных слов отца о Маше.

Гуров невольно постарался примерить портрет, нарисованный отцом, к Маше.

Ну да, если рассматривать просто тело, то она вполне ничего.
Это он понял ещё тогда.

Когда в её теле была Алиса.
Это помогло ему обратить на неё внимание, хорошенько рассмотреть.
И заметить, что тело-то вполне ничего.

А с тех пор она подросла и теперь её формы были довольно милыми.

Но полное отсутствие обаяния сводило на нет даже эти достоинства.
Нет, он никак не мог считать привлекательной такую девушку.

Как бы ни нахваливал её отец.
И как бы ни говорил, что даже женился бы на Маше.
Это был запрещённый приём.

А вообще… право, какое счастье, что сейчас не родители выбирают супругов детям.
А то его родители — чего доброго — выбрали бы ему в жёны Машу.

И как бы тогда он жил с ней?
С девушкой, которую он совершенно не хочет.

Впрочем, он пока вообще жениться не хочет.
И не испытывает желания считать своей женой никого из тех, кого знает.

И вообще подозревает, что ему это не надо.
Брак, семью, совместное проживание.

Несмотря на то, что у него такой хороший пример в виде отношений родителей, брак которых он считал идеальным.

Но ведь таких, как его мама, всё равно нет.
Это очень редкий тип людей.
Гуров. Срыв
Даже слова отца не заставили Гурова разглядеть в Маше женщину.
Интересную для него.

Но почему-то неожиданно разбередили его тоску по Алисе.

Он столько лет упорно боролся с этой тоской.
И уже с полным правом считал, что справился с ней.

Он уже мог не думать об Алисе.
А если думал, то спокойно.

А теперь снова.

Он вспоминал её взгляд. Прямой и сильный.
Вспоминал её чудесную улыбку.
Ощущение уюта, которое окутывало в её присутствии.

Боже, какой разительный контраст с Машей.
Просто не о чем говорить.

Гуров пробовал представить, какое впечатление производила бы нынешняя позврослевшая Маша, если бы снова в её красивое позврослевшее тело попало сознание Алисы.

Точнее, какое впечатление производило бы нынешнее тело Маши, если бы в него попало сознание Алисы.

И осветило бы это тело, сделало его прекрасным.
Не просто биологически совершенным, но невыразительным, как сейчас.
А прекрасным благодаря именно одухотворённости, внутреннему огню.

От этого образа он неожиданно ощутил такой острый приступ желания, что чуть не бросился к Маше.
А потом подумал, что вряд ли она ни с того ни с сего примет его.
А ухаживать за ней и добиваться согласия ему недосуг.

И решил, что лучше позвонить кому-то из подружек.

С ним многие заигрывали.
И были бы сейчас только рады его инициативе.

Но потом он решил, что надо всё же раз и навсегда решить эту проблему.
Закрыть это вопрос.

Ему надо просто увидеть Машу.
Прямо сейчас.

Увидеть, как она отличается от Алисы.
Убедиться, что Маше до Алисы, как до Луны.

Что пропасть между ними непреодолимая.
Что Маша никогда даже отдалённо не будет напоминать Алису.
Что даже одинаковость тела не способна сделать Машу такой же интересной, как Алиса.

И тогда всё пройдёт.
Он сможет разделить два образа, две личности.
Окончательно и бесповоротно.

Он увидит в очередной раз, какая эта Маша невзрачная.
И не будет больше испытывать таких неуместных приступов желания, да ещё и в связи с телом Маши.
Которые он пока испытывает к этому телу всего лишь от воспоминаний об Алисе.

***

Маша открыла, не спрашивая, кто и зачем пришёл.

— Я же говорил не открывать посторонним, — напомнил Гуров, хотя это скорее были просто мысли вслух.

Подумав, что впервые за много лет адресовал Маше такую длинную фразу.

Он не рассчитывал, что Маша ответит.
И правильно, что не рассчитывал.

Ведь снова, как тогда, Маша просто пожала плечами.
И ждала.

Чего?
Когда он уйдёт?

Ну нет. То есть он конечно уйдёт.
Но не прямо сейчас.

Сначала… он пройдёт туда, где сидел, когда разговаривал с Алисой.
Да, на то же самое место.

Будет вспоминать Алису.
Как она рассказывала ему о своём мире.

И будет смотреть на Машу, чтобы окончательно понять, что она не Алиса.
И что она никогда не станет на неё похожей.

И тогда это поможет ему не хотеть Машу.
Точнее, он и так её не хочет.
Ему она даром не нужна.

Но от воспоминаний об Алисе он хочет тело даже Маши.
И именно от этого хотения ему надо избавиться.
И это обязательно получится, когда он ещё раз отчётливо увидит разницу между Машей и Алисой

***

Гуров прошёл мимо Маши в комнату.

Он уселся на «своё» место.
Но чего-то не хватало.

Пожалуй, чая.
Как тогда.

Правда, в этот раз он не захватил с собой конфеты.
А Маша не просит его принести сахар.

Но чай должен быть.
Если уж алкогольные презенты Маша не приносит домой и не употребляет.

— Можно чай? — поинтересовался он на всякий случай.
В общем-то не надеясь на чай и немного боясь, что не получит чай.
Это конечно неважно, но с чаем лучше.

Маша молча ушла. Наверное, делать чай.
Так и оказалось. -

Она вернулась с чаем.
И даже с сахарницей и конфетами.

Молча поставила на стол и остановилась, словно она не дома.
А словно она официантка.

Ну разве это могло не раздражать?
И что его отец нашёл в этой Маше?
У него точно другая Маша на работе.

— Садись, — заставил он себя произнести, разве что не морщась.

Маша села.
Но пить чай не стала.
Себе она даже не принесла чай.

А Гуров стал пить свой чай, стараясь не замечать, что Маша не присоединилась к чаепитию.

И вспоминая «то» чаепитие.
Как тогда было хорошо.
С уютной родной Алисой.

Которая держалась так просто и естественно, словно они давние друзья.
И ведь он в самом деле почувствовал себя её другом.

И это было прекрасно.
Хоть и недолго.
Хоть и наделило его неисцелимой тоской по Алисе.

***
Гуров. Не было Алисы?
А вдруг… — сердце Гурова застучало часто-часто от этой мысли — а вдруг не было никакой Алисы?

А вдруг тот рассказ был просто розыгрышем со стороны Маши?!

Может, одинокая скучающая девочка начиталась фантастики и выдумала от скуки ту историю.
Что она якобы девочка из будущего.

И рассказала это соседу-ровеснику.
Но зачем?

Да хотя бы просто решив развлечься перед попаданием в приют.
Или произвести впечатление.

А он-то и поверил, наивная душа.
В будущее, в Алису.

Это конечно ужасно, если был только розыгрыш. Если ничего нет.

Но с другой стороны… ведь это значило бы, что есть главное.
Она.
Та, по которой он уже столько лет болеет, хоть и сторонится её.

Есть чудесная девочка, из-за памяти о которой и из-за привязанности к которой он не может полноценно общаться ни с одной девушкой.

Девочка, с которой ему было однажды так хорошо уже только потому, что она была рядом.

Девочка, которая однажды приоткрыла ему свою суть, свою прекрасную душу.
Настолько прекрасную, что он не может забыть этого много лет.

Может, у него и отношений-то прочных не получается потому, что он знает свой идеал, уже любит.
А остальные не попадают в идеальный образ.

И эта чудесная девочка сейчас сидит рядом.
И делает вид, что ей всё равно, что в её квартире рядом с ней посторонний по сути человек.
Хоть она и сама его впустила.

Причём этот человек - её симпатичный ровесник.
Молодой мужчина.

Который нахально потребовал чай.
И отнимает её время.

Хотя на что ей время?
Гуров огляделся.

И невольно улыбнулся.
Ну конечно.
Как же без этого.

На кровати аккуратно лежала книга с закладкой.
Наверное, Маша читала, когда он позвонил.

Значит, и когда он уйдёт — тоже станет читать.
Дальше.

Интересно, что она читает на этот раз?
Не так давно она была его гидом по медицинской учебной литературе.

Может, спросить?
Даже если не ответит — можно просто подойти прочитать на обложке.

А затем спросить — зачем это ей.
Простой санитарке.

И вообще задать другие вопросы.
Пожалуй, им ведь есть о чём поговорить. Давно.

Может, получится нормальный разговор?

Гуров оборвал себя. Не сейчас. Сейчас другое важнее.

Разобраться с Алисой.
Точнее, со своей зависимостью от неё.
От памяти о ней.

Итак, его нынешний визит подарил ему дикое предположение.
О том, что Алисы не было, а был розыгрыш со стороны Маши.

Но оно не более дикое, чем прежняя версия о реальности переноса сознаний между телами.
Если подумать, то эта версия — такая несусветная ересь.
Как он вообще мог в неё верить?

Может, потому что хотел верить?
И отключил критическое мышление.
Да логическое.

А ещё потому что хотел общаться с симпатичной Машей.
Но не решался, боясь непонимания друзей.

А когда Маша решилась проявить инициативу и назвалась Алисой из будущего — он вцепился в эту версию.

И с чистой совестью влюбился в Алису.
В Машу-то не мог себе позволить, а вот в Алису — пожалуйста.
Сколько угодно. В Алису-то можно.

Но разве Маша могла всё выдумать про перенос сознания из будущего?
У тихони могла быть настолько буйная фантазия, чтобы выдумать то, что рассказала «Алиса»?

А почему бы и нет?!
Она замкнутая, может в своём мирке давно выдумала фантастический мир.

Чтобы укрываться в грёзах от печальной реальности.
Так что ей потом несложно было излагать ему свои фантазии.

Нет-нет. А как же тогда прибор?
Который до сих пор лежит на книжной полке.

А что прибор?
Мало ли что это за вещь.
Он же не наблюдал прибор в действии.

Может, это Маша подбросила прибор на улице?
А потом рассказала ему от имени Алисы, что есть якобы прибор связи.

Может, она видела, как он подскользнулся тогда, наступив на прибор?

Но!
Ведь отец с ним говорил о приборе.

Гуров чувствовал, что чёткость мышления ускользает.
Что мысли ускользают.

О приборе надо будет хорошенько поразмыслить.
Потом.
Нет причин думать, что прибор из будущего.
И отец ведь ничего не говорил про будущее.

Может, прибор не имеет отношения к будущему, а значит и его наличие и даже его прочность не доказывают, что была Алиса.
Гуров. Данность
Но при всех сомнениях есть бесспорная стопроцентная данность.
Это тело Маши.

Это к нему его потянуло тогда.
Когда в нём приоткрылась прекрасная душа этой девочки.

Он долго думал, что это душа Алисы.
Но может это всё же душа самой Маши?

Может, это сама Машка тогда одарила его праздником личного обаяния?
Пожалуй, это невозможно узнать наверняка.

Но возможно попробовать представить, какой могла бы быть Маша, если бы росла в обычной семье.

Отец говорит, что к ней могли приставать и что после этого немудрено для девушки стать нелюдимой и сторониться общения с мужчинами.
Возможно.

А если бы не это?
Какой тогда была бы Маша?

Была бы похожей на Алису хоть немного?
Могла бы быть такой же уверенной, яркой, сильной?

Гуров бросал на Машу взгляды, стараясь уловить в лице, в выражении лица хоть что-то хоть отдалённо похожее на Алису.

И ему даже стало казаться, что что-то в самом деле есть.
Он понимал, что это скорее самообман.

Но ему так хотелось верить, что та, кто ему так нужна, есть.
И желательно рядом.

Вот и пациенты отца говорят, что эта Маша — само обаяние.
А вдруг это правда?
Может, Маша бывает с некоторыми людьми другой?

«Я должен просто…» — начал думать Гуров.
И осёкся.
Побоялся закончить мысль.

Это было слишком… Просто слишком.
То, до чего он додумался.

Ему вдруг показалось, что он во всём разберётся, если просто займётся с Машей любовью.
Что это как-то избавит его от тоски по Алисе.

В любом случае он словно с Алисой переспал бы.
С Алисой!

С фантазией, с мечтой.

И тогда он или получит исполнение мечты.
Или ... или на самом деле сможет разделить эти два образа.
И перестанет тянуться даже к Маше.

Он чувствовал, что теряет контроль над собой.
Что его тело требует свободы движений.

Что оно не хочет сидеть за столом.
А хочет прикасаться к телу девушки, которая безмятежно сидит рядом.

Не равнодушно, а свободно и расслабленно.
Так, как непринуждённо когда-то сидела Алиса.

А сейчас уже Маша совершенно расслабленно сидит в его присутствии.
Хоть и молчит всё время.

Но она точно не напряжена.
А так спокойна, словно ему тут самое место рядом с ней.
Словно он тут и должен быть.

Они с Машей совсем одни в квартире...
Гуров постарался стряхнуть наваждение.

«Она не Алиса.
Она всё равно не Алиса.

Это всего лишь Маша.
Которой я всегда стеснялся.

И которая и сейчас не моего круга.
Друзья не поймут.
Но родители её уважают»

«Просто сделай то, что тебе нужно.
Вряд ли она станет возражать.

В крайнем случае остановишься.
Что мешает попробовать?».

И Гуров перестал сопротивляться и сдерживать своё тело.
И отпустил его в свободный полёт.

К Маше.
И оно тут же оказалось возле неё.
Своей давней цели.

Возле тела, которое однажды уже покорило его, когда в нём проявилась обаятельное существо.
И заставило его желать себя.

Благодаря тому случаю он знает, каким желанным может быть это тело, когда оно полно внутреннего света.
И когда не удерживает этот свет, а позволяет ему испускаться наружу.

И он вынужден допускать, что в тот раз не Алиса включила магнит в этом теле.
А сама Маша, придумав сказку про перенос сознаний.

***

Маша, как он и думал, тоже не стала возражать против его вторжения в её личное пространство.
Хоть и ничего не сказала.

Опять!
Даже теперь.
Даже в такой ситуации.

Но это сейчас уже не имело значения.
Значение имело только то, что он наконец-то получил возможность прикоснуться к той, которая была ему так нужна.

И прикасаться снова и снова.
Утоляя жажду, накопившуюся за много лет самозапрета.

И боясь, что утолить её так и не удастся.
Что это неутолимо.

Как же так получилось, что он сам себе не позволял даже думать о ней?
А ведь у него был ключ от её квартиры всё это время!
Дубликат, который он сделал на всякий случай с её ключа.

Скоро он получил подтверждение, что его предположение было верным.
До этого момента у заучки-Маши в самом деле не было никакой личной жизни.

Впрочем, разве это повод для огорчения?
Гуров. Прибор
Вернувшись домой, Гуров зачем-то достал прибор-ракушку.
К которому не прикасался много лет, заложив его книгами в дальнем уголке шкапа.

Не желая лишний раз вспоминать о своём поступке.
По нескольким причинам.

Отец, рассказав ему о приборе то, что знал сам, так и не спросил больше, отдал ли сын прибор его владельцу.
И обращался ли к Гурову кто-то за помощью.

То ли забыл об этом, что маловероятно.
То ли доверял сыну и верил в его ответственность.

Не сомневаясь, что благодаря полученной от отца информации сын примет правильное решение.
То ли не хотел вмешиваться в решения и выборы сына.

И вот теперь он достал прибор.
Зачем? И почему именно сейчас?

Из-за того, что та история с прибором сегодня получила какое-никакое, а продолжение?
В виде его секса с Машей.

Который стал новой страницей в этой странной истории.
Может, и не имеющей отношения к Алисе, но всё же.

Если бы не Алиса со своим прибором, то вряд ли он сегодня переспал бы с Машей.
Вряд ли он вообще переспал бы с ней когда-либо.
Он просто так и не замечал бы её. Совсем.

Гуров покрутил прибор.
Тот совсем не изменился внешне.
Только вот совсем не издавал того писка, который был до удара по нему молотком.

Когда-то он старался открыть его.
Ему казалось это очень важным.
Точнее, любопытным.

Но ничего не получилось.
Не смог он открыть.

И при ударе молотком прибор не сломался, не раскололся.
Впрочем, отец потом рассказал, что молотком тоже не получилось бы.
И что прибор мог даже как-то навредить тому, кто его ломает.

Может, там внутри и нет ничего.

И вообще было так и непонятно, что это за штука.
Из настоящего ли.

Отец ничего не сказал о том, что прибор из будущего.
То ли потому, что сам об этом не знал.
То ли потому, что не посчитал нужным или возможным сказать об этом.

Но если прибор из настоящего, то зачем он сопровождает человека?
Какая от него может быть польза?

Не слишком ли он прочен для техники настоящего.
Не слишком ли могуч, учитывая его функции —
посылать сигнал,
испускать импульс,
генерировать защитное поле, а может и ещё какие-то.

Этот прибор, хоть и неизученный, был главным аргументом, главным основанием думать, что Алиса из будущего здесь была.

Что соседка Маша не сама придумала всё.
Что не она называла себя Алисой.

Можно было бы конечно отдать прибор на экспертизу.
Но что-то удерживало его от этого шага.

Главным образом мысль о том, что ему прибор скорее всего не отдадут, если найдут что-то интересное.
Или поднимут насмех.
А Гуров отнюдь не был склонен выглядеть смешным.

И это в лучшем случае.
А в худшем… Гуров усмехнулся.

Его могут и убрать в качестве ненужного свидетеля.
А то и не только его.

А рисковать родителями он не собирался.
Обсудить этот вопрос с отцом он не решался.
А отец ничего не говорил, словно считал, что сын сам догадается.

Но раз отец не говорил отдавать прибор на экспертизу — значит, не надо этого делать.

Это напоминало Гурову один фильм.
То, как там хранили в секрете чип из будущего.
Найденный в роботе.

Повертев прибор, он уже собрался было убрать его на место обратно.
Как вдруг машинально зачем-то погладил линию смыкания половинок.

И неожиданно половинки прибора отделились друг от друга.
Гуров. Створки
Гуров в изумлении установился на половинки прибора, сами собой раскрывшиеся.

Вот как так?
От удара молотка не раскрывались, а сами собой — пожалуйста.

«А ларчик просто открывался», — вспомнилось ему.
Других мыслей пока просто не было.

Трудно было осознать сам факт самораскрытия того предмета, который раньше ничем не открывался.

А ещё он переживал большое разочарование.
И недоумение.

Его ведь ужасно интересовала начинка прибора.
То, что у него внутри.

Провода там у него или ещё что.
Может, микросхемы какие-то.

Но по непонятной иронии судьбы внутри была… пустота.
Совсем ничего. Воздух.

А может раньше там был вакуум?
И прибор поэтому не поддавался открытию?
Хотя против молотка наверное и вакуум не устоял бы.

В любом случае — почему половики сейчас-то разделились?
В чём тут логика?

И как это штука может работать, если внутри у неё совсем-совсем ничего нет?
Не стенки же работают?

Гуров вздохнул.
Это всё было так странно.

Он даже подзабыл, что время совсем позднее и надо бы ложиться спать, чтобы с утра идти на учёбу.
Настолько его озадачила загадка прибора.

И в то же время утомление наверняка мешало соображать и понимать фокусы с прибором.

Может, внутри там было поле?
Стенки просто удерживали его?

А где тогда оно сейчас? Улетучилось? Или как?

Он потрогал стенки.
И не смог определить, что это за материал.
И не металл, и не пластик, а не пойми что.

Пока он удивлялся, створки так же сами собой стали закрываться, снова удивив его.
Ещё больше.
Он быстро поставил палец между ними.

Сам не понимая, зачем. На всякий случай.
Но палец, а не пальцы.
На случай, если створки не остановятся при закрытии.

Они не остановились.
Давление постепенно усиливалось.

Хорошо ещё, что края не были острыми.
Иначе кожа уже не выдержала бы.

Гуров попробовал вытащить палец — не получилось.
И что теперь делать?

Как ему с этим жить?
Он что, так и будет теперь носить прибор при себе? На пальце?

Пока он думал, створки на секунду расслабились, словно нарочно для него, и его палец наконец-то оказался на свободе.
Одной проблемой стало меньше.

Вот только створки снова сомкнулись.
Гуров попробовал их разомкнуть. Не поддались.

Впрочем, зачем ему теперь открывать их, если он уже знает, что внутри ничего нет?
Такого, что он способен заметить.

Но дело было в самом принципе.
Да, он уже знает, что внутри ничего нет.
Но он ведь так и не понял, почему створки то открываются, то нет.

«Тревожусь, когда чего-то не понимаю».

Гуров попробовал вспомнить, что было перед тем, как открылись створки.
А ничего и не было.

Ну разве что погладил прибор.
Так, невзначай.
Но не поэтому же створки раскрылись?

На всякий случай Гуров попробовал погладить снова.
Нет, это не помогло.

Оставалось довольствоваться всего одним открытием — о том, что внутри пустота.
И новыми вопросами.

Первое — почему оно то открывается, то нет.
По каким принципам. Случайно или нет?
Второе — как эта пустота работает.

Ведь ему же не приснилось, как отец говорил о том, что принял сигнал.
И передал.

Куда и кому передал? И как?
Может, спросить у него?

Конечно прошло много времени.
И отец может спросить, а отдал ли Гуров прибор владельцу.
И встретил ли его.

Гуров был начитанным человеком.
В том числе благодаря негласному соревнованию с Машей в библиотеке.

И, в отличие от неё, не ставшей читать Фрейда больше одного дня, он проштудировал его книги.
Может, Фрейд и ошибался в чём-то, но его идеи восприняли многие.
И Гуров считал, что с этим желательно считаться, если хочешь понимать современных людей, менталитет.

Поэтому Гуров не мог не обратить внимание на то, что прибор имеет признаки йонического символа. —
Две створки, пустота между ними.

И то, что они открылись при поглаживании. Сами.
И то, что не открывались до этого.

А тут ещё и это странное совпадение.
То, что створки раскрылись в тот самый час, когда… в общем, когда он был с Машей…

Когда… и её «створки» раскрылись для него.
И тоже явили полость.

Хотя о чём вообще он думает?
Ему явно пора спать, раз он стал такое думать.

Скорее всего это совпадение конечно случайное.
Но может и не случайное.

Но тогда это ещё бОльшая странность, чем пустота внутри прибора и самораскрытие с самозакрытием.
Гуров. Снова открытие
Но если совпадение не случайное, то самораскрытие створок словно намекает на то, что оно как-то связано с тем, что ему раскрылась Маша.

Не душу свою ему открыла.
Да и что ему делать с её душой? На что она ему?
А открыла ему своё тело.

Вообще-то он пока предпочитал не думать об этом.
Не имея на это ни желания, ни сил.
Но теперь снова приходилось.

Не додумав мысль, Гуров насторожился.
Что-то было не так.

Затаив дыхание, он прислушался.
И решил, что ему показалось.
Снова прислушался.

Этого не могло быть.
Но это было.

Прибор снова пищал.
Если ему не кажется.

А он не мог понять, пищит или не пищит.
Если звук и был, то очень слабый, на грани слышимости.

Впрочем, почему бы и не быть писку?
Может, прибор самовосстанавливающийся.

Или просто писк прекращался только на время.
А потом снова начинался.
Если прибор продолжал работать дальше.

Но если это так, то он мог отдать прибор Алисе и позже?
И Алиса могла бы им воспользоваться и позже?

А он-то успокоился когда-то, решив, что сломал прибор.
И что это избавляет его от трудного выбора.

Если бы он тогда знал, что не сломал и что не избавлен…
Как тогда он жил бы?

Нашёл бы приют (ели надо, то упросил бы помочь в этом отца) и отдал прибор?

Впрочем…
Алиса и так вернулась к себе, а в её теле снова Маша.

Неизвестно, как это получилось, но получилось.
Может, Алису и так нашли бы без прибора.
Или из-за сигнала, который уловил и передал его отец…

Или же…
Гуров. Версия с Алисой
Гуров снова подумал о том, что нельзя полностью исключать вариант, что в теле Маши сейчас Алиса.

Да, это не стыкуется с тем фактом, что она знала о наличии ключей от её квартиры у отца Гурова.
Но вдруг она просто предположила, что у них есть её ключ?

Может такое быть или нет?
Конечно маловероятно.

Но не так уж и невозможно.
Алиса выбрасывала бутылки из по-под алкоголя.
И вполне могла догадаться по этим выброшенным бутылкам, да и по другим деталям, что в квартире нередко и сильно пили.

А значит и ключ у соседей мог быть. На случай разных ЧП.

Сердце Гурова часто-часто билось.

Если эта маловероятная версия верна…
Значит, он был не с Машей, а с Алисой?

Ему и так-то в некоторые моменты казалось, что на её месте Алиса…
Да он ещё и сам иногда позволял себе представить, что это Алиса… Для остроты ощущений…

Но узнать, кто сейчас в её теле, невозможно.
Если только она сама не скажет.
А она ничего не собирается говорить, кем бы она ни была.

Иначе давно бы уже сказала.
А она вообще не разговаривает с ним.

Или она молчит по какой-то конкретной причине?
И при изменении условий может заговорить?
И что это тогда за условия?

Впрочем, это неважно. Ему всё равно.

Гуров попробовал поискать за и против версии того, что в теле Маши Алиса.

За: работоспособность, целеустремлённость, интеллект, желание помогать людям.
Образ жизни, отсутствие склонности пить.

То-то он всё никак не мог привыкнуть к мысли, что Маша оказалась весьма способной.

Но если в её теле всё это время Алиса, то…
То это многое объясняет в поведении и способностях Маши.
Если в её теле Алиса, то конечно она умна и образованна, эрудирована и работоспособна.

Но есть и «против».
Если это Алиса… То почему она не общается с ним?
Да ещё и настолько не общается?

Даже в тот первый вечер после её возвращения, то есть побега из приюта. Она же не говорила почти.
И это при том, что до отъезда в приют они очень даже хорошо пообщались.

Чем может объясняться её необщительность?
Тут два варианта.

Первый — в приюте случилось что-то такое, из-за чего изменился её характер. Так, что она стала тихой и необщительной.
Нетрудно догадаться, какие события могли быть настолько травматичными.

Но он же буквально только что лично убедился, что таких событий не было.
Тело Маши было нетронутым к моменту его визита.

Значит, в приюте с ней ничего не сделали.
Разве что собирались.

Могло даже это повлиять на её характер?
А хрен его знает.

Это вроде как пустяк. Неприятный для девушки, наверное, но ведь не настолько травматичный, чтобы молчать потом годы. И перестать общаться с ним.

И вообще Алиса казалась очень сильной.
Такая вроде не должна стать из-за такого пустяка так себя вести.
Но всё же — чужая душа потёмки.

В общем-то, может как раз Маше было бы проще перенести домогательства.
Если она была знакома с ними раньше.

То могла воспринимать их как нечто хоть и неприятное, но привычное.
Да и вообще при её общей какой-то покорности обстоятельствам.

Другое дело Алиса.
Она привыкла к нормальной жизни и нормальному обращению.

Ей тут в их времени даже нормальные в общем-то обстоятельства казались ужасными и заставляли терять равновесие.
Что же тогда говорить о том, каким шоком для неё могли стать домогательства?

Да, тело-то осталось девственным.
Но это не значит, что к нему не прикасались и что ей не успели в красках расписать, что её ожидает, что собираются с ней делать.

И эти просто прикосновения и слова, довольно незначительные для тела сами по себе, могли шокировать и привести к психотравме.
Тем более при таком самоуважении и чувстве собственного достоинства, как у Алисы.

Этот вариант был мрачен.
И сам по себе.
Ведь Гуров не желал девушке таких неприятностей.

И в плане вины Гурова.
Он не мог не признавать, что мог избавить Алису от этого.
От риска такого развития событий.

Но не избавил. Из-за эгоизма.
Ради возможности найти Алису.

Хотя он даже не имел уверенности, что станет искать.
Что захочет искать.

Второй вариант был лучше для Алисы (если это она).
Но в чём-то хуже первого для него, Гурова.

Возможно, что Алиса просто не хотела с ним разговаривать.
Почему не хотела? Да хотя бы потому, что он был не интересен.

До приюта он был для неё человеком, с которым можно посоветоваться, как избежать приюта.
А после приюта он стал для неё просто бесполезен.
Вот и не стала общаться.

Хотя это конечно не похоже на Алису.
Но он же не знает её хорошо.

Может, она показалась общительной и пустила в ход обаяние, когда он был ей нужен.
А потом решила не тратить на него энергию.

А что. Девушки нередко так делают.
И хотя Алиса вроде как не такая, но тоже девушка.
Была, — поправил себя Гуров. Но в остальных смыслах осталась.

Да что там девушки.
Он и сам тоже не прочь был использовать людей.
А если они становились бесполезны — прекращать всякие контакты.

Другой причиной её закрытости может быть то, что она обиделась на него.
За то, что он не помог ей избежать приюта.

По идее у неё не было причин обижаться на него.
Она знает, что он не мог её избавить от приюта.
Что он не мог её удочерить, к примеру.

Но девушки иногда обижаются на то, на что несправедливо обижаться.
Лишь бы обидеться. Лишь бы обвинить кого-то в своих неприятностях.

О том, что Гуров мог отдать ей прибор и этим спасти, она не знала.
Но… может, дело в интуиции?

Может, Алиса интуитивно чувствует, что он мог ей помочь, но не помог.
И чувствует иррациональную обиду на него за это.
Или просто нежелание общаться с ним. Даже говорить.

Они же даже не здороваются с какого-то времени.
Он однажды не ответил на её скромное «здравствуй».

Случайно.
Просто отвлёкся на что-то и не успел ответить.

Обычно-то в подъезде он всё же отвечал на её приветствие.
Когда никого не было рядом.

Когда он был не один — она и сама не здоровалась, а проходила мимо молча.
Как и в школе, как это ни странно.

После этого Маша не здоровалась с ним вообще. Проходила мимо, как мимо незнакомых людей на улице.

Наверное, решила, что он не хочет отвечать.
И сама не стала навязываться.

Ну и он тоже не стал возобновлять приветствия.
И немного неловко было, да ещё и незачем.

Могла интуиция подсказывать Алисе, что прибор у него?
Неизвестно.

Но ведь обратилась она именно к нему с вопросом о приюте.
Да ещё и была крайне откровенна, рассказав о себе и своём времени.

Может, интуиция подсказала ей, что к нему можно обратиться.
Не просто как к соседу и ровеснику, а вообще.

Кстати, в качестве советчика Гуров мог пригодиться ей и позже.
Хотя её сразу после побега забрали в спецшколу.

А там его и рядом не было, да и за год без него могла адаптироваться к этому времени, изучить правила и обстоятельства жизни здесь.

А потом… он-то был бы только рад помогать Алисе, когда она вернулась через год из спец-школы.

Но она не посчитала нужным обращаться к нему. Может, потому что не хотела обременять.

Откуда же ей было знать, что он был рад помогать.

Но все эти размышления не делали понятнее истинное положение.

Понятно Гурову было только одно.
Гуров. Планы
Понятно Гурову было только одно.
Что он скорее всего попробует ещё раз. Машу.
Или Алису. Кто бы ни был в её теле.

Чтобы доразобраться в себе.
И в своём отношении к этому существу.
И в том, хочет ли он её.

В этот раз он не мог насладиться ею как следует.
Из-за того, что она оказалась девственницей.

И поэтому он заставил себя быть осторожным и думать больше о ней, чем о себе.
Хотя поначалу он собирался просто овладеть ею и "отыметь" так, как ему хотелось.

Но когда обнаружил, что её гимен ещё цел, в нём проснулся будущий врач.
Который с детства питает неприятие сексуального насилия.
И вообще грубого обращения с женщинами.
Зная уже тогда, к каким тяжёлым травмам и осложнениям это насилие может привести.

Вот и пришлось аккуратничать с её телом.
Отложив на будущее свой азарт, свои потребности, своё удовлетворение.

То есть кончить-то он всё же кончил.
Но не так сильно, как мог бы, если бы не был таким трепетным и не сдерживался бы так сильно.

Так что она должна заплатить ему за проявленное им благородство.
Отдавшись ему ещё раз.

Несколько раз.
Пока её тело не будет готово к энергичному сексу.

Так что чуть позже он займётся этим.
Когда у неё всё восстановится после их первого раза.

Он ведь постарался сделать так, чтобы было чему заживать.
Считая, что иначе будет хуже.

Что болевые ощущения могут беспокоить девушку, то есть женщину, при сексе долгое время, если не доразрушить гимен.
Так что лучше это не откладывать.

Кроме того… благодаря ему для её тела теперь не так страшно изнасилование.
Если оно и случится, то уже не будет так травматично и с такими осложнениями, как если бы это тело так и оставалось девственным.

Так что он мог считать что даже услугу ей оказал.
Медицинскую. Профилактическую.
Причём вполне профессионально.

И у неё были основания быть благодарной ему.
За аккуратную дефлорацию с минимальным дискомфортом и минимальными повреждениями.

Да разве от неё дождёшься благодарности.
Тем более за такое.

Может, она вообще не оценила его стараний и бережности.
Может, даже считает, что он просто цинично использовал её для собственной разрядки.
Воспользовавшись её одиночеством.

Гуров надеялся, что она не воображает, будто он совершил насилие.
Должна понимать, что это даже близко не так.

Он не угрожал ей, не применял силу.
Был внимателен.

Разве что не спросил, согласна ли она.
Не возражает ли.

Но ведь сами его жесты и были этим вопросом.
И если бы она хотела его оттолкнуть, то оттолкнула бы.
Он не стал бы настаивать и принуждать.

А раз не оттолкнула — значит, согласна.
Молчание знак согласия.
И отсутствие сопротивления тоже.

Хотя Гуров вынужден был признаться себе, что отсутствие возражений могло быть обусловлено просто растерянностью.
И страхом.

Может, она просто побоялась, что иначе будет хуже.
Что при её сопротивлении он применит силу.

Глупо, конечно, если это так.
Но это он знает, что он никогда не применил бы силу, чтобы добиться секса.
Но откуда об этом знать ей-то.

А ещё Гурова разбирало любопытство.
Он сам не ожидал, что ему будет так интересно, какие остались впечатления у неё.
От его вторжения.

Он хотел просто снять напряжение, овладев ею.
А потом как-то втянулся в процесс.
И ему стало любопытно, было ли ей хоть немного приятно.

То есть понятно, что в самой дефлорации мало приятного.
Но сам факт близости с мужчиной и новые специфические ощущения при этом могли и понравиться.

Особенно если мужчина этот привлекателен.
А Гуров считал себя довольно привлекательным экземпляром.

К тому же он подозревал, что она могла впустить его (сначала в квартиру, а потом и в себя) не только из-за страха.
Но и потому, что давно влюблена в него.

И её застенчивость тоже могла объясняться этой влюблённостью.

В общем, с этим предстояло разбираться позже.
Благо что она совсем рядом, буквально под боком.
Гуров.

Молча
Гуров наконец улёгся спать, понимая, что спать осталось совсем немного, что он вряд ли выспится этой ночью.
И чувствуя, что уснёт, едва коснувшись подушки.

Но он ошибся.
Сон не шёл.

Он смог перейти в полудремотное состояние.
Но так и подзастрял в нём, не проваливаясь в нормальный сон.

Память зачем-то снова и снова возвращала его к подробностям пережитого с Машей.
Он может быть и отмахнулся бы от них, если бы засыпал не при такой усталости.

А так в этой полудрёме он немного забылся.
И, вместо того чтобы перестать вспоминать, поддался и продолжил просматривать воспоминания, словно прокручивал в памяти кадры кинофильма.

Оценивая события более искренне, чем он сделал бы это в обычном состоянии.
И вообще он склонен был повспоминать.

Отчего бы и не повспоминать приятное.
Хоть оно и оказалось неожиданностью.

Неожиданной была и пикантная волнующая Машина реакция на его действия.
И его чувства от всего этого.

Он вынужден был признать, что его удивила Машина реакция на его инициативу.

Он ожидал, что она может оттолкнуть его.
Или проявить испуг.

Но ничего этого не было.
Она не казалась напуганной, не отталкивала его.
Она не выглядела даже смущённой.

Из-за этого Гуров сначала даже подумал, что ей привычно, что её раздевает мужчина.
И почему-то почувствовал, что это было бы ему неприятно.

Но потом подумал, что всё же вряд ли ей привычно (а потом и убедился в этом), раз Маша выглядит такой удивлённой и вообще крайне озадаченной.
Хотя это удивление было обращено ею опять же куда-то в себя.

Оно не стремилось быть замеченным извне.
Не показывало: "посмотри, как я удивлена!"

Она только сама себе говорила "не может быть, неужели это происходит, не могу поверить, что это наяву".

Она вообще даже взглядом ничего ему не говорила.
Обычно человек обращается с помощью взгляда к другому человеку, что-то говорит ему.
Может смотреть осуждающе и с упрёком или ободряюще.

А вот Маша не обращала с нему взгляд с каким-то подобным посланием.
Мало того, что она молчала, так ещё и лишила его даже взглядов, по которым он мог бы понять её состояние.

***


Но тогда Гуров не сильно задумывался над этой странностью.
Это только теперь он может всё обдумать.

А тогда он спешил. Очень спешил.
Ощупать девушку. Как можно полнее.
Скорее овладеть ею, достичь кульминации наслаждения. Своего наслаждения.

Поэтому он ограничился только минимумом наблюдений.
Решив, что, раз она не сопротивляется, не отшатывается от него, не отталкивает его, то этого и достаточно, чтобы считать, что всё по взаимному согласию.

Она не мешала раздевать себя.
Не проявляла нерешительности.

Её тело легко поддавалось, когда ему нужно было стянуть с неё одежду.
Она не отшатывалось от него, когда он позволял себе всё более интимные жесты.

Но она не заглядывала ему в глаза с немым вопросом, тревогой или надеждой.
Надеждой на бережное обращение.

Хотя явно имела к нему вопрос - зачем он всё это делает.
Не понимая его мотивы и словно не веря, что он может делать это по своему желанию.
Она словно не верила, что у него может быть желание раздевать её.

Но несмотря на непонимание его действий, Маша полностью принимала их.
У Гурова возникло странное ощущение, что Машей его бесцеремонные действия ощущаются такими же естественными, как и само его вторжение в её квартиру.

Её почему-то совершенно не напрягало, что он находится в её квартире.
А теперь точно так же не напрягало то, что он раздевает и трогает её.

Но он не понимал, почему она принимает его действия.
Это было для него весьма неожиданно и странно.
С таким поведением и самочувствием девушек в интимной обстановке он до сих пор не встречался.

Ему хотелось сказать:
"Эй, Маша, а ты вообще в курсе, для чего я тебя раздеваю?
Ты понимаешь, что за этим последует?
Ты понимаешь, что я собираюсь отыметь тебя?
Ну ладно, не отыметь, а хотя бы просто войти для начала."

Но это было бы чересчур.
Он не сказал бы так.

Он вообще предпочитал молчать.
Словно Машино молчание и его заразило.

Но конечно ещё и потому, что ситуация не располагала к разговорчивости.
Что он мог сказать Маше нормального?

Он же не мог сказать ей:
"Милая, я хочу тебя, я ценю тебя, я хочу подарить тебе наслаждение".

То есть мог, но не хотел, потому что это было бы неправдой.
А лукавить не было ни смысла, ни желания.

А если бы он говорил честно, то мог бы сказать только:
"Соседка, мне надо переспать с тобой, чтобы разобраться в себе.
И избавиться от влечения к тебе, которое по странной прихоти меня посетило из-за того, что в твоём теле было сознание другой девушки.
А ещё просто потому, что я именно сейчас очень хочу секса, а ты доступнее прочих".

Но такое говорить явно не следовало даже кроткой покорной Маше.
Вот и получалось, что лучше помолчать, раз и правда нелестная, и лгать не хочется.

У Гурова была версия, что Маша так себя ведёт, так покорна ему из-за того, что привыкла к насилию над её телом.
Но вскоре эту версию пришлось отвергнуть (к немалому облегчению Гурова), поскольку Маша оказалась девственницей.
И её поведение стало совсем непонятным.

Но тогда это не имело большого значения.
Главным было наслаждаться её телом.
И скорее добраться до основного.
Гуров. R
***

По мере раздевания Гуров ласкал Машу.
Заставляя её слегка вздрагивать в ответ на его прикосновения.

Она явно предпочла бы не вздрагивать, хотя вряд ли задумывалась об этом и вряд ли старалась не вздрагивать.
Но не могла сдержать это.

И к тому моменту, когда он раздел её полностью, она дрожала уже крупной дрожью.
Это распаляло Гурова ещё больше.

На несколько мгновений он удержался от дальнейших действий.
Из желания полюбоваться её телом и ощутить дополнительный приток возбуждения.
В том числе приток жидкости в паху.

Без одежды тело девушки впечатляло намного сильнее.
Тем более без той одежды, которую носила Маша.

В одежде она выглядела просто худенькой девушкой.
А теперь было ясно, что одежда сильно искажала реальность.

И что тело Маши не просто по-девически худенькое, но и очень ладненькое.
Аккуратненькое, миленькое, с очень приятными пропорциями, создающими впечатление гармонии.
И неудержимо дрожащее от чего-то.

В этот момент стало уже не так важно недавнее пренебрежение Гурова, связанное с тем, что Машин характер казался ему настолько скучным, что из-за него он не хотел даже её симпатичного тела.

Сейчас стало наоборот. Каким бы скучным ни казался её характер, но её тело не становилось от этого непритягательным.

Почему-то у Гурова возникло ощущение, что это он создатель этого телесного совершенства.
Словно это он только вылепил такую статую.
Хотя он не лепил лет с десяти, когда закончил художественную школу.

А вообще это тело так и тянуло нарисовать или воспроизвести его формы и формочки в глине или другом материале.

Но первым делом тянуло его гладить и прижимать к себе.
Что Гуров и сделал, перестав себя сдерживать.
Наслаждаясь не только формами, но и дрожью, впитывая её в себя.

Гуров был бы не прочь знать, почему она так дрожит.
При том, что не проявляет признаков смятения или страха.

Наверное, всё же от волнения, хоть оно и не проявляется в чём-то другом.
Гуров ощутил сочувствие к девушке.

И желание не подтвердить её девичьи страхи, если они есть.
И даже поступиться немного своим нетерпением, если понадобится.

Каким был ни оказался настоящий характер Маши (унылым, как он думал обычно, или довольно интересным, если поверить отзывам отца и его пациентов), но сейчас в его объятиях просто волнующаяся девушка, нежная девичья плоть.
Податливая и доверчивая, беззащитная и прекрасная.

С ним девушка, которой он не желает ничего плохого,
к которой не питает никаких негативных чувств,
волнение которой не только возбуждает в нём желание, но и возбуждает желание быть бережным,
перед которой он несёт ответственность за то, что вовлёк её в этот процесс.
А значит обязан избавить её от негативных впечатлений.

Подержав Машу в своих объятиях и насладившись её дрожью, он на секунды отстранился, чтобы скинуть свою одежду и чувствовать её дрожь полнее.

А затем снова привлёк к себе и мягко-мягко коснулся губ девушки.
Как он и ожидал, она вздрогнула.

Он продолжал касаться её губ, постепенно усиливая интенсивность ласк, и нежно гладить её тело.
И наблюдать за реакциями тела при этом.

За постепенно учащающимся дыханием.
Словно она сдерживала дыхание.

Гуров находил эти наблюдения весьма занимательными.
И разумеется возбуждающими.
Тем более что с таким поведением он впервые имел дело.

***

С каждой секундой крепла его уверенность в том, что Маша девственница.
По крайней мере в том, что сама она не искала секса.
Из-за чего и реагировала сейчас так, как реагировала.

Хотя у её реакций могло быть другое объяснение. Менее желательное для Гурова.

Она могла всё же бояться.
Особенно, если в прошлом пережила домогательства или даже насилие.

Гуров решил, что пора выяснить, девственна ли Маша.
Чтобы знать, насколько осторожным ему придётся быть.

И ещё — чтобы окончательно решить, стоит ли ему вообще входить в Машу, не смотря на огромное желание непременно войти, и поскорее.
Гуров. Осторожный
Несмотря на репутацию ловеласа, возникшую из-за успеха Гурова у девушек и из-за его манеры с ними общаться, на самом деле Гуров был весьма осмотрителен и придирчив, решая, с кем ему спать.

Из-за профессии отца и начитанности по всем вопросам, касающимся секса, Гуров достаточно хорошо знал, что у секса со всеми подряд могут быть весьма неприятные для драгоценного и столь необходимого члена последствия.

Из которых самыми безобидными были выделения из члена.

Поэтому Гурова напрягало, если он не знал точно, что не получит от очередной красотки, претендующей на интим с ним, подарочек, из-за которого придётся посещать КВД.

А красотки обычно не дарили ему справки из КВД о своём полном венерическом здоровье и о своей безопасности для его члена.

А требовать такие справки Гуров пока не решался, несмотря даже на его беззастенчивый характер.

Поэтому приходилось часто отказывать себе в мимолётном удовольствии из-за нежелания прописаться в КВД.
Или ограничиваться поверхностными ласками.
Не угрожающими здоровью члена.

И считать возможными только редкие уступки страсти.
Если девушка была очень уж соблазнительной.
Ради секса с которой Гуров был согласен даже рискнуть.

А потом долго придирчиво наблюдать на своим телом.
Чтобы хотя бы вовремя пролечиться, если уж словит подарок.

Не будет ли боли при мочеиспускании.
Не появится ли сыпь.
Не появятся ли посторонние подозрительные объекты на коже члена.

Чтобы не пропустить эти симптомы и вовремя идти, если уж придётся, в КВД.

Всё это слегка расхолаживало и сбивало пыл.
Ровно настолько, чтобы не бросаться на каждую привлекательную самочку.

И очень склоняло к тому, чтобы найти самую симпатичную и возбуждающую, но одну на максимально долгое время.

Поэтому Гуров решил, что наверняка переспит с Машей, только если она девственница.
А если нет, то он всё же не будет рисковать.

Неизвестно, какое у неё здоровье.
Хотя её работа в больнице, в том числе в педиатрическом отделении, почти даёт гарантию, что у неё нет ИППП. Хотя бы самых проблемных.
Гуров. НЦ. Осмотр
***

Поэтому после поцелуев Гуров сразу направился исследовать промежность девушки.
По пути вниз он не удержался от желания поцеловать хорошенькие соблазнительные соски девушки.
Ему казалось, что они только и ждут его поцелуев.

Но затем он плавными движениями погладил между ног девушки, чтобы дать ей хоть немного адаптироваться к интимности жеста.

Прежде чем перейти к ещё более интимному осмотру и ощупыванию гимена.
Или того, что от него осталось, если она уже не девушка.

Заодно он обнаружил, что тело девушки полностью готово к проникновению, судя до обилию смазки.

Это его немного удивило. Он ожидал, что она дольше будет сухой.
А оказалось, что она успела так возбудиться.

Она такая чувственная?
Или она влюблена в него?

А что. С неё станется.
То-то она вечно стеснялась его в детстве.
Точнее, в отрочестве.

Но вообще-то это конечно было удобно.
То, что любрикация такая обильная.
А для Маши ещё и выгодно, так как обещало ей меньше неудобства при проникновении.

Вот если бы она так и оставалась сухой после всех стараний возбудить её — тогда было бы труднее.

Так как входить в девственницу, да ещё и в сухую, во всех смыслах более проблемно.
Начиная с риска причинить боль ей самой.

Но тихая скромница Маша оказалась достаточно легко возбудимой девушкой.
Во всяком случае с ним.

Это было бы не только удобно для обоих, но и лестно для Гурова.
Если бы Маша была не такой неинтересной девушкой по жизни.

И если бы возбуждала его не только физически и не только из-за того, что через её тело ему являлась Алиса.

Или если бы Маша сама по себе была такой, какой она была в те дни, когда через неё являлась Алиса.

Или когда она сама называла себя Алисой, если это сама Маша придумала Алису.

Решив, что уже можно осматривать, Гуров положил её так, чтобы вход во влагалище просматривался максимально отчётливо.
И, убрав мешающую обзору смазку, внимательно осмотрел вход.
С удовлетворением отметив, что скорее всего так выглядеть может именно девственное лоно.

Для более полной уверенности следовало ощупать гимен.
Даже если это смутит Машу, не привыкшую к таким прикосновениям.

Поласкав достопримечательности промежности, Гуров положил одну ладонь на живот, а пальцами второй стал массировать вход влагалища.
Лаская его, он попробовал ввести палец.

Как он и ожидал, пресс немедленно напрягся.
А мышцы влагалище так сжались, словно у Маши вагинизм.

Гуров подумал, что это было бы крайне нежелательно, так как тогда возиться с ней пришлось бы неделями, прежде чем удалось бы ввести в неё хотя бы палец.

Он не собирался так долго ждать или возиться.
«Нет так не надо — другую найдём»

Хотя конечно очень сочувствовал бы девушке, так как скорее всего вагинизм у неё возник не на пустом месте, а опять же из-за пережитых домогательств.

Но смазка была признаком возбуждения и давала надежду, что всё не так плохо, что вагинизма нет.
Что сжатие влагалище — просто рефлекторная реакция девственницы на первое введение чего-то.

Так что Гуров терпеливо подождал, когда тело Маши привыкнет к присутствию его пальца, ласково поглаживающего вход.
Другая ладонь в это время успокаивающе и вкрадчиво гладила соблазнительный животик девушки.

И это сработало.
Она вздохнула, а мышцы влагалища расслабились.

И Гуров попробовал протолкнуть палец чуть глубже.
Так и продолжали.

Маша словно понимала его действия, намерения и их смысл.
А может и правда понимала, раз уж она читала много медицинской литературы.

Наверняка ведь и что-то про дефлорацию читала.
Было бы странно, если бы девушка обошла вниманием этот вопрос.

Другое дело, что литературы об этом немного.
И даже лично он прочитал о правилах дефлорации только благодаря тому, что в доме его отца-врача имелась книга польского гинеколога - пани Вислоцкой.

***

Вскоре на небольшой глубине влагалища он нащупал пальцем то, что надеялся найти — гимен.
И, глубоко вздохнув от облегчения, поневоле возликовал про себя.

Потому что это означало, что ему нет причин отказываться сейчас от секса из-за нежелания заразиться от Маши.

Ну и ещё он был рад за соседку — что, независимо от прошлого, Маша не пережила насилия, даже если были домогательства в приюте или от собутыльников матери.

Что это красивое тело сохранилось нетронутым до этого момента.
До его вмешательства.

Что оно досталось ему.
Что это ему выпала честь дефлорировать эту красоту.

Он считал, что и Маше повезло, что дефлорировать её будет именно он.
Поскольку он дал себе труд узнать, как это нужно делать с минимумом вреда и боли для девушки.
Спасибо пани Вислоцкой.

И готов применить свои познания на практике.
А это уже его заслуга.