Кругосветка

Вчерашнее возвращалось постепенно.

- Доброе утро! – бодро и звонко произнёс в трубке женский голос. Откуда она знает, что у меня в самом деле в полдень сегодня начинается «утро», промелькнула у меня мысль. И мне тут же показалось, что следующей её фразой будет: «Это Пашина жена»…

Итак, первой в мой новый день вернулась Пашина жена.

Вернее, нет. Первым вернулось лёгкое головокружение от шампанского. Потом Пашина жена.

Впрочем, в трубке оказались спамеры, пытающиеся пригласить меня в какой-то очередной центр здоровья, салон красоты и чёрт знает что ещё. Я молча повесила трубку, против обыкновения не сказав «вы ошиблись», «нам ничего не надо, спасибо»… вообще ничего не сказав. Мне было лень говорить. Я наговорилась вчера. Я наговорилась вчера столько, что мне не хотелось открывать рот вообще. Я наговорилась, наплакалась, напилась и узнала много нового. Нет, не то чтобы много, скорее этого было не много, но оно было какое-то объёмное, пушистое, размытое, ускользающее… Ложно создающее ощущение чего-то большого.

В сущности, я не открыла Америку. Нет, на Америку это точно не тянуло. Скорее, ощущение упакованного рюкзака и готовности отправиться куда-то, пока ещё не понятно, куда, чтобы открыть что-то, пока ещё не понятно, что.

Паша… Паша старше меня только чуть-чуть, но иногда в его глазах проскальзывает то же, что, мне говорили, бывает и у меня самой. Что-то очень древнее. Немного пугающее и необъяснимо влекущее.

Однажды Паша просто появился. Впрочем, как и большинство мужчин в моей жизни. Только что его не было – и вот он есть. Ты немного сопротивляешься и делаешь вид, что его ещё нет, но он уже есть. Со всеми своими плюсами и минусами – бери или беги.

Паша считал несомненным плюсом свою честность. Честность Паши была просто запредельной. Над полутёмной мастерской, где Паша рисовал картины красками на холстах и прикосновениями на телах разными путями оказывающихся там женщин, буквально этажом выше, Паша жил со своей женой и детьми. Жена знала о том, что иногда происходило в мастерской. В машине, на даче, где-нибудь ещё. Она знала об этом свойстве Паши, и, если не одобряла, то, по словам Паши, осознанно принимала это как факт и никак не препятствовала. Паша свято верил в то, что жена при этом верна исключительно ему. Паша объяснял этот феномен доверием. Я не верила, что такие женщины вообще существуют. О Господи, да через перекрытия старой пятиэтажки Пашина жена могла банально всё слышать! Это казалось бредом. Но Паша уверял, что это так, и ему нет смысла это скрывать. Я должна знать. «Ну, если всех всё устраивает…», - подумала я. На место Пашиной жены я уж никак не претендовала и волноваться, в сущности, мне было нечего. Стыдливо-завистливое беспокойство вспыхнуло и быстро погасло, не найдя кислорода в пространстве моего интереса к Пашиной жизни вне наших встреч. Но пепел остался где-то на дне осадком, как отмыть который я предпочитала сейчас не думать.

Всё потом. Сначала тёплый душ, чтобы избавиться от головокружения.

В дУше вернулись обрывки сна, где я говорила с Тобайасом Мензисом по-английски с безупречным британским произношением. И Паша. Нет, Паша не был сном. Паша был реальностью, которая лёгким ароматом уходила с моей кожи под тёплыми струями воды.

В окно кухни безоблачным голубым небом смотрел удивительно светлый и яркий для конца ноября день. Я пила кофе, примостившись на табуретке в свежем нижнем белье. Всю вчерашнюю одежду, включая нижнее бельё и даже носки, пришлось отправить в стирку – всё пропахло сигаретным дымом. Казалось, что Паша курил постоянно. Я не помню человека, который столько бы курил. Он буквально дышал дымом. Он не расставался с сигаретой в самых, казалось бы, неподходящих для этого ситуациях…

Онлайн радио приветствовало меня «Mean to me» Нелли МакКей. Я отметила такую милую английскую игру слов в этой песне… Вчера в разговорах в Пашей мне иногда не хватало русских слов. Он улыбался и понимающе кивал. Паша с английским на «ты», как и я. Второй язык не убавлял понимания, а напротив, добавлял его. С Пашей было так – если уж мы встретились, несколько часов болтовни кряду обеспечено. Мы то вели плавную и глубокую беседу, тщательно подбирая слова и чутко слушая, то спорили, перебивая друг друга, но в споре никогда не заходили слишком далеко – нам в сущности не о чем было с ним спорить. Я хватала его одной рукой за шею, ерошила мягкие тёмные волосы и смеялась, вкладывая в растянутую гласную всё, чего не могла выразить: «Пашка-а-а!..» Он тоже смеялся и целовал меня в нос.

Кроме кофе и одного банана ничего не хотелось. Хотелось продлить загадочную лёгкость внутри, даже ценой того, что позже скорее всего болезненно заурчит в желудке. Всё потом – напотом. Сейчас у меня было позднее утро и постепенно проступающий из вчерашнего вечера Пашка.

Но пора было начинать рабочий день. Английский язык – моя любовь, ставшая работой. Я вышла из подъезда. Взгляд упал на место во дворе, где вчера мы прощались. Господи, как мы прощались!..

Нетипично тёплое солнце пригрело сзади мои джинсы и то, что было под ними, пока я стояла на светофоре для перехода к автостоянке. Здесь ко мне вернулась тёплая рука Пашки. Сначала на плече. Потом на моих пальцах. Потом на колене, потом на бедре, потом в моих кудрях… Нет, сначала, конечно, его руки были вокруг меня – ещё в прихожей, ещё поверх куртки, между «ну привет!» и всем остальным. Руки обнимают и держат долго – не коротко приветственно, а прижимая к сердцу, которое ждало, и я почти ощущаю его биение через все слои одежды между нами. И спустя несколько часов разговоров, слёз, шёпота и звучащего молчания я совершенно точно ощущаю его, когда между нами уже ничего нет. Оно готово выскочить.

Сегодня я работала за городом. Сев за руль, я вспомнила, как легко и уверенно вёл машину Паша. В какой-то момент передо мной на дороге оказалась «субару». Не такая как у Паши, но я призналась себе, что уже какое-то время, видя в потоке машины этой марки, я вспоминаю о нём. Вот и сейчас. Под слепящим солнцем, от которого пришлось опустить козырёк, вернулись плывущие в ночи от шампанского и скорости огни МКАДа. Это Пашка везёт меня домой. Чтобы вернуться к жене.

Мне не обидно, потому что это было честно. В договоре о приёме на этот корабль не было мелкого шрифта внизу страницы. Всё было честно. И поэтому не обидно. Было странно, безумно, никому не нужно и очень нужно одновременно. Было просто хорошо. Хорошо без «если» и «но». До последней разделённой на двоих сигареты после прощания в его «субару» с заглушенным мотором и погашенными фарами во дворе в четыре часа утра.

По дороге с работы по радио в машине услышала зацепившую песню, дома нашла эту песню в сети, и, открыв список других песен той же исполнительницы, увидела первой строчкой название – «Море». С этим словом вернулся вкус. Тогда ошеломивший, вызвавший смех и восторг. Вкус соли на его груди. «Море!», - засмеялась я. – «Вот зачем ты появился – чтобы у меня было море!» Он смеялся в ответ и шептал: «Вот видишь, я твоё море». Ты моё внезапное море посреди городского предзимья, Пашка…

Я не искала причин, почему нам нужно быть вместе. Если рассудить трезво, легче было найти «против», чем «за». Но их находил Пашка. Он был убеждён, что у нас много общего, хотя общего было, на мой взгляд, мало. Но его убеждения хватало на нас обоих. В конце концов всё-таки одно общее у нас точно было. Кругосветка. Для Пашки, капитана маломерных судов, шкипера, влюблённого в воду – года через четыре и вполне реально, для меня – в мечтах и неизвестно когда. Но Пашка зацепился за эту кругосветку и вся тема путешествий, дальних стран и морей вдруг стала нашей.

Я была Пашкиным юнгой, а он был моим капитаном.

Мы улыбались друг другу в глаза. Алые простыни были нашими алыми парусами. Мы качались на одним нам понятных волнах.

Мы смотрели в потолок, отрывочно освещаемый какой-то слишком преждевременной мигающей новогодней гирляндой, и молча слушали запись скрипа корабельных снастей с моего мобильного телефона.

Перед сном в своей постели я вызывала в тактильной памяти пальцев Пашкину тонкую, с горбинкой, переносицу, его мягкие волосы, тонкие прикрытые от удовольствия веки, кожу с привкусом моря…

* * *

Я шла по многолюдной набережной.

-  Э-хэ-хэй! – с палубы замахал мне рукой широко улыбающийся Пашка, зачем-то привставая на мысочки, хотя он и так был выше всех находящихся на суше, и это мне приходилось вытягивать шею, чтобы, глядя поверх голов, понимать, верно ли я иду к нужному причалу.

Мой Капитан Честность честно уходил в кругосветку.

На несколько мгновений я остановилась. Толпа обтекала меня, как вода обтекает камень в ручье, а я стояла и издалека смотрела на Пашку-Море. Ветер трепал его мягкую чёлку, так удивительно контрастирующую с голливудской бородой, и совсем скоро эта ладонь, которой он сейчас так энергично машет, возьмёт меня за руку, помогая подняться на борт. Осталось сделать совсем немного шагов.

Меня не тревожили трудности и мили впереди. Ведь это Пашка. С Пашкой можно было пойти на край света. Меня тревожило, что я никогда не смогу стать такой, как его жена.