Как я не стал Героем Советского Союза

Было это в конце войны. Да нет, не с Наполеоном, этот ваш Наполеон, мабыть, раньше чудок жил. И не с чеченцами. Да вообще, пошли вы к чёрту, война одна была, одна, запомните, с немцами. Другие все пустяк, ерунда. Повоевали, забыли да и всё.
 Зачем и детям про другие войны головы забивать, в учебники вставлять.  Повставляли, и они теперь путаются.
Ну сколько на тех  войнах погибло? Сто, двести тысяч?  А тут мильёны, мильё-ёны людей! От это война! Скажет человек – на войне, это значит, с немцем. Про другие он и рассказывать бы не стал, недостойно мужчины.
Про что это я. Да, этим Героем вашим я десять раз мог стать. Великое дело. Ночь не поспи, подкрадись к нему в белом халате, их  ваша мать столько нашила за войну! А то в зелёном, если лето, автомат наставь и крикни шёпотом: «Хенде,- скажи,- ети твою мать, хох». И веди. И всё. Наш один, он хоть и байстрюк был, а один раз так трёх привёл. Как телятки пришли. А нашто привёл? С землёй связи не было как раз, и к командиру жинка приехала, не до них ему, приказал пострелять да и всё. Ну и хорошо. На трёх фрицев меньше стало.
Героем их батько не стал, переживают они. Цацек им мало, играть не с чем. Цацки это всё. На войне настоящий мужчина не думает про геройство, ему абы живому остаться. А что ж вы думали – если он под пулями встал во весь рост, то он на медаль надеется? Ему выхода не было, танком всё-равно к чёртовой матери размажет по полю, а кому хочется? А тут граната есть одна – больше не давали в одни руки, особенно в начале войны.
Он за неё, вскочил, а как улежишь, если эта гора немецкая в пяти метрах, обосрался от страху и кинул её. И попал, хоть и с закрытыми от страху глазами. Потом приходит в землянку «Товарищ командир, я немецкий танк подорвал».
Товарищ командир руку пожимает, а сам морщится от вони.
Героя дали потом, в газете написали про него. Корреспондентик такой хиленький приехал в отряд. «Найдите,- говорит,- немецкий танк подбитый». Ну, немецкого не нашли, наш сгодился. Дали ему опять гранату в руки, рожу зверскую скроить приказали и размахнуться со всей дури. Вроде он подрывал, а корреспондентик этот хиленький снимал его.
- Зачем так?- спрашиваю
- Боевой дух у войска поднимать,- говорят.
- Помню я этот дух, вы первый, товарищ командир, из землянки выскочили.
- Разговорчики, Францкевич! Ты у меня не удостоишься такой чести. Сгною в окопе.
Ну, сгноить не сгноил, сам скоро погиб смертью храбрых, написали. К бабе ночью через окно полез, а там полицай уже ночевал, пристрелил нахрен, через два дня хоронили под залпы.
Я, дурак был, ещё и стрелял в честь его. И тоже Героя дали посмертно, написали, что в разведке погиб смертью храбрых.
Ну, ему не жалко, правда, дать Героя. Ох он, сукин сын, и  отчаянный был!. Бывало, пьёт до двух ночи, потом поднимет нас, идём какое-нибудь село освобождать, он впереди, в одной руке граната, в другой бутылка с самогоном Когда и освободим, а когда так погонят, половины не досчитаемся.
Про что это я. Охраняли мы военные склады шестьдесят девятой армии. Было это когда я уже отпартизанил и дальше пошёл, на Германию. Под Франкфуртом стоим, работа лёгкая, никого не пускай близко и всё. Нас по четверо караулят, подрывников боялись. Уже полгермании прошли, наши командиры столько добра припасли на Родину везти! А как же! Им, что ли, оставлять! И оно тоже на этих складах хранилось. Ну, вот, стоим мы по четверо, а мимо нас идут и идут эти немцы, правда, не призывные, а старики и дети в основном. Оборванные, грязные, несчастные, не то что на наши склады, на нас глаз не поднимают. Тоже стыд имеют за Гитлера, думаю я себе. Нам разводящий сказал: «Вы, хлопцы, стойте по четверо, так начальство приказало, но хоть один чтоб трезвый был». И тут как раз моя очередь подошла трезвым быть. Я смотрю – дедок, немец, калека, ползёт со всеми вместе. Калек и правда почему-то много было. Но его я приметил, когда до этого моя очередь была трезвым быть. «Что ж он,- думаю я себе,- всё ещё ползёт! И вроде в ту же сторону». Подойти близко не могу, он весь в грязи, в говне, воняет, а ползёт. Полежит даже, вроде помирает, потом опять вижу живой. «Что же это он, сукин сын, помирать надумал у самых складов, Германии ему мало».
Присмотрелся я как нас в разведшколе учили – нет, не простой это немец. Что-то взгляд у него очень зоркий.
Подхожу. «Вас ис дас?»- говорю.
- Кранк, кранк,- отвечает.
- Какой, нахрен, кранк, ты же ходить можешь!
-Наин, наин!
Врезал ему ногой как следует
Какой нахрен наин, вскочил дедок и наутёк. Еле догнал я его, автомат с плеча и гоню перед собой. Довёл до комендатуры.
  - Доложите, шпиона поймал.
Капитан вышел на крыльцо, увидел моего шпиона, рассмеялся.
-Ты уже скоро мёртвых будешь откапывать, Францкевич, и в комендатуру водить. Лавры Героя покою не дают.
-Ети вашу мать,- говорю,- забирайте его в кабинет.
Забрали, обнаружили в пуговице фотоаппарат, план заминирования складов нашей шестьдесят девятой армии. Удалось выяснить и время, когда планировали взорвать их.
Все с уважением посмотрели на меня. Подошёл знакомый лейтенант по фамилии Абрамович, по плечу похлопал: «Молодец, Ваня! За твой подвиг полагается тебе Звезда Героя. Пойдём, обмоем это дело. Шутка сказать, склады целой армии спас».
Недолго мы с ним и обмывали, где-то часа два, не больше. И что проклятый Абрамович подсыпал мне в еду – не знаю, потому что ему ничего, а у меня к вечеру открылся кровавый понос – спасу нет. Больше всех волновался и суетился сам Абрамович. Нашел  мне машину, выпросил под будущего Героя сопровождающего фельдшера и отправил меня с ним во Франкфурт, в госпиталь. Там я и провалялся с дизентерией месяц. Несколько раз приезжал Абрамович навестить меня, очень переживал, что оказался причастен к моей болезни.
Время, правда, я зря не терял. Одна немочка - медсестра сильно скрасила мне лечение. Завязался такой роман, хоть не выздоравливай. Когда уже я шёл на поправку, она  самолично приносила зелёные сливы, чтобы дольше лечился. Так что спасибо Абрамовичу, а то бы я с ней не познакомился. Уезжал – плакала.
Но вот меня выписали и дают предписание – в запасной полк. Я и не повидался со своими. Месяца через два приезжает из Особого Отдела капитан Иванов. Увидел меня, изумился.
- Ты живой, Францкевич?
- Так точно!
- А звезду получил?
- Никак нет!
Тот опустил голову. »Эх, и наглый же этот Абрамович! Ведь и справки все нам представил, что в госпитале ты скончался от дизентерии, а резидента якобы вы брали вдвоём, вот он её и получил. Жаловаться будешь?
- Никак нет!
- Правильно, Францкевич, война, какие жалобы.
- Ну и зараза, а ещё плакала, что выписываюсь. Без неё он документы про мою смерть не смог бы сделать. Наверно, и сливы зелёные по его команде приносила,- подумалось мне. Это женское предательство так меня поразило, что и потеря Звезды не затронула меня.   
Шла война. Каждый день гибли мои товарищи, а я каждый день получал награды – оставался живым. Разве звезда может сравниться со счастьем жить? Я и не жалел об ней.
В конце войны дошли  слухи, что случайная пуля и не в бою, а на привале, неизвестно чья, кажется, немецкого снайпера, настигла и лейтенанта. Конечно, это не возмездие за меня. Да только даровые награды счастья не приносят. Запомните, дети.