Светка

   В нашей школе училась одна девчонка — симпатичная, с нахальной улыбкой и взглядом, будто сдала в ломбард все чужие секреты. Раздолбайка она была гроссмейстерского уровня. Опаздывала стабильно, с чувством собственного достоинства, а отсиживаться предпочитала в школьном туалете, который мой двоюродный дедушка, дядя Наум, признававший только дореволюционную лингвистику, именовал исключительно «клозетом». Там, в эпицентре кафельной прохлады, судьба нас и свела.

У меня тогда случилась гастрономическая катастрофа — последствия варварского налёта на соседскую незрелую сливу. Живот не просто болел, он устроил внутри полномасштабное верховное заседание с привлечением тяжелой артиллерии. Мой несчастный организм щедро выпускал скопившиеся газы наружу в виде громоподобного ударного шума. Поскольку кабинки в школьном клозете были стыдливо открытыми, акустика стояла такая, что звуки, казалось, вибрировали в хрустальной люстре кабинета завуча.

Светка сидела в соседней кабинке. Сочувствие её выражалось исключительно матом — сочным, многоэтажным, с таким плотным грузом житейского смысла, от которого побледнел бы даже наш сосед по коммуналке, дядя Вася.
Василий был фронтовиком, прошедшим огонь, воду и медные трубы, включая штрафбат. После пары стаканов папиной домашней чачи он обычно фонтанировал речью так, что мама немедленно затыкала мне уши подушкой, крича: «Вася, побойся бога, тут же ребёнок!» На что дядя Вася, благодушно икая, выдавал свой коронный афоризм: «Фридуся, не суши мне мозг, жизнь — она как мокрая простыня на морозе: гнётся, трещит, а засунешь в тепло — пахнет баней и грехом!».

 Светка же, будучи абсолютно трезвой и не имея васиных орденов, в мастерстве устной словесности выдавала такие коленца, что дядя Вася наверняка признал бы в ней родную дочь по линии ПВО.
Чем-то я ей понравилась в тот день. То ли моим стоическим терпением, то ли выражением лица, в котором смешались смертный ужас, газы и жгучий антропологический интерес. С тех пор она частенько поджидала меня на переменах у подоконника и щедро делилась историями, густо замешанными на ранней эротике, житейской философии и чистом дворовом нуаре.
Моя реакция на этот поток откровений напоминала словарный запас Эллочки-людоедки, разбившийся о суровую реальность:

— А?.. Что?.. Ты серьёзно? ... Да ну, не придумывай!.. Неужто прямо так?
Светку, выражаясь языком того же дяди Васи, можно было назвать девицей, которая «прошла Крым, Рым и санитарный пропускник». Мой приятель Витька выражался изящнее: «На ней печати ставить негде». Воспитывал её полуслепой дед, которому всё происходящее в мире было глубоко до лампады — лишь бы радиоприёмник «Маяк» бубнил на кухне. Её мать, по Светкиным рассказам, когда-то упорхнула к какому-то сексапильному кавказцу, оставив после себя лишь одну глянцевую фотографию в чехословацком серванте. Навещала она дочь редко, без особого энтузиазма, как дальнюю родственницу, забытую на полустанке.

Соседа, с которым Светка в тринадцать лет «познала сладость любви» прямо на дедовской клеёнке среди немытых тарелок, она описывала живо, с такими анатомическими подробностями, от которых у меня внутри всё каменело. Этот кавалер, заманивая её, пообещал: «Устрою безболезненное море удовольствия». Светкин пересказ этого «моря» был исполнен в таких красках, что я потом годами с подсознательным ужасом ждала собственной брачной ночи, представляя грядущее замужество как неизбежную хирургическую операцию без наркоза.

При всём этом Светка была феноменальной, запойной читательницей. Настоящий библиофил с повадками беспризорника. Наша домашняя библиотека, включая дефицитный самиздат, манила её как магнит. Она глотала тексты пачками, без разбора: от Гюго и Зощенко до затрепанных журналов «Иностранная литература».
Светка во всём любила масштаб, натиск и драму. Это была не девочка, а форменный ураган в мини-юбке. Помню, в нашей школе регулярно устраивали вечера с танцами, куда для поддержания правильного тонуса приглашали курсантов и молодых офицеров из ТАУ — Тбилисского артиллерийского училища. Весь девичий актив района за три дня до этого впадал в предынфарктную лихорадку, накручивая бигуди и стреляя у мам дефицитную помаду.

Наш дом стоял буквально в пяти минутах ходьбы от школы. И вот как-то раз плетусь я уставшая после изнурительной спортивной тренировки, волоча за собой сумку с формой. Вдруг из-за угла с разбегу, едва не сбив меня с ног, вылетает Светка. Глаза горят, из кармана торчит расчёска.
— Ты что, чучундра, до сих пор не на танцульках?! — орёт она вместо здравствуйте. — Там же тужики настоящие! Артиллеристы, понимаешь? Орлы! Живые мужики, а не эти наши домашние тряпки, биржевики да наркоши приблатнённые!
Я упираюсь, вяло отмахиваюсь:

— Свет, ну какие танцы, я с тренировки, у меня ноги отваливаются...
Светка, не раздумывая ни секунды, выдаёт в адрес моей лени такой каскад сочного, подгоняющего мата, от которого у прохожего пса прижались уши.
— Кончай сопли размазывать! — командует этот генерал в задорных кудрях. — Бросай сумку к чертовой матери, надевай своё самое короткое мини, и валим туда! Живо! Будем всех женихов на корню отбивать!
Дядя Вася, глядя на этот штурм, наверняка одобрительно крякнул бы: «Правильно, девка, плацдарм надо брать с налёту, пока противник уши развесил!»
И ведь против этого урагана невозможно было устоять. Я бросала сумку, натягивала мини, и мы летели в душный актовый зал, где под хриплые аккорды школьного ансамбля пахло дешёвым одеколоном «Саша», молодой отвагой и Светкиным бесшабашным, пахнущим свободой будущим.

Однажды, поддавшись глупому порыву, я решилась показать Светкин рассказ, который та размашисто записала в обычной школьной тетради в клеточку, своей маме. Мама — человек утончённого вкуса, выросшая на Ахматовой и Пастернаке — прочла эти три страницы в абсолютной, звенящей тишине. Потом она медленно, как на допросе, сняла очки… полоснула меня взглядом и долго, молча смотрела в окно на облетающий тополь. После чего в самой изысканной, ледяной форме, какая только доступна интеллигентной женщине, вынесла вердикт: прекратить всякое общение с этой «развратной, циничной и глубоко испорченной особой».

Мама не понимала, что Светку нельзя было «испортить» — она сама была тем рассолом, который консервировал её противную, серую реальность.
Я долго жалела, что не прочитала тот тетрадный рассказ сама перед тем, как нести его на мамин суд. Светка, к слову, предсказуемо закончила факультет журналистики где-то в бескрайней России, долго работала в провинциальных газетах. Мат у неё так и остался главным несущим каркасом — и в устной речи, и в репортажах. Он был её личной пунктуацией. И точкой, и запятой, и многоточием, когда не хватало печатных слов, чтобы описать абсурд бытия. Дядя Вася сказал бы про неё: «Эта девка слов на ветер не бросает, она ими, как кирпичами, заборы строит».
Светка осталась в моей памяти как незакрытая книга с оторванным переплётом, найденная на чердаке. Громкая, вульгарная, цитирующая классиков, бесстыжая — она представляла собой гремучую смесь Жванецкого и Зощенко на бушующих женских гормонах. Мат шёл у неё вместо выдоха, а цитаты из «Доктора Живаго» — как высшее экзистенциальное оправдание.

Она казалась абсолютно прожжённой, но парадоксальным образом знала, что такое настоящий стыд. Казалась озорной до крика — но несла в себе ту глубокую, чисто русскую тоску, которая всегда прячется между строк хорошей прозы. И, пожалуй, она стала первой, кто показал мне изнанку жизни — без родительских фильтров, удушающих прикрас и менторского тона.
Светка ворвалась в моё детство, как резкий, морозный луч январского солнца в унылый школьный коридор — короткий, ослепительный, дерзкий и совершенно незабываемый.