Жизнь как музей

                «Я  поведу  тебя  в  музей…»

                / С.Михалков /


Нет,  не  в  тот,  куда  давным-давно  водила  меня  сестра…

А  в  другой…

Где  мы  являемся  и  посетителями,  и  экспонатами,  и  хранителями.  Смотрим.  Слушаем.  Познаём.  Привлекаем  внимание.  Лицедействуем.  Непрерывно  перемещаемся.  Переходим  из  зала  в  зал.  Из  года  в  год.  Накапливаем  опыт.  Взрослеем.  Стареем.  Дряхлеем.  Умираем.  Превращаемся  в  пыль…  От  неё  же  чихаем…

И  вновь  рождаемся…

Чтобы  заметить  незамеченное.  Прочувствовать  непрочувствованное.  Додумать  недодуманное.

Например.  Увидеть  пень,  оставшийся  после  убитой  ураганом  ивы,  и  отметить  его  сходство  с  грязно-рыжей  бездомной  дворнягой,  которая  зачем-то  сидит  у  дороги,  настороженно  подняв  одно  ухо  и  беспечно  опустив  другое.  Или  испытать  мимолётное  острое  вдохновение,  блаженно  втянув  алчными  ноздрями  медовый  аромат  раннего  весеннего  утра.  Или  отрешённо  сосредоточиться  на  розовом  карандаше,  кем-то  обронённом  на  школьном  гимнастическом  городке,  где  я  ежедневно  занимаюсь  зарядкой…  Чтобы  благородно  противопоставить  унылой  потерянности  и  ненужности  правдиво  придуманную  историю  его  былой  востребованности  и  красивой  цветной  жизни.  А  заодно  раскрасить  им  бесцветные  пустоты  моего  ещё  не  совсем  проснувшегося  настроения…  Определив  ему  в  соавторы  жизнеутверждающую  желтизну  осенних  листьев,  бледную  голубизну  неба  и  алый  оптимизм  солнечного  восхода…  Полученный  холст  заключить  в  скромную  позолоченную  рамку  и  навсегда  повесить  в  одном  из  многочисленных  залов  художественного  архива  моей  памяти.

Смотрите.  Наслаждайтесь.  Рассказывайте…

О  том,  что  пока  ещё  живёт,  но  вскоре  исчезнет…  Как  пень,  который  однажды  выкорчуют  люди  в  оранжевых  жилетах;  как  промелькнувшее  в  облаках  вдохновение;  как  подобранный  кем-то  розовый  карандаш…  Чтобы  вскоре  вернуться  цветочной  клумбой,  трогательными  весенними  стихами,  забавным  детским  рисунком,  бесхитростно  изображающим  чьё-то  розовое  будущее…

Или  в  какой-то  иной  форме…  Не  важно,  в  какой…  Важно,  что  оно  непременно  вернётся…

Ибо  история,  как  говорил  Тойнби,  это  то,  что  может  быть,  потому  что  уже  было  однажды.

А  музей  –  это,  прежде  всего,  история.  В  том  числе  и  каждого  из  нас.

Вглядитесь  внимательно  в  скользящих  по  дубовому  паркету  посетителей,  и  в  какой-то  миг  в  одном  из  них  вы  узнаете  себя.

Не  огорчайтесь,  если  вдруг  окажетесь  разочарованы  собственным  отражением.  Не  беда.  Это  случается  почти  со  всеми…  Поскольку  автопортрет,  по  меткому  замечанию  Набокова,  редко  бывает  удачен…  А  увидите  вы  именно  автопортрет…  Не  сомневайтесь  в  этом.  И  не  пытайтесь  предъявить  выдуманному  вами  художнику  обвинения  в  непрофессионализме,  бездарности  либо  в  умышленном  искажении  вашей  истинной  сути…

Навечно  зафиксированной  и  выставленной  напоказ  в  просторных  музейных  залах.

Люблю  бродить  по  ним  в  сопровождении  воспоминаний  и  лёгких  поскрипываний  утомлённого  пола…  Разглядывать  знакомые  и  незнакомые  лица,  переживать  прожитые  ситуации…  Надолго  задерживаться  в  портретной  галерее  с  собранными  в  ней  работами  тридцатилетней  давности…,  чтобы  побыть  в  тёплом  окружении  друзей  юности.  Должен  признаться,  что  их  молодые  позавчерашние  лица  мне  гораздо  понятнее,  ближе  и  милее,  чем  сегодняшние  –  постаревшие  и  отгороженные  частоколом  собственных,  недоступных  и  чуждых  мне  мыслей,  забот  и  переживаний.  Мои  же  невнятные  образы  того  времени,  наоборот,  вызывают  во  мне  странную  смесь  раздражения,  неприятия  и  стыда.  Да,  сегодня  я  нравлюсь  себе  больше,  чем  вчера.

Потому,  что,  наконец,  пришёл  к  себе…  Вписался,  как  говорят  чрезмерно  красноречивые  экскурсоводы,  в  контуры,  начертанные  твёрдой  рукой  судьбы.

Чувствую  в  них  довольно  комфортно,  уверенно  и  свободно…  Как  в  мягком  кресле,  идеально  соответствующем  моей  фигуре…  Удовлетворённо  поглядываю  на  автопортрет,  лишённый  чего-то  чужого  и  дополненный  чем-то  моим…  Под  «чем-то»  подразумеваю  не  появившиеся  залысины,  не  округлившийся  животик,  не  лишние  килограммы…,  а  нечто  такое,  что  нельзя  потрогать,  почесать,  взвесить…  И  что  отдалённо  напоминает  радость  возвращения  в  свой  мир  после  долгого  и  утомительного  путешествия.

Сижу  в  кресле  и  наслаждаюсь  иллюзией  притормозившего  времени,  которое  словно  сжалилось  надо  мной  и  перестало  толкать  меня  в  спину,  выгоняя  за  порог  и  приближая  к  очередной  ложной  цели…  Нет  больше  целей…  Нет  желания  путешествий…  Благо,  что  всё  меня  интересующее  находится  рядом…  В  соседних  залах,  куда  я  иногда  захаживаю,  чтобы  вновь  услышать  милый  сердцу  скрип  паркета,  посидеть  в  таких  же  мягких  и  удобных  креслах  и  ещё  раз  вглядеться  в  знакомые  декорации,  пейзажи,  панорамы…  в  надежде  найти  там  нечто  важное,  ранее  незамеченное…

И  с  удовольствием  поработать  над  сюжетами.  Проявить  непроявленные…  Отреставрировать  пострадавшие…  Завершить  прерванные…  Реанимировать  умершие…  Красиво  оформить  их,  пополнив  тем  самым  музейный  фонд  новыми  забавными  экспонатами  на  радость  отечественной  и  зарубежной  публике.

Либо  всерьёз  заняться  малозаметной  и  скучной  реальностью…  Вывести  её  из  тени,  ярко  осветить  и  выставить  на  всеобщее  обозрение  в  каком-нибудь  популярном  зале.

Хотя,  признаюсь,  выдумывать,  сидя  в  кресле,  мне  всё  же  приятнее,  нежели,  кряхтя  и  потея,  передвигать  пыльные  декорации  и  неуклюжие  тяжёлые  экспонаты…  Даже,  если  некоторые,  так  называемые  жизненные  истории  выглядят  неправдоподобными  и  сказочными…

Как,  например,  история  моего  друга  детства,  занявшая  весьма  обширное  пространство  между  тесной  квартиркой  его  родителей,  в  которой  мы  когда-то  мастерили  картонно-пластилиновые  макеты  городов…,  и  роскошным  дворцом,  где  он  сегодня  обитает…  Или  музеем…  А  ещё  точнее,  музеем  во  дворце.

Чтобы  достойно  описать  его  тернистый  путь  в  олигархи,  необходимо  иметь  некоторые  представления  об  экономике,  политике,  бизнесе…  Чего  я,  к  счастью  не  имею,  а  посему  никогда  не  буду  ни  проворным  экскурсоводом,  ни  усидчивым  архивистом,  навсегда  оставаясь  скромным  и  незаметным  смотрителем,  вернее,  созерцателем…

Нисколько  не  сомневаюсь,  что  правдивую  повесть  о  моём   друге  однажды  непременно  напишет  какой-нибудь  дотошный  документалист…  Подробно,  в  деталях,  с  обязательным  акцентом  на  том,  что  на  своём  многотрудном  и  компромиссном  пути  мой  друг  сумел-таки  остаться  человеком.

А  многие  так  и  не  смогли.  Не  потому,  что  плохие.  А  потому,  что  ограниченные  и  слишком  доверчивые.

В  результате  малоподвижности  их  мыслей  и  детского  простодушия  они  со  временем  одеревенели,  обзавелись  множеством  верёвочек…  И  превратились  в  марионеток...  Безмозглых  болванчиков,  способных  на  любую  пакость.  Зал,  в  котором  вечерние  сквозняки  постукивают  их  костями  в  ритме  боевого  гопака,  хоть  и  находится  недалеко  от  моего,  но  я  туда  больше  ни  ногой…  Ибо,  хоть  смерти  и  нет,  всё  равно  страшно…  После  того,  как  холодным  зимним  днём  они  беспричинно  попытались  облить  меня  керосином  и  поджечь.

Глупцы.  Чем  костры  разводить,  лучше  бы  щели  законопатили.

Впрочем,  в  подобных  помещениях  проблема  не  столько  в  сквозняках,  сколько  в  неимении  созидательной  идеи…  В  отсутствии  того  незримого  духа,  который  призван  насытить  помещение  особой  атмосферой  и  превратить  его  в  музейный  зал.  Без  него  сарай  останется  сараем,  какие  бы  шедевры  мы  в  него  не  поместили…  Более  того,  если  в  ближайшее  время  позитивная  идея  не  вытеснит  из  него  губительную  пустоту,  он  распадётся,  оставив  после  себя  занозистую  кучу  дров.

Что  едва  не  случилось  с  Домом  Турбиных,  после  того,  как  революционно  настроенный  персонал  «украсил»  его  оранжевыми  ленточками,  а  воодушевлённые  этим  эстетическим  актом  вандалы  дополнили  бесовскую  картину,  облив  белой  краской  памятник  Мастеру.

Всё,  к  счастью,  обошлось.  Дом  выстоял.  Краску  смыли.  Музей  победил.  Я   даже  догадываюсь,  почему…

Он  по-прежнему  волнует  меня,  когда  я  прохожу  мимо  него,  спускаясь  с  Владимирской  горки  на  Подол…

В  тесном  сопровождении  множества  смыслов,  составляющих  некую  неведомую  нам  единую  идею,  благодаря  которой,  как  уверяют  некоторые  чрезмерно  красноречивые  экскурсоводы,  мы  ещё  существуем…   

    



 


Рецензии