Как я там cлучайно оказался

А теперь я хочу рассказать о самом тридцать первом «элитарном»отделении, как я там «cлучайно» оказался.
После смерти отца в 1997 году оказался. Я остался с матерью-мачехой Майей Владимировной и с тремя квартирами в центре города… Еще были десятки килограмм коллекционных монет. Дело в том, что мы с отцом занимались то ли мелким, то ли средним бизнесом. Это была нумизматика. Раз в месяц ездили в Москву. Недалеко от станции метро Таганка есть два нумизматических  магазина.  В одном из них продавались советские, а затем российские коллекционные рубли. Скупали их оптом, везли в Днепр. Затем в Одессу, Крым, Ростов. Продавали, давали на реализацию. Доход был не супер большой, но стабильный.
Я очень люблю коллекционировать, но после смерти от рака отца, я на монеты не мог смотреть. Меня от них тошнило. Я их продавал за бесценок. Это была большая ошибка. Их надо было отдать родной сестре Вите на сохранение. Вернее, подарить ей половину коллекции. Но меня тогда это мало волновало. Самое главное было продать одну из трех квартир и в первую очередь купить жилье в Крыму своей родной матери Бубенцовой Галине Ефимовне, с которой отец развелся, когда мне было всего два года. Продажа одной из них, двухкомнатной в центре города, около парка Чкалова, давало возможность приобрести, как минимум, пять однокомнатных, как в Днепропетровске в отдельных районах, так и в Коктебеле, где я провел очень много сезонов. Я хотел родной матери сделать подарок, тайком от мачехи. Они друг друга ненавидели. Все из-за меня. Говорят, что трагедии мужчин – из-за любви. Так и есть. Но моя трагедия не из-за любви к одной из них, а за любовь ко мне обоих.
Вот тут-то на сцене и появилась женщина-убийца Елена Батура, дочь, вроде бы какого-то покойного адвоката. Тварь! Позорная тварь! Расчет оказался не совсем точен. Я ведь еще жив и кое-кто из моих друзей-сослуживцев живы тоже. Кое-кто кое-чем мне обязан.
Когда я решил продать эту двухкомнатную квартиру, то Лена вместе со своим мужем появилась у нас дома. Она, видите ли, когда-то помогла сделать удачный обмен жилплощади маме Майи Владимировны Анне Степановне (Это была еще одна наша квартира, вернее, ее часть, от которой мы отказались в пользу брата и сестры Майи Владимировны). Представившись знакомой нынешнего директора легкоатлетической школы олимпийского резерва Вознюка Валентина Феофановича, который им непонятно, как стал, когда моего отца, заслуженного тренера СССР и заслуженного преподавателя  Украины «убрали» на пенсию, она занялась поиском покупателя. Нашла его, и мы продали ее на четверть дешевле настоящей цены. Кто знаком с этими посредниками, знают, что они, как правило, берут проценты с двух сторон.
а)  с покупателя за «находку» дешевого жилья;
б) со стороны продавца, которому находят «дорогого» покупателя.
Продав жилье, я по наивности, без расписки, одолжил несколько тысяч долларов своим знакомым, которые нуждались в деньгах. Имена их не называю. Бог им судья. И дал мачехе Майе Владимировне больше десяти тысяч долларов на хранение, предупредив, чтобы не давать из этих денег мне ни копейки, пока не перестану пить, и никому ничего не одалживать. Мать пообещала мне все сделать, как я сказал. А я, глупец, ей поверил. Нельзя. Мы с ней разной крови и разных понятий. Духовных, душевных и человеческих.
Я поехал в Коктебель с одной знакомой сукой-воровкой и ее племянницей. Хотя мог ехать и один. Поехал, чтобы присмотреть жилье. Что ж, цены меня  порадовали: две с половиной тысячи долларов однокомнатная квартира. Значит, можно купить одну нам, одну матери, а на оставшиеся деньги издавать свои стихи и прозу, которая почему-то сразу покупается.
Возвращаюсь в Днепропетровск, прекращаю употреблять спиртное… Делаю паузу месяца на два, на три и, когда я уверен на все сто, что уже «не сорвусь», обращаюсь к Майе Владимировне за деньгами. Нужное жилье уже было найдено и тут я узнаю такое…
Оказывается, все деньги – до копейки – она одолжила этой аферистке-убийце Лене Батуре. Тайком от меня.
У Батуры был простой садистский расчет. Сын Майи Владимировны, то есть я, сопьется и сдохнет, а затем от горя умрет и Майя Владимировна. И деньги отдавать никому и не надо.
Расписка на десять тысяч долларов, заверенная нотариусом, есть, только… Только в ней нет адреса этой самой Лены и нет ни строчки, что она нам отдаст в случае не отдачи денег.
Майя Владимировна умерла от рака желудка прямо на моих руках. В прямом, а не переносном смысле. Мы были одни в квартире, и когда она лежала на диване, а я правой ладонью приподнимал ей голову, она и отошла в мир иной. Ее не было за что  не то, чтобы лечить, но и хоронить. Онкологические заболевания ( то есть рак) часто случаются в случае тяжелых переживаний и нервных заболеваний. А она ведь часто не спала ночью, что-то читала и вязала, только для меня: свитера, шапки, носки. Она меня очень любила. Даже, когда ей предлагали за хорошую оплату связать свитер кто-либо из моих состоятельных друзей, она отказывалась, говоря, что вяжет только для Миши. Сейчас она мне стала иногда сниться, пытаясь что-то посоветовать, а ведь раньше этого никогда не было.
У нас была одна традиция. Каждое утро (когда я не был в «психушке») я заваривал молотое кофе «Арабика» и приносил ей в ее комнату. Она это очень любила.
Извините за то, что я немного, как говорят, «ушел вперед» и повествую о том, что произошло со мной, когда я уже перестал быть «клиентом» Якова Семеновича Варшавского. Но сейчас лучше изложить именно это.
Одно время я не знал, что она больна раком, она это от меня скрывала. Пыталась забрать хоть часть денег у Лены Батуры (этой твари), да и у других должников. И тут (для меня это было полной неожиданностью) стали появляться у нас две жирные грязные свиньи в человеческом облике. Ее племянник по родной сестре Наташе, Владимир Викторович Малеев… Просто Вова и его жена Вита. Они проживали в частном грязном бараке, недалеко от стадиона «Днепр-Арена»: улица Бородиская, 51, кв. 22. Найти их несложно. Мне они были крайне неприятны. Сын отсидевшего наркомана Вити, от которого жена ушла к другому. Его жена – полоумная (в этом я убедился чуть позже). Жирная вонючая ****ь, которая лично мне рассказывала о своих любовниках и двоих из них демонстрировала.
У нее были сын и дочка от первого мужа и еще один ребенок (сын) от Вовки.
Майя Владимировна несколько раз на сезон (когда жив еще был Витя) отдавала им нашу дачу в Таромском, а затем им ее подарила. Противно. Ведь многое на этой даче я написал. Все стихотворения в день годовщины смерти Марины Цветаевой (они датированы 31 августа) и многое другое.
Интересно, что на этих днях произошел настоящий мистический случай. Сейчас вкратце его расскажу.
Приезжаю с Крыма, пишу небольшую поэму, которую назвал «Чушь собачья».
И тут 31-го августа меня «пробивает». Пишу в ее ритме. В ритме Цветаевой. Работаю допоздна. Засыпаю. Утром, выйдя на порог, вижу легкий дым с чердака. Лезу по лестнице, открываю дверцу, а там как полыхнет! Дача сгорела минут за сорок. Ночью, оказывается, загорелась электропроводка! Перекрытие у нас было деревянное. Дача небольшая (в две комнаты и мансарда) – больше и не надо. Просто место хорошее. В двухстах метрах – озеро, чуть дальше – еще одно. Так вот, потолок мог за ночь сгореть и на меня обрушиться. Я бы запросто угорел. Но этого не произошло. Мне говорили, что это был какой-то знак свыше. Значит, русские боги меня хранят, значит, я кому-то нужен.
Возвращаюсь к этим Малеевым. Зачем они к нам стали ездить? Зачем? Делать Майе Владимировне укол морфия на ночь, когда начались уже метастазы? Так их делает наша соседка-медсестра, мамина подруга. В крайнем случае я могу сделать сам.
Майя Владимировна перед смертью говорила мне, что завещание она оставила под диваном, на котором она умирала и чтобы я после ее смерти сразу позвонил этим двум свиньям Малеевым. Они помогут с похоронами. Я ей это пообещал, а зря. Завещание они сразу забрали, как и документы на гараж, который отец во дворе построил на свои деньги. Мы его просто сдавали под складское помещение. Мать умерла в муках. Ее по-нищему похоронили. Я с трудом забрал у Малеевых свой паспорт. Завещания я не видел. Видел мой двоюродный брат Сережа Бережной. Но ведь, чтобы его оспаривать в полугодичный срок, надо с ним ознакомиться. Так ведь?
С отчаянья после похорон я забухал. Я был никому не нужен. Ведь кто-то из моих многочисленных «друзей» был обязан просто находиться со мной в этой квартире смерти. Как минимум, сорок дней. Но никого не было. Тут эти свиньи совершают первое преступление. Они вызывают скорую помощь. Скорее всего, дают взятку врачу и меня, без моего письменного разрешения, отвозят на Игрень, а заодно и паспорт. Эта Хохляндия полна беззакония! Держат меня на психушке месяц. Затем забирают и заявляют, что паспорт свой я потерял. У них моя пенсионная карточка «УкрСиббанка». Я не могу без паспорта оспорить завещание. Да и без несчастных ста долларов подать в суд.
Это их второе преступление.
Квартиру, которую получил мой покойный отец, Юрий Михайлович, сдают своим знакомым, не платя мне ни копейки.
У них – расписка, заверенная нотариусом, от Лены Батуры, что она одалживала десять тысяч долларов. Это ведь еще одно преступление. Сума долгового обязательства велика.
Я спокойно мог бы продать этот «подмоченный вексель», какой-либо фирме, которые дают объявления в местных газетах.
Логично думать, что я трус. Но это далеко не так. Я сержант внутренних войск, командир спецотделения. Нас учили убивать.  Так почему же я их не «замочил»? Почему?
Ведь в наше время это делается легко и просто.
Меня УДЕРЖИВАЛО НА ЦЕПИ ТО, ЧТО Я РАСШИФРОВАЛ ОДНУ КРИПТОГРАММУ ОСТРОВА ОУК, который находится в Канаде. Я знаю с точностью до метра нахождение тайника, в котором находится чаша Грааля, судя по всему, вывезенная из Англии мормонами. Ее еще называют чашей Иосифа Аримифейского.
А если бы я тогда зарезал этих двух жирных свиней по фамилии Малеевы и мне дали бы срок, то кто бы тогда этот материал опубликовал? Кто?
Сейчас, сейчас, когда рекламный трюк с привлечением читателя сработал, то можно спокойно сообщать имена и адреса этих нелюдей. Они, на мой взгляд, не должны жить в обществе. Под рекламным трюком я имел ввиду стихи и прозу. Сейчас нет смысла читать мои стихи. Читайте об острове ОУК. Одна моя хорошая знакомая, которая набирает текст, может что-то подкорректировать и добавить. Я ей это разрешил.
А так… Кем был я в армии, знают мои сослуживцы. В частности Юра Иванский, который «волей случая» живет на одной улице с должницей Леной Батурой.
Мы с ним до армии занимались каратэ по школе «киокошенкай» у Лени Казанцева. Служили в одном полку в городе Запорожье. Оба были секретарями первичной комсомольской организации.
Секретаря ведь не садят в дисбат. Это ведь позор для комсомола. Ну в армии из секретарей меня выгнали за недостойное поведение, позорящее просто комсомольца, но не посадили.
Даже в день моего «дембеля» (1982 г) у командира части решался вопрос, что делать со мной: садить, на дурочку или домой. Выбрали третье: и я вне партии вместе с другими девятью сослуживцами был отправлен домой.
Интересно, да… Я такой сержант, про которого несколько лет в моей роте ходили легенды, и тут на дембель вне партии вместе с отличниками боевой и политической.
А Юрка Иванский считал, что «муфлонов» надо просто отстреливать. Судиться с ними бесполезно. Сколотил группировку, немногочисленную и начал.
Была такая статья «Оборотни в погонах». Официально доказаны то ли три, то ли четыре убийства. В том числе со снайперки новоиспеченного директора «Озерки» (самого крупного базара Украины, который находится вдоль улицы, на которой я когда-то жил, улицы Боброва). А то ведь эти жирные свиньи Малеевы, когда узнали, что я сбежал с интерната осенью 2012 года, спешно развелись, что ли, и продали отцову квартиру на Боброва, 30, кВ. 6. А там ведь были многочисленные фотоальбомы.  Надеюсь, что их не выбросили в мусорный бак. Если они это сделали – зря – это плевок в лицо не только мне, но и его воспитанникам ДЮСШОР №3, которая ежегодно дает около двадцати спортсменов в сборную Украины.

Я, Дмитрий Михайлович Гноевой, учившийся в университете нашего города на филфаке (иностранные языки), владеющий английским, немецким, немного шведским и итальянским языками, по обмену опытом от комитета молодежных организаций ездил в 1989 году осенью в ФРГ. Проживал там в одной немецкой семье в маленьком городке Хейзэнштамме. Подтверждаю, что все, изложенное Позняковым М.Ю., об острове ОУК, чистая правда. Я сам читал этот материал и эти журналы. Он даже обещал мне, что при издании материала, я его буду переводить на английский и немецкий. Вероятность того, что его теория – цепь случайных совпадений – крайне мала.  Микроскопична.  Что именно находится в золотой камере – неизвестно. Но эти ценности туда были внесены, но не вынесены. Как их оттуда достать?  Да просто. На месте нахождения золотой камеры вырыть шахту и извлечь. На мои слова: ты самый богатый человек в мире – он разумно ответил:  «Там, где большие деньги, там смерть. Я не сумасшедший» И в  качестве примера привел первое стихотворение германского футарка руны Феху. «Золото в роду – быть раздору. Волк подрастает в лесах». Мне будет достаточно издания одного журнала, посвященного этому острову, а тиражи, по моему мнению, будут десятки, а то и стомиллионные. И еще о Познякове лично от меня. У него характер нордический, стойкий, и он ничего не боится. Его дважды избивали, ломая ребра, есть рентгеновские снимки. Последний раз, когда это произошло, то на вопрос, почему не наказаны те, кто это сделал, медперсонал ему ответил, что это он сам упал и поломал себе ребра. Хотя, когда человек падает, он падает на руку. В присутствии многих больных его избивал санитар и два санитарских холуя. Дело было зимой. Он лежал, а били его сапогами. Он говорит, что заявлять никуда не будет. Рассчитаться с ними – это его личное дело. Хотя юридически санитар должен быть уволен с работы и привлечен к уголовной ответственности за групповое избиение гражданина Украины. А избивавшие его качки – холуи должны из интерната быть направлены на Игрень в судебное отделение и там сидеть за нанесение побоев средней тяжести. Тут беспредел. Мне тоже досталось. У меня тоже были поломаны ребра.  Я хотел выйти покурить, а меня санитар ударом кулака уложил на пол и начал избивать ногами. Поломанное ребро долго срасталось и болело, я по ночам не мог спать от боли и кричал, когда двигался. Никакой медицинской помощи мне не было оказано.

А в интернат я был направлен без моего письменного заявления – по прихоти моего отца Гноевого Михаила Андреевича и врача-психиатра Черновола Владимира Петровича. А до этого я работал переводчиком в торгово-промышленной палате Днепропетровска и зарабатывал достаточно денег, чтобы содержать себя и свою семью. Мой брат, Гноевой Ярослав Михайлович, проживающий в городе Краснополье, улица Жемчужная, 14-а, имеющий свою семью – жену Зинаиду и двух детей. Когда умер от рака наш отец Гноевой Михаил Андреевич, он не приехал ко мне, чтобы забрать меня на похороны. Он не сообщил число, когда умер отец. Он умер в 2013 году, зимой. Позняков говорит, что раз не приехал, то чтобы что-то скрыть. Я думаю, что завещание на квартиру было составлено на меня. Квартира трехкомнатная с балконом и лоджией, находится по адресу: г. Днепропетровск, Запорожское шоссе, дом 19, квартира 101. Район первого Тополя. По телефону мне брат сказал, что отец оставил нам двоим эту квартиру. Квартиру эту он сдает. Раз так, то почему половину суммы не переводит мне почтовым переводом? Ведь пенсия у меня всего 250 гривен. Ее не хватает даже на сигареты, не то, чтобы на чай. Я бы очень хотел сделать размен этой квартиры на две однокомнатные. Надо сказать, что в Днепропетровске я не был 9 лет, хотя каждому больному положен раз в год двухмесячный отпуск. На этом заканчиваю. Простите за неточность изложения.

Я немного отошел от темы…  Хотелось рассказать, как я очутился в 31 отделении. После очередной пьянки, а я тогда не знал, что спиртное уничтожает клетки головного мозга и когда ты утром писаешь, то писаешь своими мозгами. Это сейчас, когда я был в двухгодичной самоволке, то стал членом Международного кораллового клуба «Корал Маин». И теперь я хорошо знаю, как я себя уничтожал. Так вот, будучи без средств, эта легендарная тварь Лена Батура изредка, скажем, раз в полгода, отдавала сотню, от силы, две долларов в счет своего огромного долга.
Майя Владимировна впервые вызвала «скорую» и меня насильно впихнули туда санитары. Понятно было, что меня везут на психушку. Ни за что. У меня ведь не было никакой «белой горячки».
Что получается, если у нас, на Украине пьет полстраны и нет вытрезвителей, то половину страны везти в больницы, а другая половина будет за них работать и охранять. А можно и по вахтам из десяти миллионов пьющих пять миллионов на сезон на дурочку, а другая работает, а затем происходит натуробмен, «дураки» работают, а работающие за символические копейки пять миллионов в психушки. Так круглогодично.
Как в армии пост круглосуточный двухсменный. Майя Владимировна едет в скорой вместе со мной, и молчит. Я ору! Возмущению нет предела, из-за этой суки я пью, а меня за это в дурдом и там будут закалывать, делать «овощ».
Ведь есть такое выражение: «C кем поведешься, от того и наберешься». А там большинство конченной «наркоты» и «даунов».
Меня привозят. Я заявляю, что никуда не пойду. Никуда… Я не хочу туда идти. Тогда «качик»-санитар бесцеремонно хватает меня за плечи, разворачивает и получает от меня хороший правый боковой в свою дебильную челюсть.
Заметьте, я был прав. Я гражданин проклятой Хохляндии, где проклятое беззаконие, первым не применял силу. Меня к этому вынудили. А я места лишения свободы ненавижу и ненавижу всех, кто работает в этих местах.
О том, что было со мной в первом отделении, можно только догадываться. Три недели в палате под наблюдением, из которой выход запрещен. В палате – человек пятнадцать. Койки стоят плотно одна к другой. Как и чем меня только не кололи! Твари! И тварь покойная Майя Владимировна! Где сейчас ее душа? Где? В аду, или в новой инкарнации с ней сейчас происходит то, что происходило со мной тогда? Прошу, русские боги, простить меня за гнев. Ведь только что перед моими глазами мелькнула картинка, как после смерти папы, она маленькая, сморщенная сидит на стульчике и кушает с трудом маленький банан, которые я покупал постоянно, когда были деньги. Она их так любила. Любила бананы, творог и молотый кофе. Сейчас пишу в тетрадку и плачу и не стыжусь этого. А чего стыдиться? Ведь в одной из моих любимых песен есть такие строки:
И часто плачем мы невольно,
Когда дожди стучат в окно,
Не потому, что сердцу больно,
А потому, что есть оно.
Пусть ее душа меня простит за то, что один раз я очень сильно ее ударил, когда после очередной «командировки» в дурдом я выпил, чтобы сжечь действие этой проклятой химии, которой меня пичкали: галоперидол, матемдепи, трифтазин, азелиптин. Хотя все естественно. Родная, любящая мать перед тем, как положить ребенка на длительный срок в больницу, сама там полежит несколько дней, чтобы знать, как себя будет чувствовать ее чадо.
А только потом примет решение. Но Майя Владимировна мне была не родная. Вспоминаю, что будучи даже мачехой, она во времена застоя каждый день, экономя на обедах, откладывала десять копеек, чтобы за год насобирать на мой день рождения – 4 января на подарок. Папа мне как-то сказал, что я очень плохо знаю  свою маму. Она готова умереть за меня, лишь бы у меня все было хорошо. И ведь, если быть честным, то это именно я сократил ее жизнь своими выходками.
Да, простят меня русские Боги!
Перед тем, как попасть в тридцать первое отделение я четыре раза, по два месяца каждый раз был в первом. Последний раз разрешил, вернее, настоял на том, чтобы мне сделали зашивание. Зашили «эспераль». Я написал расписку о том, что знаком с возможным летальным исходом при применении спиртного, даже кваса.
Я знал, что, скорее всего, это «берут на понт». Но зашивание мне надо было для самодисциплины. Мы с мамой, посоветовавшись, решили продать мою однокомнатную в центре города, которую сдавали до этого под офис.
Продали. Прописался на Боброва, где я постоянно жил. Половину денег отдал маме. На другую издал сборник рассказов «Скифская баба». Другую часть пустил в работу. В какую? Какой смыcл тратить Ваше внимание на эти мелочи. Пожелайте только, чтобы русские боги наказали моих должников, которых не один десяток!
А сейчас я в интернате. Друзья иногда ко мне приезжают, высылают посылки, переводы. Так что литературой, тетрадями, чаем, кофе и сигаретами я обеспечен. Бросить курить не могу, особенно, когда пишу прозу. А ведь написать надо еще очень многое. Одних рассказов и сказок пару десятков. Я имею множество сюжетов, которые сидят в моей голове, их надо перенести в тетрадь, иначе они упорхнут, как голуби. Потом переслать в Киев рукописи моей хорошей знакомой, которая наберет текст.
Затем – свои славные армейские похождения. Затем, я ведь был в сумасшедших домах пяти разных городов, в тринадцати (чертова) дюжина отделениях. Рассказать есть что. Мне ведь многие люди сообщали то, о чем они боялись говорить другим, а тем более врачам. Затем описать жизнь бомжей. Ведь я полтора года нигде не работал, а бомжевал, когда дал деру с этой «золотой клетки».
Описать территории, на которых можно собирать бутылки, а затем их сдавать… Какие негласные правила есть у просящих милость перед храмом. О ночном Днепропетровске. Чтобы безбедно жить целый год, достаточно было выставить одного зафаршированного пьяного мужика, который весь обвешан оружием. Это несложно.
Но ведь куда лучше общаться с «бродягами». Зимой жечь костры в брошенных домах, ночевать на вокзале, пить зимой (не перед сном, ни в коем случае, а ближе к утру) сто грамм «боярышника». Рассказать есть много чего. Как весной 2013 года добрался в Коктебель и жил там полгода.
Затем есть у меня идея написать работу о порочности нашей психиатрической школы. Есть – об этом говорить пока не буду, а то чего доброго обнадежу вас, читатель, и не напишу.
Да, так вот вернемся к нашим баранам. После продажи квартиры, когда я жил на улице Боброва с Майей Владимировной, все до последней копейки вложил в работу. Да и Юрке Полонскому одолжил пятьсот баксов для покупки ему хотя какого-то «прибитого» дома в Диевке.  Он ведь с матерью остался без жилья. Проклятый хохляцкий бизнес без правил. Когда сотни тысяч людей становятся бездомными. Сколько их умирает каждую зиму.
Я решил съездить на неделю-другую в Крым, чтобы снять нервное напряжение. Мама беспокоиться не будет, я ведь не пью. Я зашит. Попросил у нее сотню долларов, а больше и не надо, я тут узнаю такое…
Она опять одолжила всю сумму, которую я ей дал от продажи квартиры, очередным проходимцам. Пусть накажут их русские Боги!
Терпение лопнуло. Да сколько можно одалживать? Она, что сможет вернуть их назад без подключения рэкета? Конечно, нет.
Значит, какого фига я зашивался? Нервы на пределе. Надо на все плюнуть и срочно выпить. А там – сдохну-не сдохну – будет видно. Что-то наподобие игры в русскую рулетку.
Майя Владимировна куда-то ушла из дома. Надолго. Наверное, к бабушке Ане. Она ведь хорошо знает меня в ярости, до которой сама же и доводит.
Чтобы перестраховаться от вспышек гнева к тем моральным уродам, которыми кишит наш город, мне надо не меньше двух крепких друзей, которые ни под каким бы предлогом не выпускали меня из дому. Держали бы силой, лишь бы я на улице ничего не натворил. Один из них отец Игорь. Игорь Гаражим, один из моих немногих друзей, с которым я познакомился в первом отделении. Да! Да! Да! Православный священник, закончивший Харьковскую духовную семинарию и имевший свой приход. Высокий такой, со светлыми волосами. Как над ним издевался заведующий как-нибудь напишу.
Другим я выбрал Сергея Кононенко, когда-то занимавшимся толканием ядер, а чуть позже карате. Такой-то и может меня удержать в случае чего. Я зря так думал. Именно он-то все и натворил. Он часто выпивал. Иногда я приходил к нему, чтобы опохмелиться.
Я позвонил ему и спросил, сможет ли он прийти ко мне, чтобы подстраховать.  Сказал, что скоро будет.
Я взял  три бутылки водки. Это моя доза, когда бухаю. Я не стал ожидать Сергея, открыл бутылку, в присутствии отца Игоря выпил грамм пятьдесят. Решил подождать минут десять-пятнадцать. А вдруг что-нибудь произойдет. Все-таки я же «зашит» эспералью. Да, нет, вроде бы все нормально. Не сдох. Значит, можно пить дальше. Я и выпил. Тут раздался дверной звонок. Открываю… Стоит пьяный и мокрый Кононенко (на улице был дождь).  Меня это возмутило. Чего ты пришел? Мне ведь нужен еще один человек на этот вечер, который будет трезв. Отец Игорь один со мной не управится.
Сергей зашел на кухню. Увидев, стоящую на столе водку и закуску, попросил выпить стакан. «Бери пей» – был мой ответ.
Он его «накатил» и минут через пять захотел спать. Ну это свинство! Меня начинало возмущать это хамство.
– Иди спать в мою комнату. Ложись на ковер.
Он и ушел, закрыв за собой дверь. Минут двадцать я пил молча, обдумывая как я должен вести себя в отношении Майи Владимировны и тех тварей, которые за моей спиной выцыганили у нее деньги. Ничего толкового в голову не приходило.
Решили с Игорем зайти в мою комнату и посмотреть, как там спит Сергей.
Заходим… И что я вижу? Эта грязная, мокрая тварь вместо ковра улеглась на мою белоснежную постель.
Противно. Мы стали его будить и просить, чтобы он лег на пол, на ковер.
А он возомнил себя великим каратистом и, послав меня на три буквы, нанес устрашающий удар в воздух.
И тут началось! Как я его трескал… Майя Владимировна потом с обоев не могла смыть его кровь. Если бы не Игорь, держащий меня обоими руками за полы, я бы его убил. Да, он потом был какое-то время в реанимации. Я выгнал его, как собаку за дверь, в подъезд. Вернее, не выгнал, а мы просто его вытащили.
А на следующий день она вызвала «скорую» и меня опять отвезли на психушку. На этот раз я, волей случая, попал не в первое отделение, а в элитарное –  31-е к Якову Семеновичу Варшавскому, который заведовал этим отделением десятки лет.
Говорят, что он лучший психиатр нашей области. Кто его знает...


Рецензии