Хранитель пустоты

Хранитель пустоты

Глава 1

Он называл себя однолюбом. Звучало красиво. Благородно. Как дворянский титул, только без земельного надела. В паспорте у него стоял штамп о вдовстве, но для себя он придумал должность: хранитель вечного огня. Правда, огонь этот давно никто не видел, но кто ж проверять будет? Жена умерла шесть лет назад. Врачебная ошибка и с тех пор он жил с мыслью о мести тем, кто её не спас. Первое время он реально страдал. Прошёл всё: отрицание, гнев, торг, депрессию. И застрял, так и не дойдя до принятия. Остановился там, где боль стала привычкой и превратилась в форму существования, не заметив, как начал любить не ушедшую жену, а саму эту боль и чувство мести.
 
По средам он покупал зефир в шоколаде. Её любимый. При жизни она могла съесть коробку за раз, а потом ругать себя: "Всё, последний раз, завтра на диету!" Теперь зефир лежит в вазочке. Иногда неделями. Иногда покрывается налётом, как старая мебель. А Алексей смотрит на него и думает: "Вот бы она сейчас пришла и слопала". Не придёт. Не слопает. А он всё покупает. Ритуал, мать его, важнее смысла. Никто не спрашивает: "Зачем?" А если бы спросили, он бы ответил: "Память". Хотя какая это память?

В день её рождения он надевал парадный пиджак, который надевал только на похороны и на дни рождения, и шёл на кладбище. Там он стоял, смотрел на фотографию и мысленно отчитывался: «Ну вот, Мария, опять я здесь. Погода нормальная. У внучки пятёрка по математике. У сына на работе премия. А у меня радикулит замучил.» Фотография молчала. Красивая женщина, волосы уложены, взгляд спокойный. Он уже и забыл, что в жизни она терпеть не могла эту фотографию — говорила, что платье не то и вообще "я там как сова". Но на памятник выбрали её, потому что других приличных не было.

Он стоял и ждал, что его накроет волной боли, как раньше, слёзы, ком в горле. А ничего не накрыло. Пустота. Как в холодильнике перед пенсией. Он даже испугался сначала. Неужели разлюбил? Неужели его великая верность дала трещину? А потом подумал: а кого, собственно, разлюбил-то? Женщину с фотографии? Так её уже шесть лет как нет. И даже тогда, при жизни, она была немножко другой. Она, например, храпела по ночам. И телевизор смотрела так громко, что соседи стучали по батареям. И могла устроить скандал из-за того, что он опять свои носки под диван закинул, обвиняла во лжи и высказывала претензии по сто раз на дню. Как-то она спросила: "Ты любишь меня или то, что я у тебя есть?" Тогда он не осознал вопроса, а сейчас вдруг понял: он не её любит. Он любит своё одиночество, которое так удачно задекорировал её фотографией.

Есть такая штука: если долго сидеть в тёплой квартире, то на улицу выходить не хочется. Особенно если на улице скользко, а у тебя протез в бедре и давление скачет. Примерно то же самое с одиночеством. Если долго страдать, привыкаешь. Страдание становится уютным, как старый диван с продавленным сиденьем. На нём уже все ямки под твою задницу, все кочки знакомы. А новый диван — он же жесткий, неудобный и ещё неизвестно, как на нём спаться будет.

Вот и Алексей сидел на своём диване шесть лет. Диван, конечно, продавился, пружины торчат, скрипит на всю квартиру. Но свой. Родной. А новые женщины — они же как новый диван. К ним привыкать надо. Они могут не оценить твой зефир. Они могут спросить: "А чего это у тебя икона с женой в красном углу висит?" Или ещё хуже: "Слушай, может, хватит уже по покойнице убиваться? Жизнь-то проходит, а ты ещё мужик видный". Нет уж. Пусть лучше диван. То есть пусть лучше верность. А сейчас тихо, идеально тихо, как в морге. Он усмехнулся. Пять лет играл в верного вдовца, а оказался просто старым чудаком, который боится выйти из натопленной квартиры на холод. Прикрывается памятью, как шубой. Только шуба эта молью побита, и память эта — ненастоящая.

Он вздохнул, встал, покряхтел (спина, будь она неладна), подошёл к мусорке и выбросил зефир. В первый раз за шесть лет. Рука дрогнула. Но выбросил.
 
За окном шумел вечерний город, уставший, но живой. Где-то лаяли собаки, где-то играла музыка, где-то ругались соседи — обычная жизнь.

 Алексей сидел на кухне и смотрел на пустую вазочку. Мысли путались. С одной стороны, привык. С другой — вдруг полегчало. Странно так, неожиданно. Как будто груз скинул. Он подумал: а чего он, собственно, боится? Что Маша обидится, что он зефир выбросил? Да она при жизни сама выбрасывала всё чёрствое и требовала свежего. Маша была практичная, сентиментальность не жаловала. Может и ему хватит? Он поймал себя на этой мысли и испугался. Потом усмехнулся. Потом подумал: А Маша была бы не против. Она вообще говорила: «если я помру, ты не сиди, ищи бабу, а то пропадёшь без присмотра». Он не верил, что это всерьёз. А сейчас поверил.

Завтра четверг. В магазине скидки на зефир. Но он, пожалуй, не пойдёт.
 
Впервые за пять лет Алексей заснул с мыслью не о прошлом, а о завтрашнем дне. О том, что жизнь, оказывается, ещё не кончилась. Она просто сделала паузу. А пустая вазочка стояла на столе и ждала. То ли нового зефира. То ли новой жизни.

 
Глава 2

Утром в четверг в дверь позвонили. На пороге стоял сосед снизу, дядя Паша, в тренировочных штанах и с видом человека, которому есть что терять (а терял он обычно слух)
— Леха, ты живой там? — дядя Паша подозрительно принюхивался, не пахнет ли газом.
— Живой, — буркнул Алексей.
— А чего тогда тишина? Я уже третьи сутки без твоего радио «Ностальгия по жене» маюсь. Вчера спать лег в десять, как белый человек! У меня давление упало, организм требует стресса. Включил бы ты, что ли, погромче свой траурный марш, а? А то непривычно, аж муторно.

Алексей хотел захлопнуть дверь, но дядя Паша продолжил:
— Ты зефир-то выбросил? Я в окно видел, как ты его в мусорку нес, как бомбу замедленного действия. Ты это, если новую партию закупишь, ты мне скажи. А то мой Моська у вашего бачка все утро провозился, теперь ходит счастливый, но липкий. Говорит, первый раз за шесть лет свежий зефир попробовал.

Алексей посмотрел на дядю Пашу, на его довольную физиономию и впервые за долгое время почувствовал не раздражение, а что-то похожее на интерес.
— Паш, а ты как после развода жить начал? — спросил он.
Дядя Паша крякнул, почесал лысину:
— Легко! Первый год вообще на крышу от счастья залезть хотел. Тишина-то какая! А потом понял: если я сейчас диван не сменю, она ко мне вернется, потому что на этом диване, кроме меня, и сесть некому. Короче, купил новый. Кожаный. И начал жить. Ты тоже, глядишь, обои переклеишь, а то тут уже плесенью скорби пахнет.

Вечером Алексей, маясь от непривычки ничего не делать, решил залезть в старый планшет. Там, в «Контактах», так и осталась висеть Маша. Он открыл переписку. Последнее сообщение от неё: «Купи хлеб, только не чёрствый, а то ты вечно какую-то мумию приносишь».

И тут его осенило. Он написал ей сообщение. Просто так, по старой привычке.
«Маш, я зефир сегодня выбросил».
И чуть не выронил планшет, когда пришёл ответ.
«О, дождалась! Спасибо. А то я тут вся извелась, глядя, как он там черствеет. Сижу на облаке, нервничаю. А вчера, между прочим, твои носки снились. Те, что ты под диван пихал. Я там, на том свете, покраснела от стыда перед соседями. Выкинь их тоже, ради бога».

Алексей протёр глаза. Это был глюк. Ну, или соседский пацан Артемка, который знал пароль от его вай-фая, решил пошутить. Но как-то уж очень по Любиному.
Он набрал:
«Ты чего, живая что ли?»
Ответ:
«Не, ну что ты. Какая живая? Просто связь хорошая. Лови момент, пока роутер не заглючил. И слушай сюда: хватит страдать. Найди себе кого. Но если она будет моложе меня больше, чем на десять лет, я тебе оттуда такой радикулит нашлю, мало не покажется. И носки выкинь!».

На следующее утро Алексей решил сделать зарядку. Впервые со времен Брежнева. Он встал на коврик, поднял руки, потянулся... и тут его колено сказало: «Ты чего удумал, старый? А ну сядь обратно!».

Но Алексей не сдался. Он вспомнил, как Маша, царствие ей небесное, каждое утро делала «ласточку», но выглядело это как раненый аист, который пытается взлететь после урагана. И она всегда падала. И ругалась. И это было смешно.

Он попробовал изобразить «ласточку». Чудом удержав равновесие, ухватившись за холодильник, Алексей засмеялся. Громко, по-настоящему. Он понял, что шесть лет ходил сгорбившись, как будто нёс на спине невидимый гроб. А сейчас выпрямился — и гроб слетел.

В этот момент в окно его увидела соседка из параллельной вселенной, тётя Зоя с третьего этажа, которая уже три года мечтала познакомить Алексея со своей племянницей Раисой (дамой энергичной, с усами и с тремя котами).
— Алексей, вы чего это? Пляшете? — крикнула она.
— Зарядка, Зоя Михайловна! — крикнул он в ответ. — Жизнь налаживается!
Тётя Зоя понимающе кивнула и ушла звонить Раисе: «Рая, готовься, мужик с дивана слез, сейчас начнёт по бабам бегать, пока его обратно склероз не усадил».

Алексей закрыл окно, посмотрел на пустую вазочку и сказал:
— Ну что, Маш, погнали? Только ты это... если что, подстрахуй. Чтоб я там с первой же дамой какую-нибудь чушь не сморозил своей прямолинейностью.
Вазочка промолчала, но, кажется, одобрительно.

Глава 3

Прошло два года.
Алексей сидел на кухне и смотрел, как Раиса колдует над тестом. Она пекла пирожки с капустой — по Машиному рецепту. Тому самому, который Алексей шесть лет не мог найти среди старых записок, а Раиса нашла за пять минут: «Да вон же они, под клеёнкой лежат, ты что, слепой?».

На столе стояла та самая вазочка. Пустая. Раиса сегодня ещё не успела купить зефир, но Алексей знал: купит. В четверг. Как ритуал. Только теперь это был не его ритуал скорби, а их общий — доброй памяти. Раиса говорила: «Маша была баба правильная, раз такого мужика вырастила. Надо уважать».

За окном лаяли собаки, играла музыка, ругались соседи — обычная жизнь. Та самая, которой Алексей боялся шесть лет, как выходить на мороз из натопленной квартиры. А оказалось — выйди и дыши. Воздух, оказывается, вкусный. Даже зимой.

Диван давно сменили. Новый, кожаный, ни одной продавленной ямки под чью-то задницу. На нём теперь сидели вдвоём, смотрели телевизор, и Раиса комментировала каждую передачу так громко, что соседи стучали по батареям. Прямо как Маша когда-то. Алексей сначала вздрагивал, а потом привык. Даже нравилось.

Вчера ему опять приснилась Маша. Не молодая, не с той парадной фотографии, где платье не то, а настоящая — с бигудями на голове, в старом халате, с чашкой чая в руке. Она сидела на новом диване, пружины не скрипели, и довольно кивала.
— Хороший диван, — сказала она. — Дорогой небось?
— Дорогой, — согласился Алексей.
— Ну и правильно. А то на том, старом, уже и сесть прилично нельзя было. Я там, на том свете, за тебя краснела, когда ко мне гости приходили. Спрашивают: «Что там твой Алексей? Всё на развалинах сидит?» А я им: «Нет, говорю, перестал, диван купил новый и вообще — женился».
— А ты не против? — спросил Алексей, хотя ответ знал давно.
— Дурак ты, Лёха, — вздохнула Маша, но без обиды, с тёплой усмешкой. — Я ж тебе при жизни говорила: если я помру, ты не сиди, ищи бабу, а то пропадёшь без присмотра. Только ты не слушал. Всё ходил, памятник мне ставил, зефир покупал чёрствый. Думал, наверное, что я на том свете этот зефир ем? У нас тут свои запасы, между прочим. И свежее.
— Прости, Маш, — сказал Алексей. — Долго доходило.
— Ничего, — махнула рукой Маша. — Главное, что дошло. А Раисе передай: пирожки по моему рецепту пусть почаще печёт. И Маша растаяла, как облачко над чашкой с чаем.

Утром Алексей проснулся, посмотрел на спящую Раису (храпела она не хуже Маши, а может, и громче — вчера всю ночь батареи тряслись), и улыбнулся.
Он встал, подошёл к окну. За окном начинался обычный день. Серый, ноябрьский, с мокрым снегом и слякотью. Но внутри было солнечно. Как будто кто-то включил свет во всех комнатах сразу.

На кухне его ждала записка от Раисы (почерк крупный, как у школьницы, но с нажимом, как у прокурора): «Лёха, я за мукой. Если позвонят из ЖЭКа — скажи, что трубу мы менять не будем, потому что у них руки не оттуда растут. Зефир куплю, не волнуйся. Маше привет. Р.»

Алексей засмеялся, налил себе чай, посмотрел на пустую вазочку и сказал:
— Ну что, живём дальше?
Вазочка молчала. Но за окном вдруг выглянуло солнце — редкий гость в ноябре. Или не редкий. Или просто показалось.

Алексей допил чай, надел куртку и вышел на улицу встречать Раису с мукой. Жизнь продолжалась. Обычная, шумная, суетливая, с пирожками по старому рецепту и новой любовью, которая не отменяет старую, а просто идёт рядом. Как хороший попутчик в долгой дороге.
Маша смотрела на него с фотографии в коридоре и улыбалась.