Простреленная карточка

Война войной, но в тринадцать лет ее воспринимаешь не так, как взрослые. А когда еще рядом с тобой и отец, и мать, то самое опасное положение представляется игрой. Так было и с Аленой.
Два любящие старшие братья-партизаны куда-то уходят, потом приходят целые и невредимые, с ними возбужденные молодые товарищи. Новые лица. Вечером, вернувшись с задания, партизаны сидят у костра, разговаривают, шутят, поют песни, и она с ними. Кто-то уже посматривает на нее с интересом, она и сама выделяет уже самых удалых да говорливых, как ее братья. Носки и рукавицы, которые вязала девочка день и ночь, предназначались партизанам, да и на фронт попадали ее изделия, но думала ли она, что помогает победе? Просто попросили братья. Один: «Алена, свяжи, у тебя хорошо получается», другой тоже, да перед бойцами нахваливают ее работу, вот она и рада стараться. И накакое это не ответственное задание, а тоже игра. Чем же еще вытянувшемуся, худенькому подростку блеснуть перед ребятами, а пускай их и называют партизанами, и что-то они там взорвали, что ли, ночью, да и почему-то вернулись не все и весь вечер не пели, а пили, не пьянея, да вздыхали.
А все же, когда она подошла ближе к полуночи к костру, повод нашла- показать перчатки,  которые тоже научилась вязать,  хватило у них сил взглянуть на неё и даже улыбнуться одобрительно.  Вечерами  ребята учили её стрелять из автоматов и, вроде по учебе, какой-нибудь Саша или Алеша приобнимет ее, и это тоже нравилось. Ух как Алене нравилось учиться стрелять! На всю жизнь она сохранила это мастерство, и часто при подходящем случае где-нибудь в тире она даже в старости изумляла точностью попадания, но не пригодилось ее умение стрелять, ну, не пришлось Алене ходить а атаку, и слава богу, а вот как училась стрелять - это запомнилось.
Может, потому, что на войне дни бегут быстрее, но как-то вдруг, быстро, незаметно, уже и барышней стала, да барышней на загляденье многим. Тут и вспомнили, что у Алены целых семь классов. Почему бы ей не взяться учить детей, коих три года войны научили всему, кроме арифметики да грамматики с географией.
В минуту одеться, выскочить в заснеженный лес и там переночевать, помочь взрослым собрать обгорелые косточки соседей, сожженных немцами, и похоронить - это они умели.
А сидеть на лавках, сколоченных братом Алены, писать углем на доске из трех оструганных досок буквы и цифры - увольте, мы это не умеем, не время, война идет.
Но юная, к сорок четвертому году уже шестнадцатилетняя учительница умела строгим взглядом одернуть не шалунишку, не бывает во время войны шалунишек, а тех, кто считал ненужным делом учебу.
К этому времени   фронт уже ушел далеко вперед, уже и раскатов не слышно, вместе с ним ушли и партизаны, затихло на хуторах и, вот ведь удивительно, думалось иногда Алене: «Что же так тихо, пустынно, скучно стало». Три года были страшными, теперь, повзрослев, она уже понимала это, но ведь они были и интересными.
И вот там где-то грохочет война, а в опустелых, сожженных врагом деревушках уже шла новая жизнь. Тут уже думают: может, может эта девчушка учить детей, только и самой ведь надо учиться. Отправляют ее в педучилище. Да согласна, согласна Алена, быстрее бы только, а то тут такая скука! «Сшей, Олька, сарафанчик так, так и так. Я у одной пани видела, когда с татом на базар ездила.» Невестка Олька и сшила, и своего добра наложила в Алёнин сундучок, еле закрылся.  «Запрягай коня, тато, я уже на возу сижу!» И никто ей не сказал,  и сама Алёна не ведала, не гадала, что едет навстречу совсем-совсем другой жизни, и еще ой как напомнит ей о себе война.
Городок, куда она приехала, одноэтажный, побитый войной, показался Алене после хутора огромным. Быстро втянулась в учебу,  и всё ей так, особенно на первых порах, показалось легко, что Алена и сама не заметила, как оказалась на танцах. Один пригласил танцевать, другой, третий пристукнул каблуками перед видной, рослой дивчиной - а вот уже и тот, кто сыграет такую зловещую роль в ее жизни, да и свою жизнь из-за нее загубит.
Подошел, протянул руку, сказал, что зовут Миша, по-хозяйски крепко обнял неопытную деревенскую девушку и закружил в танце. Пока кружил, всю руками обмацал, тут и там чувствовала их на себе Алена. Так вечер и прокружились. Мишка был хоть и не красавец, но уверенный в себе, уже работал, где-то должность приличную занимал, да и в речах попросторнее других, а тем более хуторских ребят, был. Поэтому он считал себя очень состоятельным кавалером, и уже в первый же вечер напросился в гости зайти, да кто ж его пустит! Алёна? Никогда в жизни!

Внимание Мишки льстило Алене. Она охотно прогуливалась с ним по узкой, тянущейся вдоль речки улице, и казалась себе такой взрослой, однако и в мыслях не имела выходить за него замуж. И вообще о замужестве еще не задумывалась, но кавалер ее начал ухаживание с самыми серьезными намерениями. Алена только посмеивалась. Встречи их были нечастыми, только когда она на сессии приезжала. Разговорится кавалер, соберется с духом замуж позвать, а у Алены сессия заканчивается, уезжать надо. Значит, до следующего раза.               
                Глава 2
Сидит однажды Алена после уроков - вот тебе, читатель, и первое
затруднение с названием, где она сидела. Вернее всего это называлось бы «у хате», потому что обозначает оно на Полесье и в комнате, которая всегда одна в доме у белоруса, и в спальне, и на кухне. Но не «у сенях», которые тоже всегда были в белорусских домах. Так что можно было сидеть или «у хате», или «у сенях». Вот тут вот как раз не «у сенях» и сидит Алена, проверяет свои тетрадки. У порога зашивает хомут справедливый и дипломатичный Аленин отец. Ох, и отец у Алёны! Разгородил свою хату пополам занавеской- тут мати картоплю по пять чугунов свиньям варит, а тут все хуторские дети сидят, у Алёны грамоте учатся. А уж авторитетный! Все с ним советовались, уважали и слушали. Его и председателем потом первого колхоза выбрали, когда колхозы эти организовываться стали, намного позднее, где-то году в сорок девятом. Да недолго поруководил новой жизнью любимец всех хуторян Ясь. Не в пятидесятом ли году уже и отравил его приезжий доктор. Но это  потом, потом…, а тогда, сразу после войны, не было счастливее его человека. Война закончилась, в каждом доме горе, да не одно, а его трое деток все живые, Правда, сын Иосиф где- то сгинул, ни слуху, ни духу о нём, но ведь и похоронки не было, живой, может быть. Не может такой человек, как его Иосиф, разумнейший на всё Полесье, погибнуть. Так оно и вышло. Не погиб и этот его сынок, объявился в пятьдесят восьмом году живой, здоровый, по-прежнему наиразумнейший на всё Полесье. Но сейчас не о нём речь, а об Алёне и её батьке, да и год ещё только сорок шестой на лворе.
Батько Алёнин  в жизни ни с кем не поссорился, да и с властью любой мог договориться.

Бывало, старший Аленин брат Янек непоседа был, это еще при поляках, комендантский   час,   ходить   нельзя   после   десяти,   легионеры   без   слов  пристрелить   могут.   Да   что   ж   ты   с   ним   сделаешь,   не   пристегнешь  двадцатилетнего    парня    к   дверной   ручке.    Пошел    отец    к    капралу-пограничнику, сумел договориться: все по хатам или по сеням сидят, один Янек, пока всех девчат не обойдет, не угомонится, и ничего, его не трогали. Всем «Стой! Вертай до хаты!», а ему «Кто? Янек ? Чэкай до самэга утра!».
И вот этот дипломат Аленин отец зашивает свой хомут, поплевывает на дратву, снует туда-сюда шилом да и в окна поглядывает.
С войны осталась привычка. И вдруг: «Ай-яй-яй, какой хлопец!», вскочил он да к другому окну: «Никогда таких не видел! Хоть к пану Пилсудскому в охрану!» Алена головы не подняла, но на свою пушистую, длинную косу намотала отцовские слова.
Да разве только коса! А куда ты денешь серые огромные глаза, они же тоже помнить умеют. Что уж говорить про ноги! Памятливые Аленины ноги вечером сами понеслись по следу, днем батькой указанному. Принесли они ее, все правильно, дорогой читатель, туда, где гармошка, где скрипка по обязательной белорусской традиции, а то еще и барабан.
Где же еще быть потенциальному охраннику пана Пилсудского, если бы был жив сам Пилсудский.
Обычно парни искали Алену глазами, а тут, подогретые отцовскими словами, Аленины глаза в упор встретились с черными «вочамы», не надо, не надо, читатель, корчиться от моей писательской пошлости. Умею я синонимы к слову «глаза» подобрать. Но это были именно «очи», «вочи», в которых в ту же минуту и утонула Оля. А можно было бы сказать и наоборот. В ее глазах утонул Василь.
Зачем описывать то, что тысячекратно описано со времен Адама и Евы. Ее ребро, его ребро - и вот вам, пожалуйста.
Сколько человечество стоит, столько и происходит этот духовный обмен органами. Чего только ни предлагают ! Чаще, конечно, руки, сердца, глаза, иногда зуб дают, клянясь в верности. Очень ценятся щечки, губы, ушко. Но это уже как договорятся. Алена же с Василем взглядами обменялись - да на этом дело и застопорилось. Быстро опомнился осторожный ее отец. Наутро же сделал строгое предупреждение: «Чтоб его ноги ...» «Только узнаю...» Что еще мог сказать Аленин батько, не обременяющий особо себя в выборе выражений, таковы же были и сыновья его, ты, читатель, скажи сам, поставь себя на место Алениного отца.
                Глава 3
Геройский Василь жил в нескольких километрах от Алены. Был он из большой, небогатой семьи. Ко времени описываемых событий даже без хаты. Случилось так, что в сорок третьем году немцы сожгли его мать, отец привел в дом недобрую мачеху.
Когда в сорок пятом году, после победы, дойдя до Берлина, вернулся он домой весь в орденах и медалях, без единой царапины, оказалось, что ему дома и места нет. Да и сестре неуютно жилось с мачехой. Ушла она на квартиру километров за пятнадцать от дома, прибился и Василь туда.
Война закончилась, но бдительным советским органам хватало работы. Не все полицаи ушли с немцами, многие надеялись переждать в лесах, ведь семьи у большинства здесь же жили, куда ж ты от семьи. Думали, все установится, как-нибудь обойдется, а пока сколотились они в группы, ходили еще долго по Алениному родному Полесью, почти до сорок девятого года, называли их по-разному: бульбаши, лесовики. Горя еще много они принесли. Где-нибудь магазин ограбят, где-то кого-нибудь и убьют. Война приучила, что человеческая жизнь дешевая. И если искать виноватых, то, по большому счету, война виновата в том, что случилось.
Красавец Василь подружился с Алениным братом Янеком. Голосистый Аленин брат подобрал, наконец, себе достойного партнера по песням.
Война закончилась, как не петь! А если еще и бог наградил обоих такими голосами, что слышно было за четыре километра, как Василь с Яником поют на два голоса! Вел всегда Василь, да и песен он знал очень много.
К ее хате он не подходил, боялся Алениного отца, а к брату почему не зайти? Повод всегда найдется.
Знал Василь: услышит Алена, что он у брата - обязательно покажется хоть на минутку, вот ради этой минутки и топтал Василь дорогу от сестры до Янека чуть ни каждый день.
Любила ли она Василя? Говорит, что любила; говорила это и когда выросли дети, через двадцать лет, и когда стали подрастать правнуки - через пятьдесят.
Так что же это за средневековье в двадцатом веке - боясь отца, отказаться от любимого ! А, может, девичье сердце было таким послушным и рассудительным потому, что понимало также, как отец: небогатый Василь - малоподходящая партия для нее. Ведь был еще и Мишка при хорошей должности, пускай она с ним не часто встречалась, только на сессиях, но и с Василем куда торопиться. А торопиться надо было, поняла это Алена через двадцать лет, но еще лучше через пятьдесят, когда уже и делать больше нечего, как пересыпать из горсточки в горсточку пепел прожитой жизни и взвешивать каждую минутку ее. Оказалось, что настоящими-то, золотыми были только минутки, проведенные вместе с Василем. Целовались ли они хотя бы ? «И это не успели, - говорила она, - виделись урывками и всегда только на людях».
Но вот беда: мужчины не плачут. Может быть, поплачься Василь, расскажи ей о своей горькой доле - и дрогнула бы послушная дочь Алена. Как исстрадался Василь за долгие годы по домашнему очагу ! Ведь провожала на войну двадцатилетнего паренька мать. Это ее слезы были последними на его лице. К ней и стремился с войны. А пришел - и даже могилки материной не увидел. Сожгли его мать заживо немцы.
Пустым показался родительский дом. Недобрая мачеха тут же стала сватать ему свою младшую сестру: «Не женишься на Татьяне - со свету сживу».
Ушел к сестре - квартирная хозяйка сразу же на него повесилась. И ни там, ни здесь нет Василю жизни.
                Глава 4
Как-то пришел он от Алены, думал тихонько прокрасться в сени, да и лечь спать у окна на лавке, но открылась дверь, вышла простоволосая хозяйка, и только она подошла к Василю, - в окно постучали. Как избавлению от беды, обрадовался Василь нежданным гостям. Четверо их было, и часто в этот дом захаживали они. Но с Василем встретились впервые. Проговорили до утра, выпили четверть самогонки, покурили самосада, оставшегося от покойного мужа хозяйки, да и отправился Василь с ними в неизвестность. А что ж ? Люди как люди, только у них доля горькая, так и у него не слаще. Все- равно жизни нет, некуда голову приткнуть.
Долго шел Василь до своего нового жилья. Еще не поздно было одуматься, остановиться. да только не привык Василь посреди дороги останавливаться. Так и промахал с десяток километров. Далекой оказалась берлога, к которой его вели, но уже обжитой, закрытой со всех сторон от человека.
На сухом островке, больше похожем на кочку, такой он был маленький и незаметный., среди бесконечных полесских болот построили пару шалашей, вырыли землянку поглубже, накатали на нее бревен в несколько рядов, засыпали сверху землей, закрыли дерном - пройди в десятке метров грибник или охотник - и не заметит. Да и не ходили тогда жители по лесам, мало людей после войны осталось, а вот болотной птицы, дичи столько расплодилось, что хуторяне с крыш своих хат охотились. Грибы да ягоды росли у порога. Какая же нужда понесет человека в болота? Та же Алена, растопит, бывало, спозаранок печь, и пока та ни загудит ровно, разгоревшись, уже успеет обежать десяток дубов вокруг хаты, набрать грибов и черники, схватить горсть малины лесной, ежевики - последняя за промысловую ягоду не считалась - так, баловство одно.
И всегда палешуки ориентировались в выборе места жительства так, чтобы «тут и гриб, тут и ягода». Привыкли с удобствами жить, что тут поделаешь. Черт дернул какого-то поэта уже в наши далеко послевоенные годы написать: «А я лягу - прилягу» - и, пожалуйста, вся Россия с тех пор зубоскалит над белорусом, дескать, это выражение его национальной идеи, а что здесь плохого ? Что смешного здесь, я вас спрашиваю? В отличие от других народов, я не намекаю только на восточного соседа, белорусы не вырубили свои леса. Все есть, все близко, тогда почему и не прилечь? Еще набегаемся, когда вырубим, как и вы, свои леса. А где и вырубили, то, я посмотрела, опять насадили, да так близко, близко к хатам. Будет опять «тут и гриб, тут и ягода»
И вот Василь оказался со своими новыми дружками, друзьями назвать их много чести будет, друзья - это и добрые дела, тут дружки, уже повязанные один с другим и грабежами поселковой мануфактуры, и убийством, да не одним, тех, кто неохотно со своим добром расставался. Знали уже про этих лесных жителей люди. Называли их по разному: лесовики, бульбаши. Нет им прощенья от народа. Такую войну пережили! Немца прогнали! А теперь от своих опять надо вздрагивать! Да были ли сердца у этих людей и человеческая ли мать их родила? И тут я даю амнистию всем матерям в мире ! Знайте же, люди, что ни одна мать на белом свете не рождает свое дитя для злого дела, и нет ее вины в том, что из выношенного под сердцем комочка выйдет Гитлер или Чикатило, плотью своею она благословила плоть свою на добро и только на добро.
На первых порах лесовики не брали на свои разбойные дела Василя. Он потихоньку обживался на новом месте, подремонтировал землянку: пара бревен, положенных прямо на землю, уже успели подгнить, погуще укрыл шалаши, расставил силки на дичь, стрелять ее было опасно - могли услышать.
                Глава 5
Не сразу и поняли на хуторах, что он с бульбашами. Первым узнал Аленин брат Янек. Доложили ему, что Василь ушел от сестры с ними.
Как-то, недели через две, вечером зашел он на хутор. Пятилетний сынок Янека первьм увидел дядьку Василя, кинулся к нему на руки, богатырский Василь так и вошел в хату вместе с Тосиком на руках; поздоровались, присели за стол. Поговорили о том, о сем...
«А что, брат Василь, дано мне задание тебя ликвидировать, не по той
дорожке ты пошел», -    прямолинейный брат был у Алены. Никогда не
утруждал себя в выборе выражений, только усмехнулся уголком рта, как бы
смягчить  сказанное  попытался,  да  не  получилось.  Весело  расхохотался
Василь. Он один умел так смеяться - во всю ширину рта, груди и что там еще
у него было.
«Ты? Меня убить??? Так бери же автомат, вон он у тебя в углу стоит,
стреляй, да только не сможешь ты,  Янек,  убить своего друга,  знаю я тебя
хорошо!   А что предупредил, спасибо».
Крепко они выпили, попели как всегда, собрался уходить Василь уже под утро. Не видел он в этот вечер Алену, вышел за порог, покурил еще с Янеком, и тот захлопнул дверь. Метрах в пятидесяти стояла Аленина хата, при лунном свете мерцали ее окна, он подошел ближе, хотелось хоть стукнуть в окно, и вдруг дверь в Алениной хате открылась. Вышли двое мужчин, не рассмотрел их Василь, ночь все-таки, следом и Аленин отец показался.
- «Так что, хлопцы, напрасно вы так далеко ехали, аж из Клецка, нет у меня для вас скотины на продажу, а вот ближе к зиме подъезжайте,
договоримся», - послышался голос хозяина.
Попрощались, сели тут же на подводу, тронулись. Василь пошел следом. Ехали шагом, без опаски, курили, разговаривали:
«Ну, как тебе Аленин отец показался?    Отдаст такой дочку за меня?
А   Алена-то, Алена, глаз не показала, вроде и не знает меня. На карточке
своей невестой любовался.
«Да, Мишка, хороша девка! И пришло же тебе в голову выдать нас за заготовителей! Пустил ты Алениному батьке пыль в глаза, когда рассказывал, какими тысячами ворочаешь. Смело посылай сватов, отказа не будет».
Свету невзвидел Василь.
Так вот оно что! Ему, геройскому хлопцу, до Берлина прошагавшему, места нет ни в Аленином доме, ни в Аленином сердце, а тут, пожалуйста вам, уже и сватов засылают, отказа не будет.
- «Да что же это такое?»
Ревность, обида, да и самогонка ударили ему в голову, не помнит он, как содрал автомат с плеча ... Оба ничком сунулись в телегу. Конь всхрапнул, понесся. Василь догнал, остановил. Перевернул того и другого: незрячие глаза, казалось, смотрели на него.
Молодые, безусые лица застыли навеки. Василь сунул руку в карман одному, другому - что-то жесткое попалось. Вытащил, рассмотрел при свете - Аленина карточка. Как ни в чем не бывало, улыбается ему. У левого уха отверстие от пули Василевой. Застонал, положил себе карточку в карман, коня привязал здесь же у дороги к дубку молодому и пошел к лесным своим уже теперь братьям.
Побратался сегодня Василь с ними кровью. Такой же, как и они, стал. С ними отныне ему и дорога, с ними и название- бандит, лесовик, бульбаш. Нет больше геройского хлопца, до Берлина прошагавшего без единой царапины. И всегда было так: людей ценят только по сегодняшним делам, а не по вчерашним заслугам. Это Василь знал хорошо, поэтому пришёл в землянку и первым делом поснимал все свои награды, завернул в холстинку материну и закопал под ёлкой.Сам понял, что недостоин больше их.
                Глава 6
Алена долго ничего не понимала. Куда пропал Василь? Сначала недоумение, потом обида, а вот, наконец, и главный признак любви -страдание - по очереди явились к ней. -Алена искренне страдала, свет стал немил, оказавается, вот как много значила в ее жизни Василева белозубая улыбка ! Тут и поняла Алена, что полюбила, один раз и на всю жизнь! Поняв это, она запаслась самым главным помощником в любви - ожиданием. Надо ждать, никуда не денется Василь - придет, ведь она его любит! И уже теперь, поняла Алена, никто не помешает им быть вместе. Упросит отца, уговорит, да и Янек поможет, жена Янека, наперсница всех ее тайных дум, лучшая подружка Алены, длиннокосая красавица Олька, имевшая магическую власть над свекром, тоже на ее стороне.
Только бы скорее явился Василь! Но вместо Василя совершенно неожиданно подъехал Мишка с другом. Вот уж кого, особенно теперь, не хотела видеть Алена.  Она узнала его, когда тот был еще во дворе. Кто-то громко спрашивал Алениного отца, не продаст ли он какой-нибудь скотины. Они, дескать, заготовители, из самого Клецка. Алена выглянула в окно - Мишка! Вот уж кто - кто, а он к заготовкам скота абсолютно никакого отношения не имеет. Поняв, что Мишка приехал посмотреть, как она живет, какие у нее родители, Алена забралась на чердак и решила сидеть там, пока незваные гости не уберутся. Топерь, когда все сердце заполнил Василь, Алене не хотелось расплескать на других ни одного взгляда, ни одной улыбки, которая вдруг, нечаянно, может появиться.
 На чердаке пахло табаком, подвешенным толстыми, парно связанными вениками по всей длине его. Алена боялась чихнуть. Здесь у нее был топчан и матрас, набитый соломой, колючий и еще необтоптанный. Любила Алена его новизну. Потом, конечно, через несколько недель он станет мешком с трухой, и не поленится Алена опять вытряхнуть его, постирать, выбрать беремя душистого сена и натолкать в самотканный матрас.
На этом матрасе, поджав под себя ноги, и сидела Алена.
Дело шло к ночи.  Никто уже и не хватится, где она.   «Спать ушла», -  в случае чего ответит Алена.
По обычаю, любого человека, вошедшего в дом, белорус обязательно накормит, а тем более гостеприимный и душевный Аленин отец.
Не только к детям, но и к внукам, а уже и к правнукам, хоть и живут они в разных концах света, перешла эта традиция - накормить каждого, кто переступит порог дома. Вот какой хороший, длинный след проложил Аленин отец.
Вошли они, сели, мать собрала на стол повечерять, да не просто сала нарезала и колбасы кружок положила - режьте, дескать, сами, сколько захотите, а разожгла несколько смоляков в загнетке - зашкворчало сало, пошли биться яйца на сковороду, а самогонку уже сам успел поставить на стол расторопный Аленин отец.
Мало видят они на хуторах гостей, а тут из самого Клецка люди пожаловали. И хоть не в гости, а по своим заготовительским делам, а все ж-таки приняли их как гостей. Слышит Алена - один раз стопки поздоровались друг с другом, другой, третий - да и затеялся разговор. Дипломатичный Аленин отец больше помалкивал, поддакивал да подливал, а разливался в основном соловьем Мишка.
Много интересного о своем бывшем кавалере узнала Алена. Он и главный, он и денег больше всех зарабатывает, и неженатый - хозяйку своему добру ищет. После третьей стопки не удержался и Аленин отец -стал говорить, какая у него дочка - красавица, а у вас она и учится в педучилище, заочно, в Клецке.
- Часом не встречали?
- А какая она из себя?
- Алена! Алена!  Спит, бедняга, намучилась. Целый день лен с матерью
пололи.
- Ну, хоть на карточке покажите, - слышит Алена.
Достал отец фотокарточки, показывает. Оба гостя рассматривают, трогают ее карточки руками – уже и это неприятно Алене - восхищаются. Отец вставал, ходил еще за самогонкой. Мать давно легла за печкой, слышно Алене, как ворочается, вздыхает старая ее мать. Тоже достается ей. С темна до темна то со скотом, то за кроснами, а еще же и полоть надо. Целый день сегодня они провели на делянке льна.
Задремала и Алена, но услышала, что застучала телега, зацокали возчики - уезжали. Закрыл дверь отец, тоже отправился спать. И вдруг, трудно Алене сказать, сколько времени прошло, а только проснулась она от выстрелов. Вот точно так стучали автоматы, когда она училась стрелять. Только кто же и зачем станет стрелять в их краях да еще под утро? Не додумала она эту думку - уснула.
На другой день, часов в двенадцать, уже солнце стояло в зените, приехали верхами два милиционера. Деловито, не поздоровавшись, заговорили с отцом.
- От вас ехали ночью два человека?
- Да, были, это заготовители, долго они посидели, покормили мы их, выпили по чарке. А как же по-другому, паны милиционеры?
Вот не научился Аленин отец называть товарищами людей. Так и жизнь проживет - все пан да пан. Да и его по-другому не называли, осталась многолетняя эта привычка от панской Польши, под оккупацией которой прожил половину жизни он.
- Кто у вас еще в доме был? Кто бывает? Василь Грицкевич давно заходил? Не знаете, где он?
- Да нет, паны милиционеры, а что случилось?
- Побили ваших гостей, и большое подозрение у нас, что кавалер вашей
дочки это сделал, Василь Грицкевич.
- Не может быть, паны милиционеры. Он же геройский хлопец, вся грудь
в медалях да в орденах.
- Был геройский, а теперь обыкновенный бульбаш.   И думаем, что это
дело его рук. Так не заходил ? Ну-ну.
Уехали не прощаясь, как и приехали не поздоровавшись.
Алена узнала все вечером, когда вернулась с матерью с поля.
Отец рассказал, рассказывал долго, с раздумьями, с сомнением, но к концу рассказа уже с уверенностью, что мог, мог Василь это сделать: и в бульбаши пойти, и людей пострелять.
Досталось и Алене, да только она почти не слушала. Она сама себя уже казнила за все, что натворил, и еще может натворить Василь.
                Глава 7
Неделя прошла в тревожном ожидании. В субботу отец уехал с утра на базар, мать убралась к соседке, а Алена хотела пойти поиграть с детьми Янека. Вдруг дверь без стука открылась, на пороге стоял Василь. Черные глаза его печально и сурово смотрели на нее. Алена кинулась к Василю, как кинулась бы мать к потерявшемуся и вдруг найденному ребенку, крепко обняла его руками. Василь застонал.
- Алена, больно!
- Почему, Василь? Я так крепко тебя обняла?
И тут Василь рассказал ей все-все. И про мачеху, и про жизнь в лесу, и про убийство. Достал карточку из кармана. С ужасом Оля смотрела не нее. Откуда взялась она у Мишки? Ведь даже не виделась она с ним, сидела на чердаке, чтобы не увидеться. Значит, взял сам, когда смотрел фотографии.
И Алена Василю, и Василь Алене поверили сразу.
-А сегодня была облава на бульбашей. Зашли мы вчетвером к хозяйке сестры, там нас ждали, сидели в засаде.
 У Алены мелькнуло: «А не Янек ли и сидел? Его со вчерашнего дня дома нет».
- Да, был там и Янек, связали, сильно били, посадили на подводы везти в город. Янек его и вязал: бить не бил, били другие, а только сказал: «Дурак ты, дурак, что натворил, погубил ты себя». Связал не узлом.
Василь сидел сзади, Янек шел за подводой, вдруг, чувствует Василь, развязывает ему руки, ослабил веревку, ушел вперед, сел рядом с другими энкэвэдэшниками. Слышит Василь - что-то рассказывает Янек тем, хохочут, покатываются друзья его. А уж как Янек умеет рассказать, так никто не расскажет. Где Янек- там и хохот. С тем и жизнь прожил.  Привычная для них работа - ловить бандитов. Поймали - можно и похохотать. Сорвался Василь с телеги, когда близко лес к дороге подступил, сразу и скрылся за деревьями.
И вот я здесь. Суди ты меня, Алена. А больше никто меня судить не будет.
Как она могла его судить ? Спрятать Василя ей хотелось, укрыть так, чтобы никто, кроме нее, и найти не мог. Василь, Василь, что ты натворил? За что людей погубил? Ты погубил себя, да и мне жизни не будет без тебя. И уже сама торопит: «Беги, беги, Василь, ховайся в своих болотах, может, бог даст, как-нибудь обойдется...
„Да не обойдется, Алена. Руки у меня по локоть в крови. Человеком себя не чувствую. Прощай.
Крепко, крепко, первый и последний раз в жизни, поцеловал Василь Алену, ушел.
Но уже не к лесным своим братьям, а к сестре, что снимала квартиру. Пришел открыто, среди бела дня, и два дня пожил еще не таясь, как будто и не было за его спиной крови.
Нашлись добрые люди, донесли куда надо, и, когда во дворе показались люди в черных шинелях - он не побежал, а спокойно пошел навстречу смерти. Она явилась в виде автоматной очереди с расстояния пятидесяти метров. Видно, хотели по ногам, да дрогнула у кого-то рука - пули прошили Василя посередине. Он упал. Хватило сил поднести пистолет к виску, он в руке у него был, почему и стрелять начали. Так что точку на своей жизни поставил сам Василь.
На другой день привезли его на телеге в поселковый сельский совет. Оставили на подводе во дворе и, когда Алена прибежала туда -Василь лежал на свежей соломе, широко раскинув руки, как будто хотел еще раз ее обнять. Кинулась Алена к нему на грудь, запричитала: «Василек, Василек, зачем закрыл ты свои очи...»
Из кармана заскорузлой от крови свитки виднелся белый уголок. Дрожащими руками Алена потянула за него - карточка, ее карточка, измазанная Василевой кровью. Она была прострелена в двух местах.               
Эпилог.
Шли годы. Да что там годы! Вся жизнь уже прошла, прошелестела веснами и зимами над Алениной головой. Много всего было в ее жизни, а только в душу никого и никогда не пустила она.
«Холодная ты, Алена,» - говорил ей муж, пожил, пожил, да и пошел искать, кто теплее. Так до смерти и искал.
Мало трогало это Алену. Нет Василя - а все остальное малозначительно. Вылилась тоска ее по Василю в песни, которых много за жизнь насочиняла Алена.
Не забыта могила Василя. И не только Алена на ней частый гость. Люди помнят о нем.
Откуда знаю? Да просто. Нет, нет, да и упрекнет кто-нибудь Алену: «Из-за тебя погиб Василь».
Причина может быть и другая, и третья - мало ли что случается с соседями, односельчанами - да корова в чужой огород забрела.
А на словах: «Из-за тебя погиб Василь». В каждой человеческой смерти можно найти виноватых.
Проходит время - и остается только небытие, а вина стирается годами. Только с Василем так не случилось.
Люди все еще горюют по нему, и через пятьдесят лет.
Алена еще слышит: «Из-за тебя погиб Василь».
А карточка - что карточка? Клочок бумаги, но и он вопиет: «Из-за тебя погиб Василь».
Иногда Алена достает ее. С карточки смотрит молодая Алена - и седая, морщинистая старуха, смотрящая на карточку, говорит ей: «Из-за тебя погиб Василь».