Отцы и де тьфу, блин, компьютер

При слове компьютер и отцу, и матери становилось не по себе.
        Первого раздражала четырёхзначная цифра стоимости этого монстра.
      Отцу казалось, что компьютер поглотит всё: новые колёса для стареньких «Жигулей», мечту о тёмно-синем в белую полоску костюме, на лацкане которого так уютно чувствовал бы себя значок с маленьким кудрявым Лениным, а из кармашка на груди, непременно наглухо зашитого, но с маленьким отверстием для авторучки, и торчала бы авторучка с серебристым наконечником.

       Если разговор о покупке компьютера заставал его на кухне, он с тоской оглядывал разнокалиберные столы и полки и переводил красноречивый взгляд на съёжившийся от стыда за проплешины линолеум на полу.
        А уж портфель, ручка которого многократно обматывалась изолентой, просто вызывал слёзы.
       Но вот он-то как раз был счастлив.
       Его набитое ученическими рефератами брюшко, казалось, просило: «Купите, купите компьютер, и я буду вечен.

       Я так привык наполняться когда-то тонкими ученическими тетрадками, потом тетрадями повесомее, а теперь вот пустыми, но такими важными на вид рефератами, отпечатанными опять же на компьютерах.

      Теперь я стал толстый и важный, я так наловчился всех обманывать – в транспорте мне уступают дорогу – думают, куда  это я диссертацию несу.

     Все смотрят на меня, а не на хозяина. Купите, купите компьютер и на пару лет продлите моё существование!»

     Мать, скромная словесница, давно ограничившая себя шестьюдесятью орфограммами, прожила  жизнь с сознанием вины перед учениками.
       Учит-учит, объясняет-объясняет, тащит и тащит камень в гору, и  вдруг – бац! – первая же контрольная - и камни опять посыпались вниз. И снова отличница народного просвещения начинает всё сначала, а двойки опять появляются и появляются, и в каждой она чувствует свою вину.
   
    На экзаменах она просто страдала.
      Ей казалось, что она – хирург и не дай бог зарежет больного.
      Здесь недоучила, там недолечила – результат один: нет отличника, нет человека.

     Никто, конечно, не упрекал её, родители, бывало, бросались с лозиной, но на собственных чад, а не на неё.
        Но она так ЧУВСТВОВАЛА, словесники обычно много ЧУВСТВУЮТ и страдают.
       Она же вообще приняла на себя страдания всех тургеневских героинь и страдала часто, охотно и по любому поводу.


   Долгие годы страдала она из-за Сандалевского. Сандалевский даже снился ей иногда – маленький  такой, ножками сучит и повизгивает.
 
     Твёрдо десять лет шёл Сандалевский на медаль.
       Сандалевским гордилась школа, дескать, такие как Сандалевский рождаются раз в десять лет и именно первого сентября.
       Ну, и писать бы ему на выпускном про контуженного героя революции какого-нибудь.
    Так нет, эрудитка, ети её, про Хармса посоветовала писать.
       И что?
        А то!
      Сандалевский не подумал,   что разрубленную хармсовскую старуху нельзя вывеСти, а только вывеЗти можно, да и то в чемодане.
       И где теперь этот бедный Сандалевский?
      Да в Израиле, сам, поди, стал контуженым героем револю… тьфу, войны с арабами. И всё из-за неё!
 
     Мать искренне считала себя очень богатой, обеспеченной женщиной.
      Скромный, провинциальный, едва ли не зауральский какой-нибудь пединститут такой капитал выдал ей!
      От античной про остров Лесбос до золотого и серебряного веков.
      А жизнь не потребовала всего этого.
      По большому счёту она взяла из её капитала десять- двенадцать писателей и поэтов.
      Ежегодные Некрасов, Пушкин, Лермонтов нисколько не расширяли знания о них.
       Напротив, после школы они вызывали стойкую скуку у её учеников.
      И всё-таки «золото» худо-бедно разошлось за столько-то лет, а вот «серебро» много лет лежало в подвалах её памяти нетронутым.
       Так, иногда, отщипнёт кусочек в виде Блока или Цветаевой на пару уроков, покажет, что такие существовали в природе, и опять уберёт подальше.

       Часто сама с собой она рассматривала томики, давным-давно привезённые из Болгарии или Польши, этих тогда окрестностей великой тогда её страны, со стихами  Мандельштама, Гиппиус, поражалась необычности форм, метафор, сравнений и олицетворений, именно так она привыкла рассматривать поэтов, да опять ставила на полку.
         Ещё она могла к месту и не к месту произносить загадочные фразы: «Я к розам хочу, в тот единственный сад», или «Я всё уединённое, нездешнее люблю…»
      
     А как-то раз в одиннадцатом, что ли, классе на ахматовских строчках «…принеси ты мне горсточку чистой, нашей невской, студёной воды, и с головки твоей золотистой я кровавые смою следы…» раздалось ржание с двух последних парт.
       Она устало подняла голову, устало опустила опять и не трогала больше Серебряный век.
        А вскоре и совсем ушла.
       «Не догоняю» - подумалось ей словами  оболтусов с двух последних парт одиннадцатого, что ли, класса.
     Так и осталось «серебро» нетронутым.
      Только с ним и на пенсию ушла, другого не нажили двое учителей за суммарные восемьдесят лет педагогической работы.
       Однако непостижимым образом они умудрялись сохранять вполне приличный образ жизни.
      Кроме как везением ничем больше нельзя было это объяснить.
      «С учителей не беру» - скажет им зять-предприниматель, измеряющий зарплату в каких-то там СКВ.
      Возьмёт да и сделает им техосмотр стареньких «Жигулей» бесплатно.
      Повезло, считай.
      Его послушать, так они и не живут вовсе, а прозябают.  А они были счастливы, только что-то стали стесняться этого.
        Друг с другом говорили, что счастливы, больше и желать нечего, а людям показать это стали стесняться.
   
    Ну, действительно, дети хорошие, внуки тоже, здоровье ничего пока, пенсии, работают оба с удовольствием – чего ещё надобно?
       А другие за границу ездят, а у других новенькие  иномарки – вот они-то, видно, и имеют право быть счастливыми, а мы-то почему? 
Чем объяснить?

      И вдруг – компьютер!
       Он вошёл в дом вначале именно четырьмя цифрами этих загадочных СКВ.
        Они вкатились ловкими такими тремя ноликами, руководимыми Строгой, Уверенной, Одетой во всё чёрное Единицей.
       Она ещё ничего, а вот они-то – особенно второй и третий – так самодовольно выпячивали круглые свои брюшки, так уверенны были в своей значительности, что казались просто недосягаемыми.
       Однако слово за слово, разговорились, поближе познакомились – неплохие ребята оказались, такие же, как и рубли, если их много.
         А с рублями уже проще, даже если их надо много.
       Прихватить работу здесь, перехватить рублей там – и, глядишь, компьютер и получится.
      Это они умели, привыкли за столько-то лет выкручиваться.
      Так и на ремонт стареньких «Жигулей» набирали, на дачу, на отдых, хотя нет, на отдых никогда не собирали.
      При руганной,  переруганной Советской власти на санатории и дома отдыха и одной зарплаты хватало.
        Если изредка выпадала заграница, то и на неё одними отпускными обходились.
      А последние двадцать лет что-то не ездится, не отдыхается нигде, кроме дачи.
       Эта дача – сплошная удача.
      Заменяет всё!
      Вы едете на Канары позагорать? Да вы посмотрите на нас, какие мы загорелые.Вы ходите на шейпинг, чтобы похудеть?
        Смотрите на нас.Четыре месяца спортивного отдыха на даче, когда ежедневно тренируешь буквально все мышцы,кого хочешь превратят в топ-модель.
     Единственно, к сентябрю распрямляться тяжело.
   "Следи за осанкой"_ скажет он ей.
   "За своей бы последил"_ обидится она.
   Сын- студент о компьютере даже не заикался.  Уходил иногда в карты поиграть или в стрелялки на нём в клуб такой специальный, отводил там душу- и всё.
 Но вот перестал домой приходить ночевать- то контрольная,то курсовая, а их надо на компьютере делать.
     и тоже не настроились они на покупку, пока однажды он не сказал":Мама, я же у девочек работаю, а у них ещё сёстры есть".
     Фраза была непонятная,но по закадровому смыслу пугающе ясная:Надо покупать компьютер, а то пропадёт парень.
      И что?
    А то. Купили они его. Нашёлся добрый человек: дал в долг без отдачи.
    Да нет, не зять, но тоже понимает: учителя надо жалеть и помогать ему матероиально.