Лошадка в небе

-Что обижаться- жизнь, считай, прожита, сколько уж там её осталось, к таким-то годам уже можно поумнее стать. Вон он, тот берег, уже камни видны, берёзки.   
      Вот под которой уютнее будет лежать? Сесть бы на завалинку валенки одевши и сидеть.
      Смотреть на то, что только на этом берегу есть: солнышко, небо…
      Да разве усидишь?
       Смотрю я на неё, ведь еле стоит, да и то на палку опирается, ждёт меня, а зачем?
      На сына пожаловаться, жену не ту привёл, не нравится ей.
       Вот сыну нравится, а ей нет. И столько колыхания в груди, голосе, брюхе внушительном, всей фигуре, только благодаря палке и державшейся более- менее вертикально, столько возмущения, что жить придётся с неугодной невесткой!...

      Милая ты моя, жить- то тебе осталось ровно два месяца.
      Зачем? Ну, посиди на завалинке в валенках, поулыбайся народу, солнышку, тучкам, смотри, кошка к тебе подошла, ластится, может, ей тоже невестка её не нравится, а ведь она не злобствует, не корит, не кусает её.
       Да не ругайте вы меня, у кошки тоже невестки бывают.
      Ах, как обрадовался сын, когда через пару месяцев в неструганную, считай, домовину матушку укладывал.
        Тут же жену привёл с бабкиными, между прочим, внуками, жить наконец-то начал к пятидесяти хоть годам.
    
Хожу я тут по парку.  Что особенного?
      Там полно пенсионеров. И все ходят, теперь ещё и с лыжными палками по дорожкам- финны научили -и у всех в голове невестки более – менее неприемлемые, надо бы получше…
      Вот заговори с ними- одни невестки  в теме. Лично мне не повезло, невестка замечательная попалась.
      Прямо беседу нечем поддержать. От нечего делать окружающий мир рассматриваю, а он опять из одних старух состоит, это которые от невесток страдают.
       День хороший такой,  небо чистое,   на нём ни одной плохой невестки, только голые ветви дубов старинных с ясенями да  тополями его подпирают. Белочки по ним тоже до неба добраться стараются, доберутся, поймут, что некому семечками там с ладони их покормить, и скорее вниз соскальзывают.
       Хорошо-то как, господи!
       Левая нога перестала что-то в коленке мозжить, правая, чувствую, с косточкой навсегда прощается, а сердце хоть на» Крайслер» ставь вместо мотора.

     Дальше иду по аллее.   
         Назойливые позднеосенние утки последние жёлуди подбирают, наедают жир для зимы длинной, тоже про одну жратву думают, ведь ни  жёлудя не оставят, не из чего молодому дубку завязаться в этом парке, каналами пересечённом.
       Не лучше уток и рыба себя ведёт в них, в этих каналах.
       Вот зачем этот лещ рыло тупое из воды высунул? На небо посмотреть? Щасс!
      Сдалось ему это небо! Он хлеба ждёт от вас.
      Телом торгует, можно сказать.

      Он вам тело своё покажет, вы ему последний бутерброд за такое зрелище отдадите, людям рассказывать будете, что в Приморском парке лещей, уток да белочек  кормили.
       Вот интересно, о чём они сами с собой разговаривают- я имею ввиду этих лещей, уток да белочек.
       У них ведь ни телевизора, ни газеты «Советская Россия- одни разговоры остаются, особенно у уток.
       Также и поругаются, и подерутся также- я посмотрела.
      А из-за чего? Вот к бабке даже не ходите погадать- из-за невесток.
      Получается- и с ними я не в теме. Остаётся  на небо смотреть.
   
Осень, ни листочка на деревьях, все под деревьями, туда же и с дорожек сметены.
      Ветви  почти смыкаются над головой, да где там, не над головой, а черт его знает, в какой высоте ли, глубине ли.
       Короче, башку задрала до невозможности, подслеповато прищурилась да ещё и очки подняла на лоб, чтобы верхушки рассмотреть…
   
     Ой- ой- ой, лучше бы черти привиделись, чем то, что мне поблазнилось..
По самой высокой ветке, аккурат по той, что от макушки влево над каналом наклонилась, лошадь скачет, вот-вот в канал свалится.
       Огромная такая лошадь, белая, ноги с копытами чёрными, быстро- быстро перебирает ими, торопится куда-то, вот –вот ускачет.
      Я оглянулась -хоть бы кто-нибудь меня ущипнул, а её удержал. Никого.
      
А она бежит в сторону солнца, на ходу покачивается в такт с копытцами, ещё и голову как-то гордо так вскидывает, под ноги и не глянет, только вверх, а куда уж вверх-то- и так прямо в куполе небесном.
       «Ма-а-тка боска!- перешла я на генетический польский - цо то бендзе, цо то бендзе, бо сонцо палим!»
   
      Позвать кого-нибудь, эмчеэсников хоть, да где их возьмёшь, одни утки с белками под ногами…
       Обида взяла- всё ж –таки не человек сгореть может, а их брат-животное, а они только про жратву, только про невесток.
       Пнула с досады ту, что под ноги попала, и хоть не попала, а легче стало.
-Бежит?
-Бежит.
-Не упала пока?
-Не упала.
Значит, продержится!- осенило меня.
Друзья мои, она продержалась два месяца!
        Каждый день я приходила в этот парк смотреть на лошадку, разговаривать с ней, ободрять, что не зазря она она туда забралась, что есть смысл в её самоубийственном деянии, что удалось ей то, что никому не удаётся- оторвать ся от пищевой цепочки, не быть только элементом в ней.
      Да если бы я одна!
       Толпа скоро стала собираться из старух с палками, это которые несчастные-то из-за невесток.

     Часами задрав головы стояли, удивлялись, любовались да радовались скачущей лошадке.
       А она всё скакала и скакала, переходя с иноходи на галоп, с галопа на шаг в зависимости от ветра. 
        Я и подруг приводила, чтобы хоть на время, а некоторые и навсегда забывали о проблемах, в моём конкретном случае о невестках.
        Возьмите хоть Марусю, мою многократно воспетую Марусю.  Не знаете? Вы что, как и мой муж, меня не читаете?
        А меня  это не огорчает- вот «поховаете»- и начнёте читать.
      Такое бывало. О чём это я? Так вот о Марусе.
       Тридцать лет сынок единственный замечательно живёт с Иришей. И они тебе в Париж вместе, и они на лыжах вместе, и дочку-красавицу вырастили, теперь сидят, внуков ждут. Самая пора жить, радоваться да марусину старость холить.
      А вот нет этого.
 Не гостья Маруся в доме у сына. Не надо её невестке. А почему?
    
 Ой, сама Маруся виновата, думаю я себе.
       Зачем всю жизнь лезла в её семейные дела.
      Теперь уж ей восемьдесят семь лет, а ведь ещё лет шесть назад звонит мне, что такси вызвала.

        Я на часы посмотрела- двадцать четыре ноль-ноль.
      Испугалась даже.

       Вы же помните, хотя нет, вы, как и муж, меня не читали, что старший сын марусин на Южном похоронен- неужели туда собралась?
-Куда ты, Маруся, к Игорю на Южное?
-Да нет, хочу поехать посмотреть, Олежка вместе с Ирой спят или в разных комнатах.
-Маруся, ты что, сдурела совсем, ночь на дворе.
   
      Маруся- таки поехала той ночью, и устроила скандал, и было ещё тысяча дней и ночей, когда Марусе что-то привидится, или покажется,  или вспомнится, и она срочно к нотариусу едет лишать или осчастливливать наследством единственного сына.
       «Всю жизнь я всё для вас, а вы-ы»- постоянные Марусины слова.
       А уж этот, так сказать, на все случаи жизни, портативный такой упрёк, что гипнозом Ирина сына её привязала к себе!
      Так Марусе всю жизнь кажется.
      И не устаёт Маруся всю жизнь  вытаскивать этот аргумент из кармана. Я уж и так, и эдак с ней- мало ли чем женщина к себе мужчину привязывает.
      Я, например, отбивными котлетками, другая длинными ногами, третья вообще про свой секрет молчит.

      Но все же чем-то манипулируют, а иначе откуда бракам взяться?
      Пусть даже и гипнозом, но вы бы видели эту Ирину.
      Весь её гипноз- это сама Ирина. Глядя на неё, нельзя не поддаться Ирининому гипнозу.
      Вряд ли и нашёлся бы такой мужчина, что устоял перед ней.
   
И вот привела я Марусю  в парк. Представьте- солнце, опять голубое небо, и опять скачущая в никуда лошадка.

     Кажется, единственная её цель- удивлять, радовать, пробуждать лучшее в человеке.
      Маруся и ходит уже плохо, а всё-таки уговорила я её, на трамвае доехали, на ногах дошли.

      Стоим, с белочками да уточками разговариваем, постепенно так я её к парнокопытной подвожу, тем более две пони с наездниками- детьми прошли мимо, на них полюбовались, потом белочка вверх помчалась- и как раз туда, где лошадка- то моя.
      Реакция у Маруси ещё та была!
        Может, даже глупее, чем у меня, лет на пятнадцать, ибо с годами никто умнее не становится, скорее наоборот.

      Стояла под ней, колыхалась, радовалась, плакала от радости, смеялась, хлопала в ладошки при особо лихом от ветра прыжке коня.
       Теперь Маруся каждый день звонила мне, просила рассказать, как там лошадка.
       Я рассказывала, конечно, слегка приукрашивая и даже привирая, в подробностях, долго, чтобы не оставалось времени у Маруси про невестку речь завести.
       Ещё пару раз Маруся приезжала в парк.
      И поддалась Маруся лошадкиному гипнозу.
      Через неделю и следа не осталось от плохой невестки. И врач-то она отличный, и квалификация- то у неё высшая, высшая квалификация у Марусиной невестки, а уж готовит так, что пальчики проглотишь у неё , а какая мать, а какая хозяйка
      …Только ещё осталось дождаться, что жена хорошая  она для  Марусиного сына, да не успели мы с лошадкой.
      Налетел сильный шквалистый ветер, уже перед новым годом, подхватил её, кем-то очень хорошо надутую, резиновую, что ли, запутавшуюся на радость людям в ветвях, да и унёс. А куда?
      А где ещё остались плохие невестки, туда и унёс, я думаю.