Азбука жизни Глава 8 Часть 46 В этом и вижу своё с

Глава 8.46. В этом и вижу своё спасение

Сегодня я вторую половину дня провела в офисе Ричарда, погружённая в цифры и отчёты вместе с мужчинами, а Диана тем временем дорабатывала эскизы, которые создала утром под впечатлением от моей игры. Через несколько дней — концерты в Нью-Йорке, и она не теряет ни минуты.

Теперь мы сидим в ресторане друга Ричарда в Сан-Франциско. За окном зажигаются огни, а в зале царит тёплая, почти семейная атмосфера.

— Любопытно, Викуль, — задумчиво начала Диана, — ты вообще умеешь иногда не думать?
— Дианочка, а ты? — парировала я, привычным жестом уходя от прямого ответа.
— Дедуль, напрасно смеёшься, — Диана обернулась к Александру Андреевичу.
— Вспомнил, — улыбнулся дед, и в его глазах мелькнула добрая усмешка. — Как она всегда на наш вопрос отвечала вопросом. Признай, мастерски уходила от ответа. Её дядя Андрей это особенно ценил.
— И дарил за это очередную куклу, — добавила я. — Помню, как Игорёк Воронцов как-то осудил свою двоюродную сестрёнку: «Только и знает, что в куклы играть».
— Но девочка талантлива, — мягко вступил Николай. — Я заметил, наблюдая за ними в Португалии.
— Николай, у неё и родители не подведут, — сказала Диана. — Отец — прекрасный дизайнер и художник, мать — филолог-классик.
— А бабушка у Лерочки — умница и красавица! — воскликнула я. — Кстати, почему она спрятала один из своих романов в авторский кабинет? Хорошо, что ты их показала.
— Дедуль, разве ты не догадываешься? — спросила Диана, переглянувшись со мной.
— Почему смеётесь, Александр Андреевич? — поинтересовался Ричард.
— Потому что, Ричард, Виктория решила изобразить там старшую сестру Тиночки, — пояснил дед. — Ту, что бесконечно любит свою младшую. Но Вике хочется показать корни российской действительности. Объяснить причину главной беды — нищеты духа. А уже как следствие — и бедности в богатейшей стране.

Дед был прав. Но я вспомнила своего первого редактора, который когда-то запретил мне создавать откровенно отрицательных героев в «Исповеди», где я была щедра на тёмные краски. Сегодня я понимаю его сомнения. Я настолько защищена своей природой и этим ближайшим кругом — умным, тёплым, прочным, — что описывать чужую низость мне не просто неинтересно, а почти невозможно. Как можно понять причину глупости, ненависти или жестокости, если ты сам вырос в среде, где их просто нет? Как объяснить грязь тому, кто всегда ходил по чистому полу?

Читатель этому не верит. Называет мои романы утопией. Как, впрочем, и тот самый первый редактор — до того момента, пока я не начала раскрывать ему, кто скрывается за тем или иным персонажем. И тогда его взгляд менялся: от скепсиса к почти восторженному изумлению. Он понял: эта девочка и вправду родилась в «золотой колыбели», но не материальной, а человеческой. В мире, где честь, ум и любовь — не красивые слова, а норма жизни. И ей действительно никогда не понять низости — она её просто не видит.

Именно поэтому я так осторожна сейчас с ответами на вопросы Дианы. Боюсь нечаянно обидеть, невольно провести черту между «нами» и «ими». Между миром, который мне дан, и миром, который существует за его пределами.

И тут, как спасение, я ловлю взгляд хозяина ресторана — друга Ричарда. В его глазах — тихая, почти умоляющая просьба. Он смотрит на рояль, потом на меня.

Замечательно.

Я встаю. В этом — в этих клавишах, в этой музыке, что сейчас родится под пальцами, — я и вижу своё спасение. В затруднительные минуты, в моменты, когда слова бессильны или слишком опасны, когда объяснения лишь ранят, а молчание кажется предательством. Музыка не требует оправданий. Она не делит людей на «понявших» и «не понявших». Она просто есть. И в ней — вся моя правда, вся моя невысказанная боль за ту самую «российскую действительность», вся моя любовь к этому хрупкому, светлому миру, в котором мне посчастливилось родиться. В этом — моё спасение. Единственное и абсолютное.