Новый Год

Лето. Или осень, хотя, может быть, была весна. Никто толком вспомнить не мог. Но я точно знаю, что была зима. Однако вы учтите, что с памятью у меня не совсем хорошо, не то чтобы провалы, а какие-то подмены событий. Помню, например, как гулял в саду. Летнем. Один. А мне потом говорят, что в это время я с друзьями в лесу водку пил. И притом зимой. А? Вот как это бывает? А вот еще помню как ездил. Куда? Да не суть. Просто ездил. Хорошая была поездка. Ну так вот. Была зима, точно помню. Зимой этой мы с Мари купили туристическую путевку «Новый Год в Атлантике». Мероприятие, надо сказать, занятное. Суть, по описанию турагентов, состояла в следующем. Судно под названием «Лузитаник» набивали пассажирами и отправляли в Атлантический океан. Там вот посреди этого океана все встречали Новый год. Офигительная идея! Вокруг вода, тебе, рыбки, луна, звон бокалов, и ни души на сотни миль! Сногсшибательно! Только повелись на эту занимательную идею одни отмороженные. Помню один был профессором. Натуральным ученым. Спец по археологии. Он нам такие штуки рассказывал, что просто не верилось. Да и сейчас не верится. И всем, кому рассказываю, тоже не верится. Говорю, значит, археологи, они че как, так сразу оппаньки и привет за здорово живешь. А они сначала не понимают, а потом не верят. Так потому и не верят, что не понимают. Ни фига в археологии не рубят! Не отражают никакой археологической действительности! Совершенно не держат себя в руках! Я просто в возмущении от таких, блин, мероприятий!..
Ну ладно. Больше не трясет. Меня, когда возмущаюсь, прямо так и трясет сильно. Что твой студень, если его потрясти посильнее. Помню трясся последний раз, когда мы с Мари на борт этого, с позволения сказать, судна поднялись. Мари немного поскользнулась и брякнулась прямиком на палубу. Ну и, понятно дело, извазюкалась по полной. Вся в каких-то грязюках была. Ужасно смешно! А я все видел! Это стюард, чтоб ему пусто было, уронил кусок масла. Да не хилый такой кусок-то, с кило будет. А Мари этого кусочка-то и не заметила! Ну и бубухнулась на палубу. Тут все глаза свои повыпучивали, стоят, смотрят, а стюард, что меня и возмутило, кусок уронил, и не предупредил, ни звуком не дал понять, что масло на палубе валяется! И упилил, блин, по своим делам! Прибабахнутый, в общем. Там они, эти стюарды, все прибабахнутые были. Один, например, все книги читал. Ему бегать надо, суетиться, а он, нате пожалуйста, книги читает! Учебник по морскому делу. Это нормально? Курсы, там, галсы, куда руль крутить, ну и все в таком же духе. Мари, правда, говорила, что это капитан наш, но я не поверил.
Зато какие у нас были попутчики! Наш сосед был летчик. Они потом с профессором спелись. Водку постоянно бухали. Профессор потому, что археолог, а летчик стресс снимал. Говорил, что у него в последнем полете отказала топливная система. Вся! Начиная с бензина и кончая моторами, их у него два было. И оба, понятно дело, ни фига без бензина не могут! Техника называется! Но как-то он там долетел и решил обстановку поменять. В море поперся. Сменял шило на мыло! Думает здесь нет топливной системы. Откажет, не долго думая, и все, приплыли. Хотя падать, конечно, не надо. Он иногда к нам заходил, но нас не было. Что мы идиоты с ним говорить, когда он выпивши? Мы к доктору ходили. С доктором мы познакомились почти случайно. Через доцента филологии. Этот доцент, когда Мари на палубу брякнулась, галантно так спросил:
- Вы не ушиблись?
Ушиблась! Ничего себе! Дал, блин, прикурить! Попробовал бы сам со всей дури на кусок масла наступить! А Мари такая:
- Да нет, - говорит, - ничего, дескать, спасибо.
А тот:
- Да не за что.
А Мари:
- Ну как же, вон поинтересовались.
- Да, действительно, - говорит, - интересно. Не хотите ли лимонаду?
Я тут и припух! Мало того, что меня как студень трясло, так еще и припух немного. Эдакий вспученный студень. Веселая, надо полагать, картинка была. Он потому, видимо, и решил, что я не с Мари, а так, багаж какой-то. Но Мари, ничего, не растерялась. Поворачивается ко мне и говорит:
- Милый, этот джентельмен предлагает испить лимонаду.
Ну тут теперь филолог припух! Пухнет и пухнет, просто сладу нет! А меня трясет. А его уже пучить начало. Стоит весь вспученный как пена из огнетушителя.
Мари не выдержала и говорит:
- Господа! Ваши мыслительные процессы слишком затянулись.
Ну мы и пошли. Лимонад оказался первостатейной отравой. Нас потом долго тошнило. А потом мы к доктору, собственно, и попали. А доктор посоветовал нам подышать свежим воздухом, а на свежем воздухе какой-то физкультурник зарядку делал. Хотя это была скорее профанация, чем зарядка. Зарядка это что? Это когда организм, игнорируя голос разума, с утра делает физические упражнения, заряжается (??), так сказать, энергией... Считается, что это помогает. В общем, зарядка это измышление низшего порядка. На самом деле, мы узнали позже, этот физкультурник, делал вовсе не зарядку. Он расстроен был. Он на суше все свои вещи оставил. Мы потом с ним поделились одежкой. Я ему свои носки отдал, а Мари лифчик. Только он ему без надобности оказался. «Совершенно бесполезная для меня вещь», - говорил. А познакомились мы с ним немного раньше, когда филолог нас лимонад приглашал пить. Он хотел поучаствовать в разговоре, но филолог его как-то литературно отослал. И лимонад он пить не пошел. Повезло...
А мы стали махать руками, т.е. прощаться с друзьями, они нас проводить пришли. Там сестра Мари и ее братец. В смысле братец сестры, а не Мари. Сестра у Мари забавная. Я с ней познакомился на улице. Иду себе, а тут она:
- Привет, - кричит с другой стороны улицы. А я совсем не удивился, что мне незнакомая девушка кричит. Это нормально. Со мной многие хотели познакомиться, подходят, спрашивают «сколько времени?», а потом глазками так во все стороны, мол «куда пойдем?» А я: «пол восьмого». Или еще любят спрашивать как пройти на такую-то улицу. Но почему-то проводить не просят, а мне неудобно как-то, сами понимаете, девушка с молодым человеком, а я «вас проводить?». В общем, со всеми ними сразу ясно - характерами не сойдемся. Ну и ладно. Ну вот, я чуть замялся и отвечаю (она уже дорогу перебежала):
- Добрый день.
А она:
- А я вас знаю.
«Ничего удивительного», - думаю. Я ж тогда в команде водного поло блистал. А сам виду не подаю, удивляюсь во все дырки, такую физиономию состряпал, она аж подпрыгнула от удовольствия.
- Точно, вы - Олеко Дундич!
- Хм?
- Шутка, вы же вовсе не Дундич.
- Не, я не Дундич, - признал я с присущей мне прямотой.
- А вы не Лиза Чайкина?
- Нет, - говорит, - я сестра Мари.
Тут я немного притих.
- Я вас на фотографии видела.
«Понятно, - подумал я. - Симпатичная у Мари сестра».
- Вы - Ян Чжу.
- Ага, а вы?
- А я - Лоренсия.
- Очень, - говорю, - приятно познакомиться.
- Ага, вы куда?
- Я на выставку бутилированного искусства.
- Ой, как интересно, а где это?
«Где, блин, где, в магазине».
- Да тут, недалеко, за углом.
Сам смекаю, что сейчас эта Лоренсия возьмет и привяжется, что я тогда делать буду? Я ж к приятелю шел.
Ну и говорю:
- Может завтра сходим?
Она помолчала чуть-чуть и отвечает:
-А я с Мари в кино иду.
Я немного скис, потому как с Мари я бы и сам неплохо в кино сходил.
- Вот,- говорит, - ну я пошла.
Я даже не нашелся, что ответить. Презабавная у Мари сестра. Так к приятелю и пошел. К слову пришлось через этого приятеля я с Мари и познакомился. У него сестра была, так она с Мари дружила. Однажды приспичило Мари получить обратно книгу, которую его сестра уже год держала, ей самой никак, братцу ее тоже не с руки, ну он меня и попросил отнести эту самую книгу некой Мари.
На Чернышевскую. Там мы и встретились.
Смотрю на нее, симпатичная такая. Глаза такие симпатичные, волосы тоже не приведи Господи, то есть привлекательные, пупырка такая вместо носика красивая, губки просто загляденье, язычок остренький между беленькими зубками, ушки под стать всему перечисленному. Фигурка хорошая, не щепа в лесу у дровосека. Посмотрел я на все это и предложил пойти прогуляться. А она возьми и тут же, не думая, согласись. Я-то думал, ее придется уговаривать. Я потом ее спрашивал, как она тогда на Чершывской так сразу согласилась? А она говорит, что, мол, понравился нормально, без эксцессов, стоит такой миленький бледнотик. (это она С. Лема тогда читала). Симпатичный такой, почему бы с ним не пойти пивка не попить? Вот, а потом мы весь вечер гуляли, обсуждали разные вопросы типа «что же это за фигня такая?». В общем сошлись интересами, а это, как говорится, почти самое главное.Я ее проводил до своего дома, а утром на работу. Работала Мари на кафедре океанологии на Таврической улице. Интересная работа. Они там изучали придонных кротов. Оказывается есть такие животные - придонные кроты. Ну морские, ясен пень! Мари говорила, что это особые животные (это уж точно! Я сразу смекнул придонные кроты это вам не землеройки), которые в бытность свою кротами попали в неподходящие жизненные условия (т.е., собственно, они утонули). Основным критерием этих условий было полное отсутствие кислорода.
- Ты понимаешь, - с горящими глазами говорила Мари, - попади ты в такие условия жизни, было бы у тебя потомство? Потомство! Какое уж тут потомство, когда дышать нечем! Тут надо о чем-то более важном думать...
- Вот-вот! А у них получилось!
Историю про кротов я дослушал позже, т.к. сейчас мы были у меня дома, ну и это... Какие уж тут кроты?! Хотя их жизнь была более чем замечательная. Они приспособились благодаря затонувшему кораблю. В нем остался пузырь воздуха, вот туда-то они и попали, норки рыли и постепенно у них путем скрещивания с рыбами получилось вполне жизнеспособное потомство. Круто! Вот этими приятными зверушками Мари и занималась. Работала, так сказать, над их изучением. А потом Мари попросила меня рассказать о моей работе. Я немного повспоминал и пришел в ужас. Оказывается, я работал почти все время что себя помню! Исключая школу, конечно, и институт. А так все в работе! И на тот момент времени, что мы с Мари лежали у меня в кровати, я занимался продажей всякой мелкой дребедени. Прихожу, говорю:
- Купите, типа пригодится.
А они: «Давай!»
Сумасшедшие какие-то. Но в основном не покупали. А зря, полезные были штуки. Скажите, ну кому не нужны прищепки в наш индустриальный век? А? Да поголовно всем! Просто скрывают. Стыдно признаться, что у них в эпоху компьютеров прищепок нет! Потому и молчат, глаза горят от вожделения, а стыдно! И никто не покупает! Зато у меня этих самых предметов было! Хоть попом ешь... Но это я теперь понял, а тогда все удивлялся, белье по двору летает, а они «у нас, типа, есть, только дома забыли». Ага! Как же! Дома они забыли, да нет у них прищепок и никогла не будет! А у меня есть, только прищеплять ими нечего.
- Это ничего, - сказала Мари и задумалась.
Но все не так мрачно было. Весело поживали, в гости ходили. Иногда к Федотову. Комната у Федотова очень походила на нашу каюту. Я-то думаю, откуда такое чувство, что я здесь уже был? А каюта знатная. Как входишь, налево кровать. Прикольная такая, если на ней с Мари спать, хотя с Мари прикольно и на раскладушке спать.Вот. Направо, шкаф, совершенно не прикольный. Дальше стол и окно круглое. Вот такая была у нас каюта. Когда мы вошли, Мари в такой восторг пришла! Бросила чемодан и кричит:
- Какая славненькая!
А тут стюарт:
- Да, - говорит, - отличная каюта.
А я после той истории с маслом, подозрительно стал к ним относиться. С опаской осмотрел его и спрашиваю:
- Чем же она отличная?
- Ну как, - говорит, - кровать вон какая, не у всех есть кровати.
? Это еще как понимать? Не у всех? А что у них - подстилки?
Он что-то промямлил, типа:
- А вот тут у вас места для уединения.
- Большое спасибо, - отвечаю. И тут филолог входит, т.е. рожу свою всунул в дверь:
- Ну что? Идем лимонад пить?
Лимонад! Тут стюарт гадость очередную придумывает, а он - лимонад!
- Сейчас, - говорю, - придем.
Вот, ну и пошли. Отравились по полной. Пили мы его в кают-кампании. Столики, барчик, телек с видиком. Сели мы за столик, стюарт: «Чего изволите?» Мы переглянулись, подумали, по-моему, все одновремено: «А на хрена нам этот лимонад?» И заказали портвешку. Посидели, выпили, познакомились с еще одним попутчиком. Миклушкин его звали. Странный он оказался, т.е. полностью не в себе. После второй он заявил, что его холодильник родил. Прямо так и сказал:
- Вот тут-то меня холодильник и родил.
С такой миной говорил заговорщицкой, будто это он холодильник родил и теперь обладает секретом добывания бесплатных холодильников. Чуть ли нам не предлагает. Я представляю! Мы с Мари еженедельно рожаем по холодильнику, а потом сдаем их в комиссионку! А предыстория его рождения относилась к моменту Карибского кризиса. Как будто он своим появлением и разрешил этот кризис. Вообще, этот Миклушкин очень нежно относился к холодильникам. Даже говорил, что изобрел автономный холодильник. Эдакий перпетуум мобиле. И чего ему эти холодильники дались? Хотя всякие закидоны бывают. Фонарики или электричество. Знал я одну даму, она говорила, что по проводам бегают человечки! Каково?
Через этого Миклушкина мы портвейном-то и отравились. Он все: «Давайте еще, давайте еще...» Потом спать пошли. Спали как младенцы, если младенцы пьют. Наутро как-то неуютно нам было. Мари предложила выйти на палубу, а там, мать честная! Никакого тебе горизонта! И стюарт этот у штурвала стоит.
- Ну, - думаю, - приплыли..! Капитана на берегу оставили. С них станется...
Тут Мари:
- Милый, смотри какая красота! Где твой фотик?
А картина и правда восхитительная. Вода кругом, зайцы солнечные прыгают и такая заброшенность ощущается, что в животе становится пусто.
- Пойдем, - говорю, - позавтракаем.
А в столовке уже полна горница голодных туристов. Мы сели к Нубику и филологу. Филолог очень литературно поздоровался:
- Доброе утро! - говорит.
- Ага, - отвечаю.
А филолог опять:
- Как отдыхалось?
Тут Мари ответила (ответа я не понял):
- Как в бочке сморкалось!
Это вообще как понимать? Что это за отдых такой? Мари иногда очень тонко шутит, это у нее просто отменно получается. Филолог тут же в салат уткнулся, видимо, понял, не то что я.
Тут Нубик:
- Знаете последнюю новость?
«Да уж, - думаю, - чё тут не знать - капитана забыли».
Не упел ответить, как он продолжает:
- По радио передали, в море кризис!
Я чуть со стула не упал. Надо же такую глупость отморозить! В море, где ни хрена, кроме воды нет, и на тебе - кризис! Вода там что ли кончилась? Или рыбы забастовку устроили? Ну и спрашиваю:
- Чего это?
А он:
- Кризис, - говорит.
Тут уж я не вытерпел и говорю:
- Вы что, вчера родились?
А он удивился, нет, говорит, не вчера, а что?
А я:
- Да какой, к черту, в море может быть кризис? Тут же вода одна, да рыбы! Кризис! Какой?
Тут этот, блин, Миклушкин как гаркнет:
- Карибский!
Дал, елы-палы, еще один Карибский кризис в Атлантическом океане? Я его даже проигнорировал, а он, ничего, бойкий оказался.
- Да! - говорит. - Карибский! Морские кризисы, вещь живучая.
И как понес околесицу! Что, типа, кризисы, они как огнетушители, долбанут, так мало не покажется. А зарождаются они от тупоумия. Тут я подумал, что с его умом мы скоро все в кризисах перемазаны будем. Вот так мы и препирались, пока Мари не сказала:
- Дорогой! Может послушаем умных людей?
Каких?! Да я сам себе умный, себе на уме, все сам думаю. Никого не прошу. Но промолчал, пусть эти дураки сами теперь разбираются.
Тут Нубик говорит:
- Кризис в море, там русская подводная лодка всплыла и никак погрузиться не может. Застряла и хоть ты тресни! А рядом америкашки на эсминце, типа «валите отсюдова!» А наши ни фига не получается! Барахлит...
- Топливная система! - это летчик встрял. - Знаю я ее, та еще зараза!
- Ну да. Вот вторые сутки там болтаются, правительства друг друга поносят, китайцы прорезались. «Давайте мы ее во Владивосток оттараканим!» А америкашки: «Нет, мы сами ее в Чикаго оттащим». А мы: «Не хотим в Чикаго, за Родину! Везите нас в Ленинград!» Американцы аж вздрогнули от такой наглости. Плывите, говорят, типа, сами, а наши - не могём! Вот так и сидят там.
- А кризис как называется? - это Миклушкин спрашивает. Он что их коллекционирует? В книжечку записал записную, на букву «К». Калимантан. Причем здесь Калимантан? Он бы еще Буркина-Фасо написал.
Я его потом спросил, а он - почему бы и нет? Кризисами он увлекался, идиот. Даже мне рассказал первопричину и суть Карибского кризиса. Спасибо, премного благодарен! Отмороженный он, все-таки, наверно, и правда его холодильник родил.
Посидели мы с Мари в этой столовой и пошли на палубу в шезлонгах валяться. Прикольное это действо - в шезлонге валяться. Лежишь себе, солнышко светит, но холодно, декабрь все-таки. Рядом с нами пара тоже лежала, им, правда, шезлонга не хватило, они просто на палубе валялись. Раговоры у них интересные были. Жена ему говорит:
- Ты не брит!
А он:
- Кто гибрид? На себя посмотри!
Я посмотрел, ничего гибридного в ней не нашел. Жена как жена. А он ее уже антропоморфным атавизмом назвал. Как это он такое придумал? Но потом я перестал удивляться, он, оказывается, нобелевским лауреатом был. А у них, этих лауреатов, словарный запас будь здоров не плюй на пенек. Или “будь здоров, не плюй на огнетушитель”. Или “будь здоров, собирай какасы”. Это меня один старый приятель научил так изъясняться. “Высокий слог, - говорит. - Не забудь”. Забудешь тут! Какасы! Это кто??
Ананасы плюс какасы -
Это будут кьюкамбасы.
Это я уж потом сочинил. На досуге. У меня одно время было много досуга. Я вот поэзией развлекался. Потом досуг кончился, а стихи остались. Вот так вот. Всегда что-то кончается.
Тут Нубик пришел. Весь в рванине, он же все вещи на суше оставил.
- Ну как, - говорит, - погодка?
- Отлично, - отвечаю, - вас слышу. Без труда. Как говориться “и цыплята не зря нерестятся”.
Он глаза выпучил, ни фига не понимает, а я это еще одну шутку того приятеля вспомнил. Да не к месту оказалось. Он мне про погоду, а я ему про цыплят. Нехорошо получилось...
Вот. Ушел он, а мы с Мари так до вечера и валялись. А вечером в кровать залезли. Полежали немного, тут я и говорю:
- Давай я тебя поцелую.
А она:
- Давай.
Я ее поцеловал, а потом она мне говорит:
- Давай теперь я тебя.
Приятно, все-таки, это вам не ежиков в лесу собирать...
Как ни обидно, но наступило утро. Филолог стал стучать в дверь и орать:
- Вставайте!
А зачем, спрашивается? Он-то что вскочил? То есть, наоборот, сам вскочил, так нас-то зачем будить?
Мы еще с часок повалялись, Мари это очень любила. Мы когда первый раз проснулись, ей на работу, мне тоже, а она говорит:
- Давай еще полежим.
А я что? Я завсегда горазд. Так на работу и не попали.
Потом выяснилось, что филолог не нас хотел будить, а летчика, просто двери перепутал.
- Зачем мне вас тревижить? Вам и так хорошо, я с летчиком хотел поговорить. Это я вас по недоразуменю.
Хорошенькое недоразумение! Со мной тоже один раз вышло недоразумение. Меня из 3-го класса выперли за неуспеваемость. Вот. А мне кажется, что по недоразумению выперли.
Я потом 7 лет ждал, пока в ВУЗ поступить смог. Я когда Мари сказал, что у меня незаконченное начальное, в шутку, конечно, у меня ж 5 лет высшего еще есть, так она немного вроде как огорчилась и удивилась. Как это так, с неоконченным начальным, а такие умные вещи говорю? А вот! Я вообще любил людей удивлять. Как скажешь иногда:
- Я супертворожок!
Так все вокруг прям мрут от удивления, рты пораскрывают, глаза шире ушей, а я довольный хожу между ними, “да, - говорю, - это вам не козявки щелкать”. Они настолько удивлялись, что тихо расходились, даже коньяк не допив. Умно? Коньяк-то потом весь мне достается. Одна Мари не удивилась
- Ага, - говорит, - а я волшебный пузырик.
Мы с самого начала друг друга с полуслова поняли, а это вам не фунт изюма.
Вылезли мы из каюты, а на судне новость - у нас руль заклинило. Это нам летчик сказал. Стоит такой грустный. Мы с Мари в обнимку, а он в тоске.
- Что случилось? - спрашиваем.
Тут он и выдал все. Больше всего турагенству досталось.
Теперь мы, значит, прямиком к кризису плывем! Совершенно бесполезное движение. Помню, однажды, у нас с Мари нечто подобное было по своей бесполезности. Ехали мы на велосипеде, я за рулем, а Мари сзади. Да не бежала, что же это я, по-вашему, буду на велике кататься, а моя девушка за мной вприприжку пешком скакать? Не-е... Она на багажнике сидела. А багажник я еще прошлым летом потерял в кустах, он там весь год и провалялся. Я, значит, ей говрю:
- Давай на велике кататься.
- Давай, - говорит.
Потом посмотрела как я ловко им управляю и говорит:
- Я лучше сзади на багажнике посижу.
Так и сидела в кустах на багажнике, пока я в них не въехал. А до этого совершенно безопасное место было. Меня как-то заклинило, руль ни влево, ни вправо, так я в кусты к Мари и приехал. Совершенно бесполезное действие вот так прямо ехать и не свернуть. Хорошо она вовремя с багажника соскочила, я один в этом кустарнике кувыркался. Смешно было. Мари просто ухахатывалась. “Какой ты милый”, - говорит. Ну и я, так, посмеялся за компанию. Чуть-чуть.
Вот и тут также. Плывем мы и повернуть не можем, и багажника в кустах, отсидется, нет. А что будет, если мы этот эсминец пропилим надвое? У нас же судно что твой ледокол. Отчекрыжим ему нос и даже не заметим! А потом скандал пуще прежнего. А? Это все нам Миклушкин сказал. А у самого рожа от удовольствия блестит. Сияет весь, еще бы, лично в кризисе участвовать. На этом же можно мемуары написать, а потом продать втридорога. Какие уж тут холодильники! Холодильники побоку...
Ну вот этот светлячок и распинается:
- Давайте его чинить! Что вы тут как два барана?
Что тут началось! Филолог кричит, что он сам баран (в смысле Миклушкин, а не филолог). Нубик орет, что тут всего два барана - Миклушкин и еще раз Миклушкин. Летчик сказал, что он бараний самозванец, мол совсем без бараньего ума, но всех заткнул лауреат.
- Вы про баранов-то особенно не увлекайтесь! Существо с атрофированными рудиментами, вы вообще вне логической цепи цивилизации, питательный элемент для флоры, не подвергайте излишнему напряжению свой копчик!
Ну и т.д. Все аж замолчали от такой наглости лауреата. Это ж надо такое сказать! А еще ученый! Мы все-таки люди, а не звери, хоть и обозвал нас всех Миклушкин всего двумя баранами. Не восемью, заметьте, а двумя! Видимо это лауреата и взбесило. Не входит он в это число, ну никак не входит. Правда ему не понравилась! Мы все баранчики, суетимся чего-то, нет бы уставиться на ворота и никому не мешать. А-то носятся все как угорелые, типа умные.
Ну вот. Тут этот стюарт входит.
- Я, - говорит, - как ваш капитан...
Вот гад! Какой он капитан! Капитаны не носят в карманах масло и уж тем более не бросают его на палубе! Только я рот раскрыл, Мари меня в бок толкает.
- Тихо, - говорит.
Ну тихо, так тихо, я ее в таких случаях всегда слушаю, а то, замечал за собой, ляпну чего-нибудь. Как тогда, в театре вместо “браво” ляпнул: “Это, блин, покли какие-то, право слово, непонятные.” Соседи даже хлопать перестали, хотя я тихо сказал, не орал на весь зал. Да и не про спектакль вовсе, это я про занавески, т. е. занавес. Вот сейчас я и промолчал.
А капитан и говорит:
- Долго вы тут будете еще баранить гнусявки? Руль чинить надо, а они тут упыряются.
Интересно, а упыряться это как? Думаю, когда пузыряки пузырятся или пузыряются пузыряки, или пузырякаются пузыряки, тогда упыряки упыряются. Удивительное это зрелище! Упырякающиеся упыряки!! Красотища! А потом эти упыряки полностью упырякиваются и пузырякивающиеся пузыряки в них уже не отпузыриваются, а их мысляки совсем не мыслякиваются. Бедные упырякавшиеся пузыряками упыряки!!
Вы когда-нибудь видели как тунец самоконсервируется? Вот после этих слов капитана все были похожи на консервированного тунца, т.е. молчаливыми и без единой мыслишки в своих головешках. А капитан встал на стул (- Это его капитанская кочка, - сказала Мари.) и спрашивает:
- Ну, кто доброволец?
Тут все эти консервированные тунцы самозаконсервировались еще раз. Консерва в консерве! А!? Некоторые даже наклейками облепились. “Тунец”. Производство ООО “Москва ППМ”. (Порт Пяти морей). Одни мы с Мари как люди.
- Нет, - говорим, - мы не добровольцы. У вас же механики есть, вот они пусть и починякают.
- Действительно, - задумался капитан, слез со стула (с кочки) и как свиснет посвистом молодецким.
- Эх, дубинушка, бухнем! Механики,
стать сюда,
как в говно нога!
Тут же, собственно, ничего и не произошло. Огорчился тогда капитан:
- Нет у меня механиков, - говорит, - переупырякались все! Валяются все как русалка в лесу, в полной, простите, упырятине.
Но не долго кручинился капитан, вскинул свою молодецкую башковину, встряхнул стариной, руки растопырил и воскликнул:
- Никого! Подождем.
И мы подождали.
- Отличный у нас капитан, - сказала Мари, когда он убежал к механикам давать им много разных гузьней.
- Да, - говорю, - только уж больно на кондуктора похож, и судно на троллейбус смахивает.
- Это ничего, главное, будет что вспомнить.
- Ага, - говорю, - Новый год завтра, а куда мы свои подарки засунули, не помним.
- Это ничего, - сказала Мари, но ее слова заглушил топот механиков. За ними бежал капитан с каким-то дрыном и воплями:
- Чинить!
Мы досматривать не стали, взяли бутылочку и пошли к себе, подарки отыскивать. Скоро к нам Нубик с летчиком и филологом заявились.
- Мы, - говорят, - пришли совет держать.
Надо сказать, что держать совет мы сейчас не хотели, мы, собственно, держали себя в объятиях, и эти держатели нам были совершенно ни к чему. Совсем ни к селу, ни к городу, ни кобыле, ни филологу.
Тут филолог рот раскрыл:
- Механики ничего не починят, это вовсе не механики, а пассажиры, на этом судне один механик и тот вчера уплыл в Гренландию.
- Как уплыл?
- То есть он-то не уплыл, это его приглючило, сидит в шлюпке, гребет и бормочет, что осталось немного. Делать-то чего будем?
Достали они меня! Чего-чего! Собирать какасы!
Тут Мари говорит:
- А ничего мы делать не будем, приплывем к кризису, а там наши с америкашками нас починят, а мы наших потом в Ленинград отбуксируем.
“Отбуксируем”. Слова-то какие знает! Гениальная у меня Мари, так вот хлоп и все решила. Не то что эти ногорукие, им бы только совет держать, да портвейн открывать!
Пришлось их немного выпинать из каюты. А как они разошдись, мы с Мари занялись делом. А наутро наступил предновогодний день. Сначала из соседней каюты донеслось звучно-тоскливое “С чего начинается Родина?..”. Потом замолкло.
- Давай, - Мари говорит, - к капитану сходим? Узнаем сколько еще до середины.
Идея мне показаась интересной и мы пошли.
Капитан нас встретил приветливо и заявил, что он понятия не имеет, где это “посередине океана”.
- А штурман... - заикнулся было я, но капитан лишь рукой махнул, мол где там...
- Где-то за час до 12-ти, задумчиво уверил он нас и посоветовал на этот счет не беспокоиться. Хотя беспокоиться мы, в общем-то, и не собирались. Посовещавшись, мы решили наведаться в столовую. То бишь кают-компанию.
Что вы, например, слышали о профессии электрообмотчицы? Ничего? И ничего удивительного. А я вот не только слыша, но и видел. Это когда я блистал в команде водного поло на заводе. Это все я к тому, что столовка к вечеру походила на цех электрообмотки этого самого электрообматывающего оборудования. Я, тут фиг разберешь, что они делали, но картина была захватывающая. Везде провода свисают, пол, стены, потолок в проводах. Вот так наша столовка празднично и выглядела. Вся в каких-то макаронинах. И лица присутствующих своим недоуменнием очень напоминали тот цех.
- Что тут у вас, украшение закончено? - спросил я.
Оказалось, нет, более того это только начало. Даже не начало, а уборка, потому как макароны, что мы увидели были вовсе не гирляндой, а самой что ни на есть настоящей макарониной. Кастрюля с макаронами у повара взорвалась, говорили, что это Нубик так подсуропил. И я им верю. Хотя по мне тка очнь красиво получилось. Макарошки! Проголодаешься, например, новогодней ночью, так можно закусить. Не конфетти же в рот сувать?! Вот и Нубик со мной согласился, а все остальные как-то неадекватно отреагировали. Совсем чувство прекрасного потеряли.
В урашении столовой мы с Мари принимать участие отказались и ушли на палубу, любоваться водичкой да концерта ждать.
Этот самый концерт, надо полагать, был подготовлен группой самодеятельности. Интересно, а какая еще бывает деятельность? Чужеродная? Концерт чужедеятельности. Хотелось бы посмотреть.
Когда мы пришли, концерт уже начался, с удивлением обнаружили на сцене Нубика, читающего стихи.
Стихи былы следующие:
Твои безумные глаза
Я увидал во тьме ночной.
О нет! Отнюдь не бирюза
Твои безумные глаза.
Что мой встревоженный покой!
Два светофора, может быть,
Два утюга вполне быть может,
Нет не с чем в мире их сравнить.
Смертельный ужас душу гложет
....................................мне не забыть

Твои глаза сквозь сумрачные тени.
Трясутся голова и руки,
И пот холодный льет ручьем.
И так проходит день за днем.
Но я знаю я: недолго муки
Терпеть осталось, скоро час
Моей несчастной жизни минет;
Услышу божий грозный глас -
И тело слабое покинет
Мой грешный дух.

Зачем я это увидал?
Уж лучше сразу дуба дал.
Это была первая часть, после бурных оваций он прочел вторую, сто, собственно, и являлось солью всего произведения.
Ее глаза, как два куска
Небесной синевы!
Но нет; Ошибся я, поддался
Призрачному свету,
И думал, что уж нету
Таких прекрасных глаз
Во всем огромном мире.
ан нет, там только утюги,
Ну, может быть, две гири,
Да шесть огней в ужасной вьюге
Сквозь шторм безумием горят.
Как смог он увидать
Ее глаза во тьме ночной?
Наверно он хотел ей дать
Еще гантели и фонарик,
Но пал, сраженный красотой
Того, что нес другой,
А именно - ГИДРАВЛИЧЕСКИЙ ПРЕСС!!!

-Да,- сказала Мари, глубоко чувствующая у Нубика душа.
Я полностью соглачился. На моей памяти было всего два таких человека. Вторым был тот, кто переделал замечательные стихи в песню про недобитого комара и недопитое пиво. Эдакий экзистенцальный тупик, ничего-то тебе не доделать. Даже, блин, сон не досмотреть.
- Это что, - шепнула Мари, - ему даже недоплюнуть.
Интересная у меня Мари, говорит иногода очень двусмысленно. Недоплюнуть. В смысле, что не доплюнутьдо предмета или вообще не завершить процесс плевания как таковой? Сиди вот и думай! А как тут думать, если на сцену поднялся филолог и стал показывать покусы. Не фокусы-покусы, а именно покусы, так как фокусов не было видно, т.е. голуби из шляп не вылетали и никто никого не пилил. Суть покусов, видимо, состояла в том, что филолог демонстрировал нам какую-нибудь часть фокуса, преимущественно вторую. То бишь полу-конечный результат. Пилу, например, или часы в купе с отрванным карманом. Очень занимательно, так как позже предметы воспринимались не как инвентарь иллюзиониста, а отдельными историями. Конкурс выйграл неизвестный пассажир, рассказаавший , что произошло с часами. Это была довольно занимательная история, но настолько запутанная, что пассажир в конце закончил рекламой Фругурт: “Вкусные гадости каждый день!” и, почему-то, “Луноходом1”, хотя было еще довольно рано.
Знаете как его звали? Пупи. Пупи?! Вот угораздило-то.А после все стали играть в крокодила. Знаете такую игру, где один показывает, а остальные угадывают? Мы с Мари этой игрой не интересовались и вышли на палубу.
Мари оперлась на леер и смотрела на воду, а я обнимал ее со спины и любовался ее волосами и думал, что жизнь без нее невозможна.
Сияли звезды, огни Святого Эльма, волны плескались с тихим шуршанием, невдалеке резвились дельфины, было очень романтично и тихо.
- Держи меня крепко, а то я могу здесь остаться.
- Я обнял ее еще крепче и сказал:
- Мари! Я тебя люблю и не хочу с тобой рассаваться.
Тогда повернулась, и ее глаза проглотили меня
- Я тебя люблю! - ответила Мари. Мы обнялись и простояли так очень долго. А потом все испортил филолог, летчик и Нубик.

II часть.

Они вывалились на палубу и стали кричать: “Ура!”, “С новым годом!”, хлопать шампанским и зажигать бенгальские огни. Зачем? Мы тут с Мари жизнь вместе живем, а они: “Новый год!” Идиоты! Мы посмотрели друг на друга и пошли в каюту, помоту как вся палуба оказалсь занята этими туристами во иглаве с лауреатом, который вещал что-то типа: “В новом году все за Гондурас!” Нам до Гондураса было совершенно параллельно, и мы уединились в каюте. Там мы сняли друг с друга одежду и залезли в хрустящую кровать.
Наутро на судне было тихо как в кастрюле после праздников. Только капитан сидел в шезлонге и пил чай. Рулить-то было нечем, вот он и оттягивался потихоньку. Мы спросили его ка дела.
- Нормально, только Новый год еще в ушах звенит.
И тут по радио сообщили, что кризис все пухнет и пухнет, на что Мари сказала:
-Это, прям, воздушный шарик какой-то.
Вот это сравнение! Так, ведь, и лопнет, как весь перепухнет. Вот все так в жизни - передуешь и только бум останется, звон в ушах, да огоньки в глазах.
На что капитан сказал, что в жизни передуть невозможно.
- Только недодуть, - сказал.
И мы с Мари согласились. А потом я его спрсил, как ему не стыдно масло по палубе разбрасывать.
На что он ответил, масло у него случайно на палубу плюхнулось.
- Я его штурману нес.
- А штурману то зачем кусок масла понадобился? – спросил я его саркастически, но капитан не понял моего сарказма.
- Он его писать собирался.
Тут я немного стушевался. Как это писать кусок масла? Нате вам кило масла – пишите на здоровье! Но Мари совсем не тушевалась, в отличие от меня, сразу все поняла.
- Писать? Масло? Наверняка в лжевикторианском стиле!
Вопросом этим капитан был ошарашен, или сильно потрясен, я так и не разобрал.
- Да, именно в нем, ответил он с благоговением глядя на Мари.
Мне его благоговение вообще ни с какой стороны не понравилось. И чего это он после такого простенького вопросика так благоговейно на мою Мари, простите, зырит? Я уж подумывал, а не спустить ли этого капитана за борт? Пусть оттуда и зырит благоговейно, как рыбы.
- А как вы догадались?
«Как? - спросил я себя про себя, - а что масло можно как-то еще писать? В абстракционистском стиле? Это вам не кубики пульверизатором разпульверизировать где ни попадя! Лжевикторианский стиль он, это, самый подходящий для масла.» Мне все это Мари объясняла, когда мы сней на выставку попали. Выставку, чего-то там, я уже не помню, но что вот этот самый лжевикторианский стиль это то что надо, я запомнил. А в самой выставке мне понравилось стоять с Мари перед картиной. То есть скорее незаметно для всех ее крепко обнимать. Чем я, собственно, всю выставку и занимался. Я так ловко это делал, что смотрительница музея мне даже позавиловала:
- Как не стыдно, молодой человек! – сказала она немного грустно.
Ничего себе! На выставку то сходить вообще-то совсем не стыдно. Но этого я ей не сказал. Только посмотрел на нее так выразительно, что хоть прослезись от радости, что такие молодые люди на выставки ходят, а не глупостями занимаются.
- А как вы догадались? – снова спросил капитан.
- Да никак! – заорал тихо подкравшийся Нубик. – Кто ж в такую погоду лимонаду не хочет?!
- Точно! – в ответ радостно подтвердил летчик по-дружески поддерживая доцента. – Все хотят!
От одного упоминания о лимонаде меня несколько скрючило. Такая рожа получилась, что Нубик сделал вид, что его здесь нет, так, просто, мимо проходил. Летчик ему не поверил и увязался за Нубиком, который встретил Пупи и увлек его на корму, где они вместе стали усердно поглощать лимонад под бравые крики. Правда чего они там кричали ни я, ни Мари, ни капитан не поняли.
- Что-то шумно стало, пойду радио послушаю, - сказал капитан. Ему, видимо, крики пришлись не по душе, как и нам с Мари.
- Пойдем тоже радио послушаем, - сказала Мари, и мы с самым невозмутимым видом последовали за ним.
Капитану такая наша расторопность, вроде как, пришлась не по вкусу, но напрямую он нас прогнать посчитал невежливым, поэтому настроил волну на китайском и с глубокомысленным видом стал слушать. Как будто он китайский знает! Но мы тоже не лыком шиты. Мы сели и тоже с глубокомысленным видом стали слушать как китайский диктор что-то вещает. На китайском, конечно, хотя, может, он по-французски говорил. Кто же их, китайцев этих, поймет?
Капитан слушал-слушал и говорит:
- Вот это да!
И аж подпрыгнул на стуле.
- Да уж, - воскликнул я, - бывает же!
И тоже на стуле так подпрыгнул.
- Всякое бывает, - кивнув головой авторитетно заявила Мари. Диктор что-то еще сказал то лт по-китайски, то ли по-французски на китайском, и капитан снова высказал свою мысль?
- Ну надо же!
- Да уж, - поддержал я его так же уверенно.
- Кризис то пухнет, - сказала Мари.
Тут у меня в голове возникла тишина, у капитана, похоже, тоже, только с отрицательным вектором. М смотрели друг на друга как две репы на растущую радом морковку. А приемник продолжал излагать свои китайские звуки, на что Мари реагировала довольно оживленно:
- Мы их спасем? Ха! У нас же руль заклинило!
Мы с капитаном немного очухались и посмотрели на Мари, которая с удивлением нас оглядела и с непосредственностью спросила:
- А вы что, ничего не поняли?
- Ну как же, - это капитан не подтвердил ее вопроса.
- Да уж как же, - солидарничал я с ним.
- Да все…
- Тут, это, ясно все как Божий день, - сообщил я, после чего у меня в голове вновь возникла тишина.
Мари посмотрела на меня и, нежно взяв за руку, сказала:
- Пойдем?
И мы пошли с моим полным удовольствием. У Мари было такое же полное удовольствие. Это ж вы понимаете, когда друг друга понимают, то есть сливаются в полном понимании, то тут уже и понимать то ничего не надо. Все и так понятно. Эк я зарулил. Прям как Гегель. Только у него вообще ни хрена не понятно, не то что из фразы, со страницы, абзаца, главы, - вообще ничего не понятно. Просто поток какого-то бессистемного сознания. А у меня все понятно – если двое любят друг друга, то им между собой все понятно до ярчайших мелочей. Поэтому, когда мы шли по палубе в свою каюту, я решил несколько просветить вопрос с китайским языком.
- Мари! – спросил я ее, крепко прижав к лееру с левого борта. – А ты что, китайский знаешь?
- Не-а,- ответила Мари, - вообще ничего, кроме «ё-маё» не знаю.
- Ё-маё! Тогда пойдем? Чего тут у леера торчать?
И мы опять стояли на капитанском мостике. Стояли крепко обнявшись. Мари повернулась ко мне и поцеловала в губы. Я еще крепче ее обнял и ответил тем же. В молчании, в котором больше никого не было мы прожили маленькую жизнь.
- А что впереди? – спросила Мари отклонившись.
- А впереди у нас большая жизнь, - ответил я, глядя в ее широко раскрытые глаза.
Конец.
Продолжение см. в «Придонные кроты».