В хорошей компании

Воскресенье, морозный и солнечный день. По не совсем понятным причинам я стою у входа в школу. Нет, я никогда не учился в ней, да и вряд ли хотел бы - просто это первая школа, которая попалась на моем пути. Скажу больше, мы как-то сразу приметили друг друга - она меня, а я блеск солнечных лучей на ее окнах. Тогда я и решил подойти ближе, стать недалеко от окна на первом этаже и начать принимать те же солнечные ванны, что и школа. Но, когда я повернулся к свету, передо мной предстало что-то большее, чем можно было ожидать. Бесконечная пустыня развернулась десятками оазисов, которые мерно передвигались по ней, словно караван навьюченных верблюдов. Однако у них не было погонщика - они как-то сами определяли свой путь. За ними следовали песочные барханы с перекатывающимися каскадами песка, и уже выше, над пустыней повис яркий диск, который и руководил шествием. Признаюсь, меня как-то сразу околдовал этот вид - я почувствовал себя уставшим с дороги путником, чьи ступни окончательно погрязли в песке. "Фата Моргана!" - подумал я, и тут же, отогнав эту мысль, вошел в школу.

Ступенька за ступенькой, я поднимался все выше, до тех пор пока не достиг первого сверху и третьего снизу этажа. Этого вполне хватило, чтобы у меня появилась одышка. Такой дисбаланс организма меня мало смутил, хотя ранее ничего подобного я не чувствовал, поэтому и поспешил списать недуг на зеленую расцветку недавно выкрашенных ступеней. "И у кого только хватило ума красить зимой?"  На третьем этаже меня встретили вскинутые брови сторожа - он был удивлен моим появлением не меньше, чем я покраской ступенек. В руках он сжимал палочку (на которую клонился), а во рту - потухший окурок, мыски его кривых ног смотрели друг на друга. Он ничего не сказал мне, как и я ему, - некоторые вещи понятны без слов, и я не спеша прошел мимо. Что я делал в незнакомой школе в столь знакомый день? Наверняка, старик с палочкой подумал, что я отец одного из учеников. Но не тут-то было! Только сейчас, и то смутно, я начал догадываться о том, что преследую конкретную цель. А точнее, ищу (и не просто какой-то) класс литературы, которая привлекала меня с самого детства. Помню, еще в средних классах я выдумал себе псевдоним и даже однажды поставил не свою подпись, на что учительница взвела брови, совсем как старик сторож, и удивленно посмотрела на меня сквозь призму своих вогнутых очков. Тогда она да и я сам мало догадывались о том, кто станет писателем и кого будут читать. Такому предположению я бы только усмехнулся, а учительница махнула бы пухлой ручкой с колечком на среднем пальце.

Итак, я отворил дверь и на меня сразу пахнуло выцветшими страницами запыленных книг. Думаю, мало кто помнит объем аромата как новой книги, так и зачитанной. И сколько мыслей (Боже мой!), труда, упорства, души и сердца вложено в каждую главу, страницу, абзац! Ценить то, что осталось после писателя! Его мысли, порывы и мотивы... нет, жизнь не заканчивается после смерти, она продолжается на страницах книг. И пусть злые языки бормочут что-то под нос и выкрикивают несуразицу. Жить, чтобы творить есть высшее определение смысла жизни.

Когда я очутился в классе, наши взгляды сразу же встретились. Но прежде, делая вид, что я их не замечаю, я провел ладонью по поверхности парты, взглянул на плохо отмытую от мела доску, остановил взгляд на учительском кресле и только затем твердо направился в конец класса. Только там, собравшись с мыслями, я поднял взор и увидел их. Все их внимание было сосредоточенно только на мне. Одни смотрели прямо, другие вполоборота, третьи искоса и со скрытым смыслом чего-то, еще недоступного мне. Было не совсем прилично стоять молча, и потому я решил поздороваться.

Чувствуя себя как на экзамене, я рассматривал портреты великих русских писателей и поэтов, и каждый из них норовил рассказать мне о чем-то своем. Пушкин глядел ровно, Маяковский с вызовом,  Гоголь исподлобья с каким-то лукавством, Ахматова летала в небесах и лишь Толстой смотрел на меня, точно пробовал на вкус. Я чувствовал себя комфортно и в то же время терял почву под ногами. Достоевский как будто и вовсе не рад был моему посещению - его портрет был расположен глубоко в тени и с моим появлением он еще больше отодвинулся в область тьмы. Один я был у всех на виду и чего-то ждал. Интересно, кто из них поощряет мое творчество, а кто критикует? И смогу ли я когда-нибудь быть достойным висеть в рамке на стене наравне с ними?

Салтыков-Щедрин сурово взглянул на меня, и я вдруг понял, что сеанс окончен. Развернувшись, я направился к выходу, чувствуя на спине сверлящие взгляды. Перед самым выходом я обернулся и посмотрел в сторону увековеченных исполинов, поднявших на своих плечах всю русскую литературу. Они по-прежнему молчали, но я понял значение этого молчания, как еще недавно это сделал в отношении меня старик с кривыми мысками. Они, эти великие классики и мастера, передали потомству не только достояние и пример, но и планку, которую современники обязаны были не только держать, но и с каждым поколением поднимать все выше!