Случай в квартире номер пять

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Алла весь вечер раздумывала, стоит ли идти домой, может, лучше заночевать у Нины.
      
      Та ничего не знала, просто, видно, чувствовала или догадывалась, что у Аллы творится в жизни да и на душе, вот и предложила у неё остаться переночевать.
       Подруги подругами, но ведь и с подругой не всем поделишься.
       Ты поделишься, она посоветует, но по её совету ты всё-равно не сделаешь, а сделаешь так, как тебе твоя душевная карта показала.
       И без её советов ты знала, что не надо бы племянника прописывать.
       Так это Нине хорошо советовать-  у неё и муж, у неё и сын, целыми часами будет о них рассказывать, а всего не расскажет, на завтра ещё останется, а там других новостей жизненных подсыплется, опять о детях
    
       А Алла что? Слушать да поддакивать?
        А потом идти в пустую квартиру да в пустой телевизор уставиться? Столько лет копила добро, всё думала, что на старость, а старость пришла – и куда теперь одних пододеяльников новых одиннадцать штук?
        А сервизы, даже не открытые, в  коробках стоят?
       Должность хоть  и немудрящая – кассиром в универмаге была, зарплата шестьдесят пять рублей, а кормная.
       Все к ней, бывало, с просьбами: «Аллочка, достань, Аллочка, сын женится, надо сервиз, помоги достать». Это теперь – зашёл в магазин, и глаза разбегаются, бери что хочешь, а тогда доставали всё.
       А ей что, она за кассой, ей всегда продавцы оставят. Оставят ей, она людям, а те отблагодарят.

      Пока была при должности, вокруг столько народу крутилось! И семья вроде не очень-то нужна была, раз есть с кем в праздник посидеть, Новый год встретить, за город съездить. Никогда одна не бывала.
         Казалось, помри она, и жизнь остановится, вот как в ней люди нуждались.
       Семья как-то по молодости не завелась, не завелась, хотя замуж много звали, а в годы вошла – какой добрый человек её возраста один будет? Все женатые.
       А кто холостой, тот ясно с каким изъяном, с русским, он зачем ей? Из пьянок его вытаскивать?
        Насмотрелась Алла за жизнь, хватит, пьющий плохо, а бросивший пить ещё хуже. Он не живёт, а мается, как бы скорее опять начать старое, просто время пережидает.
        Старая жена ушла из-за его пьянок, бросил на время, а новая набежит, через полгода всё будет как со старой. И чего людей смешить? Нет, лучше одной.
       Алла так рассуждала, пока пятьдесят не стукнуло, а после пятидесяти рада была бы любому мужичку, так никто уже не присватывался, опоздала. Невысокий росток долго молоди
       л её, на пользу шёл, но к полувеку она раздалась в ширину, стала бесформенная, не спасала никакая одежда.
        Квашня квашнёй стала баба. С завистью поглядывала на Нину. Вроде ровесницы, а та вся как точёная.
       Руки, ноги, талия – залюбуешься, молодка-молодкой, а она… ну, где справедливость?
        Ноги в колоды превратились, на каблуки встанет – хрюша хрюшей.
        А тут и на пенсию скоро вышла, как пятьдесят пять исполнилось. И вот ведь закон подлости: вчера ещё телефон не смолкал, а сегодня замолчал навек.
        Сначала странно казалось, а потом стало страшно.
         Это что же теперь – так и жить как в могиле замурованной? И сколько?
        А вдруг долго? И всё одной?
        Осталось по подружкам ходить да завидовать им, а ещё больше сестре Вере.
      Та хоть и в деревне жила, но уж точно не страдала от одиночества.
      И замуж вовремя вышла, и детей нарожала, теперь уж, поди, и внуки есть, кто знает?

ГЛАВА ВТОРАЯ.

Вера всю жизнь жила в деревне.
      Десятилетку закончила, хотела в город ехать, как сестра, да где там! За одну ночь и познакомилась, и влюбилась, и забеременела.
        Последнее-то, может, не совсем по её воле случилось, но и насилия особо не было.
       Как не отдаться, если все девчонки только о нём и говорили. Он из тюрьмы вышел как раз накануне выпускного, пару вечеров попел под гитару блатные песни на завалинке, жалостливые, и все девчонки поплыли от него.
        А он Веру пошёл провожать. До реки дошли, в лодку забрались и всё.
       Спасибо, хоть жениться потом не отказался, а то ведь в деревне с брюхом незамужней девке проходу не дадут.
        Мать неделю ревмя ревела, и просила, и била, и на коленях перед ней стояла – не ходи, Верка, подожди хоть до осени, жизнь свою не губи, да когда дочери матерей слушались!

       А которые слушались, те потом до смертного часа на матерей обижались, зачем посоветовала не так.
     И так нехорошо, и эдак. Короче, свадьбу через неделю сыграли, а через положенный срок мальчонка народился.
       Потом две девки-погодки объявились, воспитывай их, ночей не спи, расти. Вера оглянуться не успела, как и молодость прошла, а там и жизнь.

       К тридцати годам так нажилась, что свет немил стал. Вы что же думаете, в тюрьме он пять лет отсидел, так человеком стал?
        Он и до тюрьмы не больно-то человеком был.
      В двадцать лет умудрился к бабке семидесятилетней пристроиться, вроде  опекуном, напоит её, цепь на шею наденет и водит по деревне, выгуливает её.
       Бабке пьяной смешно, что она в собачку играет, дураки тоже смеются, а умные в сельсовет донесли, участковый подключился, дальний бабкин родственник, и загремел он за надругательство на пять лет.

       Поговаривали, что и пенсией бабкиной не брезговал парень, но это всё потом до Веры дошло, когда собственная жизнь в каторгу превратилась. Постоянные пьянки, драки, безденежье кого хочешь быстро образумят.
      Образумить-то образумят, а дальше что? А ничего, так и жила. Оглянется вокруг – многие также живут.

       Работала на ферме, конечно, куда ещё-то возьмут? Уйдёт затемно, придёт затемно, ребятишки копошатся сами по себе, он то работает, то не работает, выгоняли постоянно за пьянки.

       Парнишка вырос незаметно как-то, всё на улице да на улице, не до него ей было.
     Вера бежит куда-нибудь – ей соседки, бывало: «Максимка-то твой то-то и то-то». Она если к вечеру вспомнит его прегрешение, то отходит чем под руку попадётся, а нет, то и так забудется.

      Потом в школу стали вызывать, уже не по шуточным поводам. Котёнку на виду у первоклассников лапки отрубил, избил кого-нибудь, а уж когда в магазин вчетвером залезли, определили его в спецпту..
       Вера как раз аборт поехала делать, задержалась на три дня, а тут суд выездной прямо в конторе.
      Она вернулась – все на свободе, только её Максимку увезли. Оказывается, когда до решения дело дошло, судья стал спрашивать родителей: «Ручаетесь, что это не повторится?» «Ручаемся» - за троих ответили.
       А за четвёртого, за её Максимку, поручиться некому было: ни отца, ни матери рядом не оказалось.
       Одного его и увезли в наручниках. Так и пошло.
        Раз отсидел, второй попался, а на третий виноват -не виноват – иди, отвечай. Больше полгода не бывал на свободе. По первости Вера плакала, на свидания с передачками ездила, а потом привыкла.
      Успокаивала сама себя: я тебя туда не гнала, сам захотел, ну, и сиди, мне спокойнее, когда ты там. И то правда- Максимка на свободе- всей деревне покоя нет.
 
ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Алла редко в деревню наезжала. Отдохнуть там не отдохнёшь, только устанешь. Сестра на работе целыми днями, а ей что делать?
      Сопли Вериной детворе подтирать? Не больно-то хотелось. Ещё первенец Верин, Максимка, что-то вызывал в её душе, а уж девчонок, которые у Веры посыпались потом, Алле и на дух не надо.
       Муж пьёт, не просыхает, когда они и детей этих делают, непонятно, и зачем, главное? Нищету плодить?

      Нет, не сложилась у сестры жизнь, не сложилась. Звала ведь после школы её в город, звала, не послушалась, вот теперь и живи как хочешь. Посылки Алла посылала редко, только пока мать жива была, а после похорон как отрезало. Прервалась связь  между сёстрами на многие годы.
      Вера пару раз приезжала к ней в город пожаловаться, попросить денег. Алла слушала  молча, давала скупо, и Вера перестала ездить. Как там сестра бьётся с детворой да с  нуждой, Алле было неинтересно. Своих детей бог не дал, знал,  что делает, и чужих не надо.
Пока помоложе была, много о чём с приятельницами поговорить можно было. Одни мужики сколько времени на обсуждение отнимали!
       Сама-то Алла не больно ими увлекалась, вкуса не понимала, а подруги и мужей имели, и любовники не переводились
        Это ж какая благодатная тема!  Продавщицы соберутся после выходного – и пошло-поехало.
       Одна: «Мой утром спрашивает: Ритуля,  я вчера уснул в три часа, тебя ещё не было, во сколько же ты пришла? А я ему: Значит, я пришла пять минут четвёртого, ха- ха –ха!»

       Другая: «Мой в командировке, а Юрка приехал, прямо с дня рождения своего сбежал. Гостей пошёл провожать, и прямо ко мне. Сутки гужевались, он на другой день вот так поехал».
        Она показывала рукой зигзаги, которые выписывала «шестёрка» любовника. Все смеялись, завидовали подруге, старались посмешнее рассказать о своих похождениях, и это было основной темой для разговоров.
         Правду сказать, Вера и тянулась больше к таким, свободным по взглядам на жизнь, подругам. Иногда и ей было что рассказать, но с каждым годом всё меньше и меньше. А там и подруги как-то незаметно переключились на своих повзрослевших детей с повзрослевшими их проблемами.

       Это уже не корь с ветрянкой, это уже забирает всю женщину, не до гулянок становится. И тут Алле вообще нечего стало рассказывать.
       А уж когда пошли внуки у подруг, кружок из многолетних подружек распался сам собой.
         Потосковала Алла, потосковала, да и вспомнила про сестру с мужем её непутёвым.
         Про племянника уже взрослого вспомнила, да и раньше как-то надолго из её головы он не пропадал.
      Нет-нет, да и вспомнит головку его белокурую. Маленький был забавный!
     Говорить ещё не говорил, а в магазин пришли, он топорище взял, машет им, как будто рубит, и приговаривает: «Деду, деду».
      Понимал, значит, что дедов это инструмент. Тогда смешно показалось, и потом вспоминалось с улыбкой.

      Или как любил за водой ездить с ней. Флягу на тележку цепляли, ехали до колодца, набирали и обратно.
       Он туда и обратно на фляге верхом. А если  вода ещё не закончилась во фляге, он кружечкой будет полдня её выливать, чтобы поехать снова. Говорить долго не говорил, она один раз целый отпуск потратила, учила говорить.
        Алле вспоминалось, как он шевелил губками и язычком, повторить за ней старался, а ротик маленький, и язычку не удавалось найти нужную позицию в тесноте, слово сказать, и Алла приноровилась кричать вместе с ним.
        В крике он рот широко раскрывал, и язычок быстро находил, где ему надо быть. «Спи, баба, баба, спи» - первое, что он сказал.
      Полдня тогда всем кричал: «Спи, баба, баба, спи!» Семнадцать слов она  выучила с ним, сестра всё умилялась, своих тебе надо, говорила. Но это, собственно, и всё, что помнила Алла о нём. Потом и не встречались. И вот теперь, когда осталась совсем одна, память всё чаще услужливо стала показывать картинки с ним. Вспомнилось и такое, что никогда не вспоминалось, за всю жизнь. Один раз она мыла его в бане. Вымыла, одела, он, довольный, вдруг
- Аля, ты мне тють-тють мать?
- Нет, Максимка.
- Ну, тють-тють, Аля?
- Нет!
- Мать, мать,- затопал толстыми ножками в купленных ею же ботиночках, да так требовательно, что у неё сердце зашлось. Но вот этот эпизод почему-то она никогда не вспоминала, а вот теперь он как раз и вынудил её написать сестре, расспросить обо всех и о Максимке тоже.

ГЛАВА  ЧЕТВЁРТАЯ.

      Вера давно жила одна. Девчонок военные по гарнизонам развезли, спасибо им. Одно лето постояла танковая часть за лесом на поляне – и всё.
        Даже перестарки-девки все замуж повыходили.  Что уж говорить про Вериных, они первые сразу две свадьбы сыграли.
        Одна за лейтенанта, другая за вдовца- майора. Быстро у них всё это сладилось, по- военному, можно сказать. Свадьба в деревне- это чистое разорение для семьи обычно: и одеть, и кольца, а стол! Чуть ни всю скотину порешат во дворе со свадьбой.
       А тут так хорошо всё устроилось! Сегодня предложение, а назавтра уже столы во дворе части накрыты. Родители- то как на чужую, приглашёнными приходили на свадьбу. Красота!

       Так не гуляли в деревне никогда.
      И пьянка недолгая- в двадцать три ноль- ноль отбой, все по домам, а то ведь у них как загуляют в деревне на свадьбе, так неделю совхозная скотина недоеная, некормленая будет стоять, а тут куда с добром получилось.
        Да и военные  торопились со свадьбами, потому что далеко куда-то часть
переводили, где девку не скоро встретишь.
        В степи казахстанские, что ли. И вот уже три года прошло, а ещё ни одну не вернули обратно, не забраковали.
      Значит, хороших девок у них в деревне воспитывают. Матерей теперь в гости приглашают, да культурно так, обходительно! И самих девок не узнать.

        Бывало, на речке купаются «Ой, я на жопу сяла!» - кричит какая-нибудь. Или ругаться начнут: «У тебя ноги к жопе тоней!» - тоньше, значит,- это упрёк такой. Но и то они культурнее, чем Верино поколение.

        Верины одногодки матерщинники жуткие почему-то.
      Зато не делали так, как их матери. Те поругаются, бывало, задницами друг к другу станут трусы спустивши и будут стоять хоть полдня, кто кого перестоит.
        Так что каждое поколение всё культурнее и культурнее, считает Вера.
        А теперь, когда девки по военным разошлись, совсем красота наступит.
        Вон в письмах пишут: «Дорогая мамаша, приезжайте к нам в гости. Мы с супругом Вадиком ждём вас!»
       Бабы сначала ахали, дескать, с кем я ехать должна, раз ждём ВАС, а потом до них дошло, что это дочки так около военных обкультурились, матерей на ВЫ стали называть. Раньше-то «мамка, дай» - и всё, а теперь вон куда шагнули с культурой!
        Подруга Верина прибежала, вся полыхает: «Верка, гляди, что моя-то пишет: приеду с супругом. Обнаглела девка, с супругом она приедет. А муж как же?»
       Объяснила Вера, что это одно и то же, успокоилась баба.
        Так что за девок она спокойна, всё лучше, чем в деревне за алкашей бы повыходили, таких, как отец.
      А уж он-то до такой кондиции дошёл, что и в деревне всех по пьянке переплюнул.
        Это ж надо: из дому добро таскать. Вера приходит с работы- то овцы нет, пропил, то сена. Сколько раз по деревне в белой горячке бегал, людей смешил. Сахар нельзя оставить, тут же на брагу переплавит.
       Пьянь-пьянью, а всё-равно дети жалели. Зима, пурга, а его дома нет. Идут, ищут, вытаскивают полузамёрзшего из сугроба.

     Домой притащат чуть живого, в баню – и давай снегом оттирать. Спасут, а назавтра та же картинка.

       Так что мало хорошего дети от отца видели.
       Сколько раз вместе с матерью ночевали в сарае, когда он пьяный бывал. Трезвый ничего ещё, а как выпьет, зверь зверем становится. Какая радость от такого отца?
И вот Максимка вышел как раз после очередной отсидки, попили они с отцом неделю в бане на радостях, да и не  проснулся Николай на восьмой день.
        Всё вокруг бани засыпано было пузырьками, их ещё фуфыриками  называли,  от какой-то жидкости для промывания моторов или мытья стёкол. В тот год мужики всё её пили. Много тогда их на кладбище отправилось.
         Походит с неделю с синим лицом – и нет его. Участковому лафа – весь его подучётный элемент убрался.
       Даже хвастался по пьяни в конторе, дескать, мы нарочно в сельмаг фуфырики завезли, чтобы территорию очистить от алкашей.
        Ну, это он загнул, никто специально народ не травил, этот народ сам рад травиться. Пьют вшестером, утром один не проснётся, ясно ведь, почему помер.
      Оставшиеся пока в живых пятеро могилку ему долбят, фуфыриками греются, и так до последнего ведь будут пить и хоронить, а  не остановятся.
    
Николая похоронили, а Максимка до девятого дня не просыхал, пил с дружками, отца всё поминал.
      Теперь же не зазорно в тюрьму попасть.
     Из тюрьмы выходят, их как победителей с войны встречают, родители столы накрывают, друзей созывают – радуйтесь вместе с нами – сын вернулся! До того, бывает, дорадуются, что или опять в тюрьму, или на кладбище прямиком.
    
Вера девять дней не отмечала, кого поить-то? Сына с дружками? Так они и так каждый день пьют.
       С работы шла, забежала на кладбище, посидела на холмике. Хлеб в кармане был,  раскрошила его птичкам.
      Слёз не было ни когда помер, ни теперь. Жизнь не изменилась без Николая, как шла, так и идёт. Работа на ферме, работа дома, куда от этого денешься?
       Деревня есть деревня.
       Помощником Николай был никудышным, так что как волокла всё на себе, так и теперь тащит. Ладно хоть сама не заглядывает в бутылку, бог отвёл, а то ведь многие бабы так себя распустили, что почище любого мужика пьют.
       Вера ненавидела водку. Вот зашла бы в сельмаг и все бутылки бы перебила, до такой степени ей было противно, что водка делает с людьми, а особенно с бабами. Ни она мать, ни она работница, ни она жена становится.
       Это ужас, во что превращается пьяная баба. Стыд и срам. В разор идёт всё! Вчера ещё была хорошая, скромная, трудолюбивая женщина. За компанию с мужем выпила раз, другой, третий – и пошло, поехало.

       На бабу удержу нет, да и смерть от водки к бабе долго не приходит, не то, что к мужику. Сколько одноклассниц Вериных по этой дорожке соскользнуло!

      А Вера сама себя держала, Николай даже бил её сколько раз: «Что ж ты, сука, компанию не поддержишь, позоришь меня!»
       В деревне издавна заведено было, что в субботу по очереди, прямо по порядку домов, гулянка собирается.
        Сегодня у вас, завтра у соседей, это ещё старики так завели. Люди знали, когда их очередь.
     Варили брагу заранее. Флягу на четыре ведра, хмель, сахар, пшено, изюм запасали и за две недели до срока ставили её. Она дозревала градусов до пятнадцати и всё. Люди навеселятся, нагуляются, и головы у всех светлые.
    
Потом с брагой народу гулять позорно стало, перешли на водку, ну, а уж когда на спирт перекинулись,  тут деревня и покатилась по наклонной.
       Считай, тут ей и конец пришёл. «Роэл» этот проклятый уничтожил всё. Спирт почему-то так назывался.
       После спирта деревне оказалось всё-равно что пить. Хоть фуфырики, хоть топорики, лишь бы по башке долбануло, лишь бы свалиться и заснуть от чего-нибудь. А потом проснуться, выпить и опять заснуть.

       Николай давно ещё, по молодым годам, хвастался свояченице Алле, что он мужик правильный, у него без запасу не бывает: с вечера обязательно на утро у кровати бутылка должна стоять.

     Не кусок хлеба, не дрова на зиму, не сено корове, а бутылка должна у него быть припасена. Вот такие понятия стали у деревенских мужиков. А сыновья, что ж сыновья, как отцы, так и они, а
 то ещё и покруче.
       По пьяни и драки, и поножовщина, и насилие – всё, что в голову пьяную придёт, то пьяные руки и сделают. Милиция уж давно сквозь пальцы на подвиги в деревнях смотрит, на пьяные разборки.
        Всех не пересажаешь, думает, и только если родственники у пострадавшего солидные окажутся, то тогда только меры принимать начинают, копошиться мало- помалу.
Максимка отца похоронил  сам не заметил как. Пили до смерти, пили после смерти – и в чём разница? На девятый день после похорон мать растолкала его часу в шестом, когда с работы пришла: «Вставай, рожа пьяная, тётка письмо прислала, про тебя спрашивает».
Не сразу и понял он, о ком мать говорит. Взрослым тётку ни разу не видел, а детские впечатления не оставили и следа в памяти.
       Однако письмо взял, посмотрел адрес: Санкт- Петербург, Кораблестроительная улица, От Ковалёвой Аллы Ивановны.
       Письмо было на трёх листах, с двух сторон исписанных красивым, убористым почерком. Тётка подробно рассказывала про свою одинокую жизнь, это Максим всё пропустил, четыре страницы, а вот с пятой было всё про него.
        Как она его помнит и любит, каким он забавным маленький был и как было бы хорошо, чтобы он приехал к ней, к своей тётке, насовсем.

      Она уже немолодая, жить не для кого, ухаживать за ней некому будет в старости, вот Максим и станет жить с ней в одной квартире, холить её старость, а со временем по завещанию останется хозяином в ней.
    
Из письма  Максим понял только одно: есть в огромном городе престарелая его тётка, жить которой осталось чуть-чуть и которая хочет его к себе прописать, чтобы после смерти он стал наследником её.
       Такая неожиданность мгновенно его протрезвила. Вот он, выход! Вот попёрло, так попёрло! Да дружки по отсидке обзавидуются такой везухе.
      В большом городе украсть легче, попасться труднее. Своя хаза! Это надо же! Здесь участковый уже достал, каждый день ходит, принюхивается, на виду всё, а там!
       Короче, воспрянул парень духом. Всем дружкам от ворот поворот, пить перестал, с матерью серьёзно поговорил, дескать, не жидись, собери сына нормально в дорогу, дай денег на первый случай, одень по-человечески.

    
Вера не знала, огорчаться или радоваться  предложению Аллы. Не отъезд сына её заставил задуматься, не то, что его не будет рядом.

       Она уж давно привыкла жить без него, тюрьмы приучили. Впервые ей стало неловко за то, что она как мать взрастила. Здесь-то страдала только она, а теперь Алла, что ли, будет?
      Как всё у них повернётся? Вдруг и там он такой же будет? Попробовала отговаривать даже от поездки, но Максим и слышать ничего не хотел: «Мать, всё будет пучком, ты чего, в натуре, ну, ты даёшь, радоваться должна, долгожителей вроде у нас в роду нет,  сковырнётся тётка, тебя заберу, заживём, мать, по-человечески, не реви».
   
Какая мать не верит, что всё ещё будет у её сына хорошо! Да и люди ничего другого не советовали: «Пускай едет, Верка, радоваться должна. Здесь-то точно погибнет от тюрьмы или от водки, а там человеком станет.
        Повезло-то как тебе, Верка»
Вера стала собирать сына в дорогу.
         Среди лета корову продала, зачем уж ей одной-то корова, двух овец свела к казахам, тоже неплохо заплатили,  обновы зимние и летние сыну справила, подарки купила сестре, с документами порядок навела, спасибо участковому, помог, небесплатно,  конечно, барашком расплатилась, да и проводила до автобуса.

                ГЛАВА ПЯТАЯ

Алла отослала письмо давно, всё ждала ответа.
       Думала, что получит ответ, съездит посмотреть на сестру, на её жизнь, племянника посмотрит, какой он стал, подумает ещё, забирать его к себе или не стоит.
      Ответа долго не было, она уж стала и забывать про свою затею, тем более, что у подруги Нины муж умер.
      Только похоронили, сынок единственный убрался. Нина очень сблизилась с ней за это время.
     Чаю чашки по одной не пили, всё вместе. Жили-то по одной лестнице, этажи только разные. Одиночество Аллино отступило как-то, и тут как снег на голову племянник явился.
Утром рано звонок в дверь.

       Алла ещё спала, но кроме Нины ей ждать некого было, и она,  как была в ночнушке, позёвывая, подошла к дверям. «Нинка, что так рано, я сплю ещё», - с этими словами открыла дверь и не глядя развернулась, пошла на кухню кофе варить, ежедневный ритуал их с некоторых пор.
       
Она уже взялась за кофеварку, когда тишина в прихожей заставила её обернуться.
      Там стоял мужчина и внимательно смотрел на неё. Он улыбался, но не улыбались глаза. Огромные, они охватили Аллу всю, не дали даже испугаться, вытянули в прихожую.
«Тётя Алла, это я, Максим, вы узнали меня?»
«Ка-какой Максим?»
«Племянник ваш, тётя Алла, из Богородицкого, сестра ваша Вера там живёт, вы писали».
Он говорил, говорил, стараясь доказать небеспочвенность своего пребывания здесь, а глаза продолжали держать Аллу в себе, холодно, изучающе, и Алла, не успев испугаться, сразу поверила ему. «Да, да, писала, да, да, жду, хорошо, что приехал, как мама?»
Впервые в жизни Алла сразу подчинилась.
        Вполне естественные в таких случаях упрёки даже не появились в её голове. «Так должно быть» - как бы сказала она себе, но не сказала, это точно. В ней мгновенно родилась, выросла и созрела самая настоящая, самая заботливая и внимательная тётка.
     Через полчаса они  уже сидели на кухне, пили кофе, разговаривали – и Алла чувствовала себя совершенно счастливой.
       В квартире появился человек, мужчина, родная душа, и он будет всегда здесь. Не надо больше сидеть одной, ожидая вечером ночи, утром дня, днём вечера – и так каждый день много-много месяцев и лет.
       Вот же он, большеглазый, кудрявый малыш, карапуз, которого она так любила маленьким. Теперь он вырос, стал совсем большой, но всё-равно это он.
        Он будет уходить на работу, вечером возвращаться, Алла будет его ждать, провожать на работу, они каждый  вечер будут сидеть на кухне, как сейчас сидят, она будет ему нужна!
Вот она, причина нашего одиночества: мы должны быть кому-нибудь  нужны. Наконец-то опять Алла кому-то нужна оказалась.
Часов в десять на утренний кофейный ритуал пришла Нина.
    
Она очень удивилась, застав Аллу весёлой, в обществе молодого, незнакомого мужчины.
       Тот уже по-хозяйски вышел в прихожую встречать гостью, протянул для знакомства руку, Нина подала свою – и чуть не отдёрнула обратно: вся кисть и даже пальцы незнакомца были  в наколках.
       «Максим, племянник тёти Аллы, вот пригласила на жительство, я и приехал», - сразу объяснил он, хотя никто его не спрашивал.
       Никогда Алла не говорила ни про какого племянника, про сестру и то случайно как-то вскользь сказала.

       Однако прошли на кухню, разговорчивый племянник сам вызвался сварить опять кофе, сказал, что у него свой рецепт, разлил по чашкам. И тут Нина опять изумилась: кофе был только сверху сантиметра на полтора, а дальше гуща кофейная шла.
     Отхлебнула глоток – горечь рот обожгла – отставила в сторону. Они-то с Аллой пачку купят, и месяц ширкают эту пачку, хватает на месяц по чуть-чуть. Теперь же  Алла  спокойно выпила, как будто всегда любила кофе такой крепости, поднялась мыть чашки, вопросительно посмотрела на Нину – дескать, что ещё, и вышла в прихожую. И Нина ушла.
       Ежедневным утренним кофейным посиделкам конец пришёл.
Алле в племяннике понравилось всё. К обеду они уже сходили в жилконтору, разобрались со справками для прописки, там посоветовали сделать пока временную, но Алла решила  всё  основательно: постоянную прописку, завещание, всё честь честью.

        Максим даже не ожидал, что всё так легко сделается. «Лохушка ещё та»- подумал он.
       Вечером помог вынести на кухню кресло-кровать, отныне здесь его место, тётка сама отодвинула в шифоньере свои вещи в сторону, да так решительно, что вошла целая корова, эквивалент её – зимние, осенние и летние вещи Максима.
         День закончился быстро, и впервые за несколько лет Алла уснула сразу, без дум и снов. Дум вообще-то не было очень давно, так, перелопачивание в голове обрывков воспоминаний, мелких событий прожитого дня, смакование давних обид – за такими «думами» у Аллы иногда полночи проходило.
        Житейская хитрость, изворотливость были, а вот дум, мыслей нет, и никогда не было.
       Набрать фактов, проанализировать их, сделать выводы – это не про Аллу. Вот и теперь она видела только одно: наконец-то и  у неё будет  как у людей, с одиночеством покончено.
     За шестьдесят восемь лет она впервые не одна в этой  крошечной квартирке  на краю Петербурга, и какое же это счастье, что за стеной похрапывает Мужчина, её родной племянник.

ГЛАВА  ШЕСТАЯ,

Прошло полгода. Алле казалось, что она так всю жизнь жила – рядом с родным, дорогим человеком.
      Она сдувала с него пылинки, предвосхищала любое желание. Максим часто уходил в город, и всегда Алла щедро давала с собой денег, а дома его ждал обед, вкусный, сытный, обязательно с салатом, компотом, первым, вторым. Даже пироги приучилась печь.
      Раньше-то для себя одной не возилась с тестом да и не любила, а теперь  стоило Максиму раз похвалить её стряпню, и откуда что взялось: пироги, пирожки, ватрушки стали являться через день на столе.
       Платой за заботу Алле было общение с племянником. Они смотрели вместе телевизор, оба любили  новости, и обязательно усаживались на диване к этому времени, потом разговаривали о том, что посмотрели.
      Стоило Максиму захотеть на кухне телевизор, и на другой же день Алла отправила его в магазин за новым телевизором, наказав купить самый лучший, не скупиться. И скоро под потолком кухни, напротив кресла, на котором спал Максим, повис новенький телевизор.

      Теперь Максим перестал собирать кресло. Позавтракав, тут же ложился опять и начинал щёлкать пультом. Ночью долго горел экран телевизора. По мигающим бликам на стене прихожей Алла видела, что пульт бегает с программы на программу, нигде надолго не задерживаясь.
      Теперь она засыпала и просыпалась под работающий телевизор. Из дому Максим стал выходить редко и неохотно.
      Дел никаких за пределом квартиры у него не было, а в магазины тётка ходила сама, покупала много и с удовольствием, потом готовила, потом кормила его. Казалось, её хотелось назаботиться о нём за всю свою беззаботную жизнь.
       Её как раз устраивало, что Максим постоянно дома, никуда не ходит, и даже то, что не устраивается на работу, её не беспокоило. Слава тебе господи, запасы у неё есть. Она даже проговорилась Максиму, что если машину ему захочется, то и её она сможет купить.

   
Нине вся эта ситуация с приездом к Алле неизвестно откуда взявшегося племянника не понравилась. Поразили изменения в Алле. Из рыхлой, пассивной старухи она превратилась в тигрицу.

     Стоило Нине пару раз завести разговор о том, что пора бы здоровому лбу работу начать искать, и посиделки за кофе прекратились сами собой. Из окна Нине виден был весь двор,  и по два раза на дню Алла носилась в магазин.
      Мусор раньше раз в неделю выносила, а теперь каждый день к бакам направляется. Откуда что взялось у бабы! Последнее время и бутылки с водкой стали торчать из сумок.

     Сама Алла сроду не пила, значит, для племянника покупает. «Это что такое?» - думалось Нине, но говорить ничего не говорила. Зачем? Кто послушает?

      Да и делает Алла то, что ей хочется, никто же не принуждает её нянчиться с племянником. Чем бы баба ни тешилась в старости, на здоровье ей.
     Лишь бы хоть какой-нибудь смысл в жизни был – так сама с собой рассуждала Нина, и близко к сердцу не пускала мысли об Алле.
     Общение их теперь ограничилось встречами у лифта, парой фраз о том, о сём – и только.
    Справа от Аллы жила ещё одна их общая знакомая, Мария, вот с ней Нина как дружила, так и дружит. Теперь и Мария  отошла от Аллы, но Марии всё-равно была виднее Аллина жизнь, а точнее сказать, слышнее.
       Жили-то через стенку, и всё чаще стала слышать Мария громкий голос племянника Аллиного. Тот вроде как что-то доказывал тётке или кричал на неё, не разобрать. Потом стал по двору шататься пьяный, как-то быстро его вычислили местные пьянчужки, и скоро уже к подъезду не подойти стало: все друзьями Максима из пятой квартиры представлялись, у всех рожи синюшные, испитые.
     И вот интересная деталь: редко теперь у непьющего мужика друзья есть, так только, если с детства сдружились и случайно по жизни рядом пошли да оба непьющие, да жёны против дружбы не возражают.

      А так в городе непьющий мужик одинок. Но если только пьёт, тут друзей завались, особенно если ещё и копейка у него время от времени появляется.
      А у Максима она была, Алла давала, но только до тех пор, пока однажды, вернувшись домой, не застала вся пьянь из подъезда у себя на кухне. Максим очень удивился, что тётка недовольна – он же не в комнату их пригласил, а на кухню.
     Батины друзья тоже не в доме с ним пили, а в бане. Но у тётки бани же нет, куда тогда приглашать?
     «Ты что, тётка, в натуре, дружбанов моих шуганула? Ты что творишь, тётка?» Максим давно уже не церемонился с ней, с тех пор, как на столе к обеду появилась первая бутылка.

     Она сразу развязала ему язык, сняла все условности, которых он  на первых порах придерживался. Аллу не испугали изменения в поведении племянника. Оттуда, откуда он приехал, из её детства, так и разговаривали с женщинами: требовательно, грубо, с матом.

     Так и отец Аллы вёл себя с  её матерью, отцы подруг. «Родня, что поделаешь»,- решила она, но после весёлой компании на кухне перестала давать деньги. Завела разговор о его работе, стала жаловаться, что денег не хватает от пенсии до пенсии.
Максиму тётка не понравилась с самого начала.
      Коротенькая, толстая, с маленькими, заплывшими глазками – не ожидал он, что эта хрюша и есть его тётка. Его мать, конечно, намного моложе Аллы, но  ведь родные сёстры, должны бы похожими быть, а тут полная противоположность.
      Худенькая, быстрая на ногу мать никогда так не расползётся. Но, приятно поражённый той властью, которую сразу приобрёл над тёткой, он умело скрыл неприязнь.
     Свою выгоду Максим в тюрьмах научился ценить. «Думай, что хошь, а в рот не ложь»- так говорил Максиму пахан на последней отсидке.

      Пахан давно и тяжело болел, лежал постоянно на шконке, и по очереди обучал молодых пацанов жизни. Максим приглянулся ему, и два последних месяца жизни «бати» они провели рядом. Максим и глаза ему закрыл, и гроб помогал делать в столярке, и на городское кладбище отвозил.
      Хоронили, конечно. не на нём, а за стеной, поставили деревянный крест, номер на котором Максим в столярке ещё выжег, а с другой стороны креста уже от  себя, меленько, приписал: «Спасибо, батя, за науку».
       Много учителей было в жизни Максима, от матери до замполитов в бесконечных колониях, но на пятёрку он только «батину» науку освоил. «С людьми зубы скаль, а не гляделки,  гляделки в это время работать должны.
     Ты ими человека куда хошь тянуть можешь. Человек как собака – команды ему глазами посылаешь»,- учил тот Максима свистящим от почти уже умерших лёгких шёпотом.
      Батя замирал, терял часто сознание в последние дни, а очнувшись, выдавал очередное поучение. Казалось, он и не умирал так долго, потому что ещё не всё рассказал Максиму.
       «Не замахивайся без причины, а замахнулся – бей в цель, не сомневайся. Засомневался – пропал»,- это последнее, что сказал ему пахан. Минут пять ещё Максим посидел около, грудь больного поднималась всё реже, прекратился свист.

      Он протянул руку закрыть глаза, и тут как током дёрнуло того - «батя» совершенно внятно, чётко выговорил ещё раз: «Засомневался – пропал»,- и сам закрыл глаза.
После смерти пахана Максим ещё год находился в заключении.
      Из пришибленного, недалёкого деревенского мужичка он как-то незаметно превратился в уверенного, знающего себе цену урку.  Научился ценить своё слово, попусту не базарил, больше слушал и молчал, а уж если говорил, то веско и немногословно.
     Научился смотреть так, что прикормленная у кухни молодая овчарка ложилась от его взгляда на брюхо, ползла до самых ног и клала морду на сапоги Максима. Ни одного замечания не получил он за этот год.
   
     Замполит без конца ставил его в пример, и только командир отряда, старый, стреляный воробей, божился за стаканом ему же, замполиту: «Поверь. Игорёк, я старый, стреляный воробей, Варенцов года на свободе не пробудет, встретимся опять, и уже не по лёгкому делу.
      Ты посмотри на его глаза. Они к страшному приготовились. Пахану глаза закрыл, свои такие же открыл. А ты не забыл, за что последний раз пахан чалился? Вот то-то и оно!»
Ни к чему «такому» Максим не готовился. Просто, как он считал, «лохом» перестал быть. «Думай чаще,»- говорил пахан, и Максим приучил себя думать.
       Даже пустяшные какие-нибудь ситуации он раскладывал на ходы, как в шахматах, и продумывал «ход» каждого. «Если он сделает так, я скажу так, а если нет, то вот так».
       За год после смерти пахана он много раз ещё в тюрьме проверил свою выгоду от «думанья». А уж как войти к тётке, что сказать, где улыбнуться, а где взглядом укорить – это Максим продумал до мелочей: поездом-то двое суток ехал и всё по трезвой голове.
      Дал себе слово не пить, чтобы не терять контроль над собой.
       Последнее далось легко, пьянку вообще-то он ненавидел, наплакался от неё ещё в детстве, от отцовских пьянок.
      У тётки всё пошло как по маслу. Ничего и делать не пришлось, только подыгрывай ей и всё. Самое главное, работать не гонит.

     Вот что ненавидел Максим, так это работу. Ни в его прошлую, ни в его будущую жизнь она как-то не вписывалась.
      Начальником можно быть, но начальником ему, конечно, не светило, это он понимал, а «копать глубоко и бросать далеко – заподло», так его и пахан учил, и сам Максим так считал.
      А тут эта тётка полгода молчит про работу – вот везуха-то! Если бы она настаивала, он пошёл бы, но не на работу, конечно, не кирпичи таскать, а добывать деньги хорошо ему известным способом, но это риск, беспокойство, да и в известной степени тоже труд.
       Одно дело рвануть сумку у зазевавшейся бабы и убежать, это нетрудно, но не для него, а для пацанов молодых.
     Ему если идти на дело, то не меньше, чем на квартиру или банк, но в одиночку такое дело не провернёшь, компаньоны нужны, а это ух какое дело! Надо пожить, осмотреться, а там видно будет.
    
Беда в дом Аллы вошла с первой бутылкой, которую она сама не знает зачем поставила в один из дней на стол.

     Многим своим поступкам Алла отчёта не давала – сделала и сделала, что особенного?
      Перед кем отчитываться ей? Вот эта бутылка и развязала язык Максиму. Про себя, про воровской мир, про пахана – рассказывал до двух ночи. Утром в доме уже был другой Максим.
       «Тётка, дуй в магазин за нормальной колбасой, что за говно ты вчера купила!»- приказал он ей за завтраком.

      И Алла послушно отправилась в магазин. Купила дорогую колбасу и почему-то опять бутылку. Теперь водка в доме не переводилась.
     За день ничегонеделанья она выпивалась, и скоро Алла стала каждый день покупать по бутылке. Максим выходил на скамеечку около дома, садился с бутылкой и стаканом, из соседних подъездов подтягивались желающие опохмелиться, и тут Максим становился королём. И угостить ему было чем, и рассказать было о чём.
      
  Застав ещё пару раз у себя на кухне всю эту компанию, Алла рассердилась. Они серьёзно поссорились с Максимом. И про деньги, и  про работу сказала, упрекнула его пропиской, а напоследок ещё и участковым пригрозила.
      Хлопнула дверью, ушла к Нине. Та не ожидала, удивилась, обрадовалась, сели по давней привычке чай пить, но о племяннике не говорили. Сама Алла не заводила разговор, а Нина не спрашивала.
      Ушла уже часу в двенадцатом. Дома было тихо, даже телевизор молчал. Максим  лежал на раскладушке, как всегда. Алла прошла в комнату, посидела – идти на кухню, разговаривать с ним желания не было.
      Утром рано хлопнула дверь, затворилась за Максимом, когда Алла ещё спала. Теперь так и повелось: уходил с утра, являлся заполночь. Где был, что делал, что пил-ел, не докладывал.
       Денег не просил, и вот это и насторожило Аллу. Она проверила деньги в столе – все на месте. Тогда приподняла линолеум в углу за телевизором, где хранила неприкосновенные свои запасы. Было там несколько стодолларовых бумажек, десятка три тысячных рублёвых.
       Под линолеумом было пусто. Видно, пока она в магазины, в паспортный стол ходила, Максим время зря не терял. Сколько же надо было ему шарить, чтобы разыскать тайник!
      Это было всё, что Алла накопила на старость, на похороны.
В этот день Максим пришёл пораньше, часов в десять. Алла встретила его в прихожей.
-Максим, положи деньги на место.
-Какие деньги, тётка, что ты гонишь!
-Те, что под линолеумом лежали, трогать их нельзя, это на похороны
       -Не брал я твоих денег.
       -Ну, как же, кроме тебя некому. Никто же не бывает у нас.         Положи, Максим, по-хорошему, богом тебя прошу, и уезжай, не хочу я с тобой рядом жить, страшно мне, неспокойно, уезжай, а то в милицию нажалуюсь.
      
    Маленькая, толстая, растрёпанная, с красным лицом да ещё с угрозами, Алла показалась ему до того отвратительной, что как-то сама рука поднялась, и он резко («Бей, не сомневайся, засомневался – пропал!») ударил её в висок.
       Алла сразу обмякла, опустилась не пол. Максим перетащил её на диван, посадил, прислонив к спинке.
     Она не подавала признаков жизни. И тогда он покидал вещи в сумку, взял деньги из стола, положил вместе с теми, что ещё остались от похоронных тёткиных, прикрыл её всю, с головой, одеялом и ушёл, дверь запирать не стал.
    
            Несколько дней Нина ни во дворе, ни в подъезде Аллу не видела, и хоть не дружили последнее время, решила зайти к ней. Она поднялась на её этаж, позвонила в дверь – никто не ответил.
      Нажала на ручку – и дверь отворилась. Она была не заперта. Нине стало так жутко! Прикрыла дверь, позвонила Марии.
       Вдвоём они зашли в прихожую – никого. Заглянули на кухню – пусто. Нина уже хотела звонить в милицию. Но тут Мария открыла дверь в комнату – и они увидели неестественно торчащие Аллины ноги. Сама Алла сидела на диване, укрытая с головой одеялом.
      Приехавшая вскоре милиция быстро разобралась в ситуации. Одинокая пожилая женщина, нездоровая, упала, ударилась виском, ну и при чём здесь племянник? Мало ли что вы видели или слышали, оснований  возбуждать уголовное дело нет.
      
      А через полгода или около того два грузчика долго, почти целый день вытаскивали нажитое Аллой за  жизнь добро и относили на помойку.
Нина потом подошла, посмотрела и что-то не увидела одиннадцати пододеяльников новых, сервизов нераскрытых в коробках, телевизора, Максимом купленного – на помойке валялось только бельё, заношенное, старушечье, разбитая мебель, старый Аллин телевизор.

       А ещё через месяц в квартиру въехала семья, два пожилых человека, муж и жена. К ним иногда заглядывал сын – и местные кумушки узнали в нём прокурора районного. Он приезжал всегда с сумками, привозил старикам продукты, ну, очень заботливый сын!

      Скоро во всём подъезде сделали ремонт, забаррикадировали вход новой железной дверью, поставили глазки наблюдения.
        Весной во двор нагнали техники, таджиков десятка три, и к июню на одной из десятка скамеек, расставленных полукругом у полыхающих яркими красками клумб, каждое утро усаживались два пожилых человека, старик и старушка, так заботливо лелеемые сыном-прокурором.

      Заровняли все дороги вокруг дома, поправили тротуары – стало куда с добром! Вы скажете, а причём здесь Алла? Действительно, ни при чём. Максима всё-таки вскоре посадили, но совсем не из-за тётки.
        Попался на краже чемоданов в поездах. А Вера – что Вера? Она давно привыкла жить без сына. Через год где-то написала сестре письмо, дескать, как у вас там с Максимом?
      Старички ответили ей, что прежняя хозяйка давно умерла, ни о каком Максиме они и не слышали, просят  не беспокоить. Она больше и не беспокоила.
     Алла померла, царство ей небесное, а Максим когда-нибудь объявится, всегда обьявлялся, сидит, наверное, посидит да и явится, куда ему деваться?