Человек человеку - книга

---------------------------------------------
Моя первая хата была номер сто восемьдесят пять. В новом корпусе. Камера на две шконки. Сидел там, вместе со мной, старый вор, матерый зечило - Вован Вострый. В первый день, как я заселился,  Вован спросил:
- Во что умеешь играть?
- В шахматы.
- Ну, давай в шахматы, - сказал Вован с некоторым разочарованием. Играть в шахматы он не умел и совершенно равнодушно проиграл несколько партий подряд.
- Владимир, - сказал я, когда игра с ним мне наскучила, - вы же не умеете играть.
- Ходы знаю.
- Для шахмат этого совершенно не достаточно.
- А хули еще делать, - сказал Вован. - Вот жду, пока газету принесут.
И в самом деле, вскоре открылась кормушка и в камеру просунули газету Правда.
- Начальник, - завопил Вован, - дай нам нормальную газету!
- Какую? – спросил попкарь.
- Дай нам Вечерний Минск.
- Какая тебе разница, чем жопу вытирать, - ответил попкарь из-за двери.
- Разница не еб*т, а дразнится, - ответил Вован.
Попкарь оскорбленно, захлопнул кормушку перед носом у Вована и ушел.
- Ладно, - сказал Вован, - почитаем Правду.
Он залез на шконку, сел по-турецки и стал  читать газету с первого листа.
Мне было скучно, я мучался бездействием и чтобы, немного равлечься, решил Вована подразнить.
- Послушайте, Вова, - спросил я у него, - вы заглавие тоже читаете.
Он отложил газету в сторону, посмотрел на меня и спросил:
- Знаешь, что должен уметь зек?
- Нет, скажи, - заинтересовался я.
- Убивать время. Ты видел, как собака спит, когда ему делать нечего, если он сытый, если ему тепло. Собаку время не трогает. Ты так не можешь. Знаешь почему, потому что ты, я извиняюся, еврей. Я давно за вашими заметил, что вы сильнее других мучаетесь в тюрьме. А я могу, как тот собака. Он отложил газету закурил и продолжил:
- Я тебе больше скажу. Я все помню, что я читаю. Хочешь, я тебе расскажу речь Хрущева на двадцать втором съезде. Тогда это был мой первый срок. Вот ты - антисоветчик, а английский язык не знаешь?
- Я в школе немецкий изучал.
- Кому он нахер нужен, твой немецкий. Кто на нем сейчас разговаривает. Немцы проигравшая сторона. Скоро они сами будут по-английски говорить. Хочешь я тебе в тетрадку английский словарь спишу до буквы Е. Я его два месяца читал, пока на больничке в Глубоком лежал. Потом меня на Володарку забрали на доследование. Подельник стал в зоне болтать, открылись новые обстоятельства. Должен тебе сказать, что на Володарке с книгами самая херовая ситуация. Библиотекарь приносит список на тридцать книг, и выбирай из них каждому по одной. Я поэтому и маленькие камеры ненавижу. Две книги на месяц.  В большой камере может быть шестьдесят книг. Я любую книгу могу читать. Есть такие, что я не понимаю, но мне все равно. Я не боюсь карцера. У меня в голове целая тюремная библиотека. Я знаю больше академика. Таких людей как я больше нет.
В ответ на его вдохновенную речь я только пожал плечами.
Вован вдруг обиделся и сказал запальчиво:
- Вот ты считаешься умным, а спорим, что я больше тебя книг читал?
– Не сомневаюсь, - ответил я. Только все книги не обязательно читать.
- Это все пи3деж, - сказал Вован раздраженно, - жонглирование словами. Чего ты не читал, того нет. Человек человеку - книга. Кто сказал?
- Не знаю?
- Я сказал. Ты каких, вообще, писателей любишь?
- Солженицына, - сказал я.
- Что ты его читал?
- Один день Ивана Денисовича. Уже давно, правда.
- А хотел бы сейчас перечитать, когда сам в тюрьме? Оно совсем по-другому будет.
- Хотел бы.
- Журнал Новый Мир одиннадцатый  номер за 1962 год.
- Хочу, конечно.
- С тебя пачка сигарет с фильтром.
Вован лег на шконке на спину помолчал минуту и, как бы читая откуда то с потолка, начал:
"В пять часов утра, как всегда, пробило подъём – молотком об рельс у штабного барака. Перерывистый звон слабо прошёл сквозь стёкла, намёрзшие в два пальца, и скоро затих: холодно было, и надзирателю неохота была долго рукой махать..."