Петля

Температура тела выше нуля.
С поводов спущена свора.
В воздух взлетают уборы.
Видно соринку в глазу другого.
Каждый кричит: «Держи вора!»
Не пользы ради — забавы для.

Температура тела возле нуля.
Луны мелькают в сознании.
В тысячный раз понижен в звании.
Проинструктирован делать обряд.

Температура тела ниже нуля.
Душит петля.


Василий сидел на табурете посредине комнаты, уставившись глазами в пол. В руке его дымилась сигарета, под потолком на крюке, на котором когда-то была люстра, висел длинный отцовский ремень, связанный снизу в петлю. Слабый сумеречный свет пробивался через оклеенное газетами грязное стекло. Свет совсем терялся на выцветших обоях, на обшарпанных письменном столе и гардеробе, на запылённом паркете; лишь на лакированной нижней деке виолончели он играл сам с собой. Василий затянулся, выдохнул, сбросил пепел, втянул остатки табака ещё раз и отправил окурок тлеть на пол к десяткам собратьев. Василий сунул руку в карман брюк, достал оттуда пачку, открыл — осталась одна сигарета. Он вынул её, смял пустую пачку, из другого кармана достал коробок спичек, чиркнул одной, закурил. Он посмотрел на висящий ремень, пустил струю дыма, поднялся и забродил по комнате. Василий подошёл к окну и открыл одну створку рамы. Увядающие закатные лучи еле подсвечивали серые тучи, похожие на скомканные пылинки. На пешеходных аллеях спального района разгорались фонари. Ветра почти не было. Последняя сигарета истлела. Василий затушил окурок и бросил вниз. Со звоном захлопнув окно, он подошёл к табурету и встал на него. Петля была узковата, и ему пришлось немного поднять пряжку вверх по ремню. Василий продел голову в петлю и затянул. В комнате стало темнеть. Чтобы повернуться к окну, он стал переступать на табурете ногами. Василий неосторожно ступил на один угол, и табурет опрокинулся. Василий схватился руками за впившуюся в шею кожаную петлю, беспорядочно размахивал ногами и тщетно пытался глотнуть воздуха. В глазах потемнело.

       Когда судорожные движения тела стали ослабевать, ремень лопнул, и Василий грохнулся на пол, ударившись спиной об опрокинутый табурет. Воздух обжёг лёгкие. Вперившись глазами в потолок, Василий со стоном дышал. Дрожащими пальцами он расслабил удавку. Стало легко, как будто он лежал на скалистом берегу около волнующегося океана, а не в запылённой, тесной, тёмной комнатушке. Будто бы не было огромного и равнодушного мира, скукоженных и безобразных человеческих душ, бессмысленно тянущих груз существования. Не было пороков и страстей, испепеляющих каждого убережённого от духовного ничтожества. Не было поразившей практически саму суть жизни лжи.
 
Василий перевалился на бок, приподнялся на локте, открыл ящик комода, где лежало всякое барахло, нашарил свечку; держась за комод, он встал, зажёг свечу и воткнул её в подсвечник. В зеркале, висевшем над комодом, появился безумного вида мужчина лет тридцати, с взъерошенными волосами, воспалёнными глазами и недельной щетиной. Он долго всматривался в себя, до тех пор, пока его голова не загудела от вороха наперебой бьющих в сознание мыслей. Василий схватился руками за голову и осел до пола. Наконец все мысли спаялись в одну — ту самую, которую он пытался осуществить несколько минут назад. Василий дёрнул остававшуюся на шее часть ремешка и со злостью швырнул её в другой угол комнаты; глянул на наручные часы — была половина десятого.

Отвёрнутая от мира старая виолончель покоилась в углу, отзываясь гулом, страдая вместе со своим хозяином. Василий вспомнил о ней и о завтрашнем концерте. Сев на тот же табурет, он выдвинул шпиль и воткнул его в ямку в паркете. Смычок поочерёдно проскользнул по всем струнам — строй держался железно. Инструмент запел. Робко, как бы прислушиваясь к себе самой, виолончель прошептала некое слово, долго тяготившее её душу. Потом, всё более смелея, она перешла на говор вполголоса, а потом и на полный голос. Потеряв последнюю толику неуверенности, набрав полную грудь воздуха, виолончель раскрылась, обнажила свою неимоверной широты душу. Она словно стояла на берегу океана, который прислушивался к каждому её слову: менял цвет, стихал, снова вздымался, нагонял и рассеивал тучи, грохотал и метал молнии. Она стала отрываться от скалистого берега, грубая холщовая роба поднимала её вверх, как парус. Крупные капли били по её лицу, ветер неистовыми порывами пытался низвергнуть её. Густые тучи она прошла так, как игла кожевенника пронзает материю. Поднявшись на невероятную высоту, она встретила сонм звёзд; свет каждой был проводником к другим, казалось, лучшим мирам. Она остановилась.
 
Василий открыл глаза и поднял голову, услышав, как отчаянно колошматят в дверь.
 - Василь Константиныч! Первый час ужо! А вы всё занимаетесь! - Любовь Петровна была способна поднять своим голосом мёртвых из могил.
Василий положил виолончель на пол и сам рухнул на кровать.


Рано взошедшее майское солнце разбудило его. Он обнаружил себя лежащим на кровати в штанах, в майке и в тапках. Горевшая всю ночь свеча расплылась по подсвечнику. По коридору уже бродили соседи, занятые утренними заботами. Мальчуган лет четырёх катался на деревянной лошадке, то и дело норовя попасть под чьи-нибудь ноги.
 - Доброе утро, Вовка!
 - Доблое утло, дядя Вася!
На кухне суетились женщины, гремя посудой и о чём-то разговаривая. Как только Василий зашёл на кухню, они сейчас же замолкли.
 - Доброе утро, барышни!
 - Доброе, доброе, Василий Константиныч.
 - Какую кашу варите?
 - Да уже всё, закончили. - ответила одна.
 - Манку, - сказала другая, и обе вышли в коридор, тут же продолжив шёпотом болтать.
Василий открыл холодильник и вынул оттуда коробку яиц. Разбив пять штук на сковороду и посыпав солью, он присел на краешек стола. Было о чём задуматься.
Яичница получилась так себе, но дотерпеть до обеда сойдёт.
Переодевшись в костюм, Василий зачехлил инструмент и вышел из комнаты, не заперев её.

Юное весеннее солнце висело над домами, внешне отличимыми разве что по сохнущей на балконах одежде. Почки на тополях пухли и распускались; на ветвях ивового куста копошились воробьи, которые замолкали, если к ним приближались люди. Дорога до училища вела через пешеходный мост. Над рекой гулял ветерок, и на его дыхании парили чайки.
Занятия проходили скомкано, без энтузиазма, и пару раз даже пришлось отпустить учеников, так ничего и не добившись.
День тянулся неимоверно долго. В обеденный перерыв Василий в который раз не пошёл в училищную столовую. В полседьмого он отпустил последнего студента; было время разок прорепетировать.

Концертный зал медленно заполнялся людьми. На своих артистов никогда не было аншлага, но в этот раз после третьего звонка не набралось и половины зала. На сцену вышла ведущая — пожилая, но энергичная дама, и с увлечением стала рассказывать о композиторе, об эпохе, вызвавшей к жизни подобную музыку. Она объявила сочинение, оркестр, дирижёра и, наконец, солиста. Сидевший на сцене оркестр встал, и под вялые аплодисменты явились двое мужчин во фраках. Василий поклонился, сел, слегка защипнул по очереди все струны и кивнул дирижёру, что готов.

Оркестр рявкнул. Поначалу редкие взрывы медных и ударных медленно превращались в железную поступь. Виолончель взвыла. Неожиданно она осталась одна, окружённая безмолвием. Она всхлипывала, стонала, ныла, переживая услышанное, заходилась плачем. Иногда, снова пугаемая фантомом прошедшего, она вскрикивала, давила в себе крик, тяжело дышала. Она замолкла; в повисшей тишине зашелестели души таких же обречённых. Они явились, держа в руках по маленькому светочу каждый; приближаясь, их монодийное пение усиливалось. Виолончель стала петь вместе с ними. Как неотличимые друг от друга волны под ветром собираются в одну гигантскую, так и их голоса слились в один исполинский глас. Вдали что-то глухо стукнуло. Железный шаг неумолимо сокращал дистанцию. Одним ударом своего стального сапога он поверг в хаос массу душ, некогда бывшую монолитной.

Василий вздохнул; предстояла долгая бессильная каденция. Его взгляд, случайно брошенный в зал, вперился в лицо девушки, сидящей во втором ряду. Дирижёр наклонился к солисту и шепнул ему. Василий немного пришёл в себя и затянул растворённую во времени мелодию, не отрывая глаз от девушки. Она сосредоточенно и тревожно смотрела на виолончелиста. Сидевшая рядом подруга взяла её за рукав и что-то нервно пробормотала сквозь зубы. Та повернулась к ней, прошептала одно слово; подруга ответила кивком, и обе стали осторожно выходить из зала. Когда за ними закрылась дверь, музыка остановилась. Затянувшаяся пауза заставила дирижёра наклониться к солисту ещё раз. Василий поднял глаза на него и заиграл трель. В оставшемся разделе произведения он был почти безучастен. Лишённая смысла финальная нота глупо оборвалась; солист быстро откланялся и сбежал со сцены.

Вернувшись в кабинет, Василий положил инструмент в чехол, не застегнув его, и спешно покинул училище. Он пошёл к реке.
Уже темнело. По небу ползли налитые ртутью облака. Василий стоял на берегу реки, поросшем мелкой травой. Закурил. Он смотрел на противоположную сторону, где много лет разваливалась обезглавленная церковь. Пролаяла собака. Сильное течение размазывало отражения. Один из фонарей то разгорался, ослепляя редких прохожих, то гас, погружая пространство вокруг в сумрак. Бычок булькнул по воде. Василий добрёл до моста, где блестели потёртые замочки, навсегда заключённые на парапете; ключи от них покоились на дне реки.

На вахте общежития ему сказали, что к нему пришёл какой-то молодой человек  лет двадцати пяти. Василий вошёл в незапертую комнату, чиркнул спичкой.
 - Василий Константинович! - С кровати поднялась фигура; молодой человек оказался на голову выше Василия.
 - Да, а вы кто?
 - Брат Алёны. - Лицо Василия вспыхнуло охрой. - Я прошу вас, чтобы вы оставили в покое мою сестру, иначе сильно пожалеете. - Юноша стоял, скрестив руки за спиной.
 - Позвольте я зажгу свечу, - дрожащий голос выдавал обуревавшие Василия волнение, возникшее из-за разговора об Алёне, и страх перед этим явно угрожающим человеком.
 - По-хорошему прошу, по-хорошему.
 - Я не знаю, что вам ответить. Клянусь, что я и пальцем её не трогал...
 - Вы мешаете ей учиться, - в его голосе появилась особая твёрдость. - Вы мешаете ей жить, ей страшно появляться в училище — все только и говорят о том, как вы на неё смотрите и ходите за ней, когда она возвращается домой!
 - Я... - Василий сел на кровать.
 - Ещё раз говорю: оставьте её! - Гость наклонился к Василию, с силой шепнул на ухо: «Я тебе рёбра переломаю!» - и вышел вон, растолкав стоящих в дверях соседей.
Василий закрыл лицо руками.
 
Соседи нехотя разошлись по своим делам. Никто даже не удосужился прикрыть дверь. Руки Василия на автомате вынули сигарету, ноги подняли тело и подошли к комоду, чтобы голова могла поджечь табак от свечи и затянуться. Хлынувший в лёгкие дым расслабил нервы, и волна паники сходила. Василий закашлял. Выкуривать по пачке в день явно не полезно. У него закололо в груди и он, захлопнув дверь, задув свечу и затушив сигарету, лёг на кровать.
 
Сон не шёл. То и дело накатывали приступы кашля. Василий переворачивался с боку на бок, с бока на спину, ложился на живот, взбивал подушку, поправлял сморщившуюся простыню. Уличный фонарь косо подсвечивал край потолка над окном. Василий сжал рукой подушку, призывая сон. Она совсем не держала форму и норовила расползтись как можно шире и тоньше. Пальцы сдавили комок пуха; растерев его, они защипнули наперник с наволочкой; край наволочки был почти не ощущаем. То же стало и с пальцами. Большой и средний сжали указательный, но он был столь же тонок. Одна рука взялась за другую; обнимая друг друга попеременно, они чувствовали друг друга безобъёмными — они растекались, как вода. В охваченной пальцами ноге вдруг не ощутилось пустоты; ощупывая её, руки убедились  в её полновесности. Бедро даже показалось чересчур толстым; оно расширялось, надувалось, грозя лопнуть. Пальцы рук тоже стали пухнуть; запястье уже невозможно было охватить. Край наволочки теперь был бортом резиновой лодки. Руки сжали раздутую до размеров аэростата голову.
 
Из коридора пролился свет; к кровати подошёл чей-то силуэт, наклонился; сверкнули золотые зубы; силуэт вышел и тут же вернулся; лицо Василия вдруг стало мокрым, а в уши прорезался крик:
 - Василий Константиныч!! Что с вами?!
Василия отпустило. Он узнал Любовь Петровну. Он сел и, тяжело дыша и кашляя, стал приходить в себя.
 - Надо ж скорую вызвать! А то вы как с того света воротились! - забеспокоилась она.
 - Не надо, не надо, прошу вас. - Василий прижал руку к груди. - Не надо скорую.
 - Ну хоть воды-то принести?
 - Давайте...
Женщина сбегала набрать в стакан воды; Василий залпом осушил его.
 - Спасибо, Любовь Петровна. Всё в порядке.
Она вышла. На часах была четверть третьего.

Промучавшись до утра, Василий встал; желая закурить, он нашёл сигаретную пачку пустой. По коридору сновали жильцы. Снаружи окна по жестяному листу бил дождь. Василий открыл одну створку оконной рамы, вытянул руку — вода приятно разбивалась о ладонь. Мокрой рукой Василий обтёр лицо.

Тихо постучавшись и не желая излишне беспокоить жильца, Любовь Петровна протиснулась в комнату.
 - Василий Константиныч!
 - Да, доброе утро.
 - Я не стала ночью-то, как разбудила вас, всего рассказывать-то. Как вы стонали ночью, как стонали-то! Будто резали кто вас! Я сначала-то думала, что вы, это, снова играете на своей виолончели, и хотела уже рассердиться, а когда подошла к двери — это вы так жутко стонете! Вошла и вижу: вы на своей кровати корчитесь, голову руками держите и воете. Я сразу побежала за водой.
 - Спасибо вам большое, Любовь Петровна. Вы спасли меня от кошмара. Простите, что напугал вас. - Возникла пауза; женщина осматривала комнату.
 - У вас здесь очень грязно.
 - Я сегодня же уберусь.
 - Ладно, заходите за веником и совком. - Она вышла, аккуратно прикрыв дверь.

Позавтракав и приодевшись, Василий выдвинулся на работу. Училищная вахтёрша вместо того, чтобы привычно дать ключ от кабинета, сказала, что «директор просил вас зайти к нему». Секретарь встретила Василия косым взглядом, но тут же велела заходить.
 - А, Василий Константинович! Пожалуйста, присаживайтесь. - Подождав, пока преподаватель сядет, директор, понизив тон, продолжил. - Знаете, Василий Константинович, на вас приходят жалобы. Месяц назад мне тут шепнули сплетню, - он взял карандаш и стал им вертеть, - которой я, как и любой здравомыслящий человек, не поверил; потом мне уже прямо об этом сказали, и я лично кое-кого расспросил, но решил не придавать словам большого значения — мало ли что ей показалось? А уж после того, как ко мне на серьёзный разговор пришёл родитель, я обратился к завотделу, попросил его поговорить с вами, да и, может, оговорили вас. Не знаю была ли беседа, но вчера я был на вашем... кхм... концерте и впечатления унёс, простите, не самое лучшее. И где-то в двенадцатом часу мне домой позвонили сверху, что, знаете ли, неприятно. - Директор налил себе воды из графина и сделал глоток. - Так вот, работник вы хороший, молодой, энергичный, прекрасный музыкант к тому же, но, сами понимаете, нашему училищу скандалы не нужны. Тут и я могу пострадать: мне скажут «что это у вас трудовая дисциплина хромает, Леонид Измайлович?» Мне что, с вами воспитательную работу проводить?! - Он посмотрел в окно. - Так что забирайте инструмент, если он ваш, зарплату за эти... эмм... восемь дней вам выдадут...
 - Леонид Измайлович... Признаю, оступился. Но слухи всё преувеличивают! Да, я не женат, но это не значит, что ученицы могут быть для меня кем-то ещё!
 - Вот вам бумага, вот перо — пишите заявление по собственному желанию. Я звонил в Четвёртую музыкальную школу — там готовы вас принять, хотя бы временно.
 - Почему я должен это делать?!
 - Послушайте, дорогой вы мой, - тут он заговорил почти шёпотом. - Вы думаете, вам дадут здесь спокойно жить? Может быть, коллеги вам ничего не говорят, но большинство из них настроены крайне враждебно. На следующем же собрании коллектива могут поставить вопрос, сами знаете о чём. Может быть, лучше при всех, под гневными взглядами ваших бывших коллег и друзей? Или здесь, тихо, только в моём присутствии. Ну, выбирайте.

        Василий, выйдя от секретаря и держа папку документов, выпросил на вахте ключ; придя в кабинет, он скидал в карман чехла папку, ноты и прочее мелкое, накопленное за несколько лет добро. Цветы на подоконнике, пульты, методические пособия, чернильница с пером — всё это в который раз перейдёт следующему хозяину класса. Вероятно, тоже виолончелисту.

Направляясь к выходу из училища, Василий встретил нескольких коллег-педагогов. Они, как один, здоровались сухо и отводили глаза, пока ещё не зная об уходе Василия. Только вахтёрша, приняв ключ, спросила: «Уходите насовсем?» В ответ мужчина выдавил из себя «да» и ушёл.

День стоял хмурый. С позавчерашнего вечера невесть откуда наползшие тучи и не думали уходить. Едва шелестели стоящие вдоль дорожки клёны. Подавали голос утки, плескавшиеся в заводи. Стоя на берегу, Василий выкуривал сигареты одну за другой. Он заходился кашлем, то и дело оглядывался назад, на набережную, по которой многие добирались до училища. Вдруг он взбежал по склону, продравшись сквозь кусты, выскочил на дорогу и схватил за плечи шедшую с подругой девушку. Обе вскрикнули, схваченная стала вырываться из рук мужчины. Василий от испуга сам выпустил девушку, впал в краткое исступление, после чего ускоренным шагом направился к общежитию.

Его, стремглав проскочившего мимо вахты, на лестнице окликнула Любовь Петровна: «Василь Константиныч, Василь Константиныч! - Он не остановился ни на секунду. - Мне звонили из училища, сказали, - он сбавил ход так, что женщина почти догнала его, - сказали, что вы уволились. Раз у вас оплачено до конца месяца, живите пока, но в июне-то вы должны съехать. Слышите меня? Василь Конста...» - он захлопнул дверь прямо перед носом Любови Петровны.
 
Не обращая внимания на её возгласы, Василий лёг на кровать и провалялся, иногда забываясь мучительной дрёмой, до вечера, пока к соседям не заявились шумные гости. Громко басил мужской голос, голос его спутницы же был тембрально противен. Завели проигрыватель. Несколько раз звякнув бокалами, принялись танцевать. Изнурённый Василий сел на табурет, воткнул шпиль в паркет, и виолончель, поскрипывая, запела. Тягучая мелодия вилась, словно расплываясь и растворяясь в космическом пространстве. В запертую дверь постучали и попытались открыть. От былой нежности и чуткости смычок медленно переходил к яркой экспрессии. Из-за яростного нажима на струны строй стал ползти, фальшь увеличивалась. Музыку у соседей сделали громче. Вскоре вновь раздался стук в дверь вместе с возгласом «Василий Константинович!» Виолончель теряла в своём пении теплоту, она всё больше ныла, стонала, вопила. Танцы за стеной остановились, басовитый голос заорал; «Что за имбецил живёт у вас за стенкой?!» В этот момент лопнула струна; взвыв от боли, Василий взял инструмент за шейку и с размаху раздробил его о паркет.

Через какое-то время танцы возобновились; всё закончилось ближе к полуночи. Гости ушли, и этаж погрузился в привычную тишину.

В такой же тишине потянулись один за другим невыносимо одинаковые дни. Жильцы утопали в хозяйственных заботах; дети резвились, бегая и катаясь на лошадках по длинному коридору; на кухне без устали судачили и делились новостями.
Василия видели лишь однажды сбегающим по лестнице, обросшего и одичавшего.


Было прекрасное, безоблачное, одурманенное цветами летнее утро. Над рекой царила свежесть, реяли чайки. Люди по мосту спешили по делам. Появилась и Алёна в паре со статным молодым человеком. Она улыбалась, её светло-русые волосы были заплетены в косу. Усыпанное ромашками платье колебалось от лёгкого ветра. Болтая и смеясь, она прошла мимо сидящего по-турецки сгорбленного человека. Его загорелое, заросшее бородой и изуродованное шрамом лицо всё время смотрело на неё, пока обсаженная кустарником дорога не скрыла её небесный силуэт. Тогда руки этого человека повисли в воздухе так, словно бы левая ходила по грифу, прижимая пальцами струны, а правая держала конец смычка, извлекая из струн звуки. Человек пел.

2016