Харакири поэзии

               

     В Малаховской  библиотеке «над оврагом» в клубе «Стихотворный бегемот» в тот вечер Владимир Борисович Микушевич возвращал поэзию к тому, что она, поэзия, на самом деле означает. Патриарх русской литературы представил свою новую книгу «Трёхстишия».
     В книге собраны стихотворения, написанные Микушевичем недавно – в минувшее пятилетие.
     «Эта книга дорога мне, и я очень благодарен издателю Владимиру Пряхину за такой ценный подарок к юбилею, - начал своё выступление восьмидесятилетний Владимир Борисович. – Имеет она для меня и особое значение, - продолжил он, - в ней я попытался определить некоторую тенденцию в развитии современной поэзии. Откуда возник интерес к трёхстишию? Это связано с тем, что поэзия стала чересчур словесна. А ведь ещё Блок писал в статье «Краски и слова»: «поэзия слишком завязла в словах».
   Какое точное замечание! Если Александр Блок почувствовал, что поэзия «вязнет» в словах, то может быть и нам стоит задуматься, - а не остановить ли, наконец, словоизвержение? Но это легко сказать, но не сделать.
   Но послушаем Микушевича. Удивительна сама манера его выговаривания слов, - Владимир Борисович будто считывает с «бегущей строки»! Речь звучит непрерывно, ему не требуются паузы, чтобы подыскать нужное слово, нет этих современных «э-э-э», «как бы», «так сказать»… Слова приходят к нему из надмирного пространства, оттуда, где они изначальны – в начале было Слово, и Слово было у Бога. Там обитает и поэзия.
   «Трёхстишия это не просто стихотворение из трёх строк, – продолжает Микушевич. - Следует подчеркнуть, что определённая связь русских трёхстиший с японскими хокку имеется, но повторю, что русские трёхстишия – не хокку. Хокку основывается на иероглифе, и у хокку свои возможности, которых у нас нет. Например, в хокку есть сезонные слова: «лягушка» - это весеннее слово, «крик обезьян» - осеннее. У нас же такие сезонные слова ещё не сформировались. Замечательный французский исследователь литературы Ролан Барт писал, что хокку нельзя истолковывать. Если истолковать хокку – то нужно его просто повторить ещё раз. Надеюсь, что это же относится и к русским трёхстишиям. Хокку, можно сказать, – трагичны, если бы японской культуре было свойственно понятие трагедии. Но существует связь между хокку и харакири, - в хокку скрывается мысль, что поэт пишет предсмертное стихотворение, которое прерывается на третьей строке. Однажды, величайшего мастера Басё спросили, а написал ли он своё последнее хокку? На что он ответил: «Каждое моё хокку является последним». И действительно, - основывается жанр хокку на мироощущении, согласно которому мир исчезает. Это то, что в данный момент от мира осталось, и это есть весь мир. Поэтому я возражаю, когда говорят, что хокку – миниатюра. Не может то, что осталось от мира, быть миниатюрой.
    В каком-то смысле Уильям Блейк перекликается с этой формой в своём стихотворении, которое я прочту в своём переводе (правда, сначала Владимир Борисович читает на языке оригинала):

Вселенная в песчинке видней,
Небо в цветке лесном,
Бесконечность на ладони твоей,
Вечность в миге одном.
   
    Уильям Блейк творил примерно в то же самое время, что и великие авторы хокку.
   
    Что касается русской поэзии, то такое явление тоже произошло. В 60-е годы поэзия на русском языке очень отъединилась от живого, осязаемого материала. Она стала идеологически словесной. И вот эти трёхстишия – попытка вернуться к тому, что слово означает, совпасть с тем первоначальным, вынеся за скобки всё остальное. Но, когда всё остальное выносится за скобки, оно вмещается в те же три строки. На этом эксперименте, - когда действительно каждое трёхстишее пишется, как последнее, - и построена моя книга, которую я вам представляю.»
    Удивительно, но для Владимира Микушевича категории времени в поэзии не существует – Мацуо Басё и Александр Блок, Уильям Блейк и Ролан Барт, наши «шестидесятники» и сам Микушевич – все существуют одновременно, или вернее - вне времени, если понимать время, как последовательность событий в истории.
    Человеку пишущему, а поэту особенно, знакомо состояние, когда стихи откуда-то приходят как бы сами, успевай только записывать. Но откуда? На этот вопрос ответ, на мой взгляд, есть у Владимира Ивановича Вернадского – приходят из «ноосферы», где и существует изначальное Слово, которое через земных творцов, или, как называл таких Велимир Хлебников, - творян, может быть услышано и осознано. «Там» нет границ, нет языков, нет времени, но есть вечность и Слово.
    Шестьдесят (!) лет тому назад – в 1956 году двадцатилетний юноша-студент Микушевич написал такое стихотворение:
               
                Свобода
«Что такое свобода? – спросили однажды у Кришны;
Бог, немного подумав, ответил:
«Я недавно шёл по селенью,
Захваченному врагом;
Полыхали хижины,
Хрипло ревели буйволы в стойлах;
У одной из хижин
Стоял старик со связанными руками;
Дети и внуки его погибли
В пламени; какой-то солдат
Занёс над седою его головою
Меч. Тут старик увидел,
Что смоковница возле горящего дома
Расцвела. И он улыбнулся.
Говорю вам, этот человек был свободен,
Ибо свободен лишь тот, кто под лезвием смерти
Ещё способен улыбаться
Цветущему дереву, солнцу и ветру.

На мой взгляд, уже в этом, столь давнем во времени стихотворении, зёрнышком живёт трёхстишие. Возьму на себя смелость извлечь его:

Перед смертию
Старик улыбнулся.
Смоковницы цвет.

Этим экспериментом хочу показать, что поэт/творец пишет всю свою жизнь, пытаясь разглядеть в себе и осмыслить, посеянное щедрой Рукой, зерно, которое обязательно прорастёт.
Автор многочисленных переводов мировой поэзии, собственных стихотворений, романов, Владимир Борисович Микушевич к своему восьмидесятилетию с необыкновенной радостью и гордостью держит в руках тоненькую книжечку своих трёхстиший. Вот несколько:

  Неведомый голос.

Смеет ещё петь
Одна шальная птица…
А вдруг это я?

  Бывшая моя душа

В сумерках снежных
Бывшая моя душа:
Ласка мышкует.

  Первый признак

В сладости плодов
Чуть заметная горечь…
Вот и жёлтый лист.

  Ничего, кроме снега

Мы снег -  и только;
Ничего, кроме снега,
А снег тает…

… Как бы ни хотелось нам, чтобы встреча с этим удивительным человеком – поэтом и философом, длилась и длилась, но подошла к концу и она. 

     Из библиотеки я вышел в малаховские сумерки, светился снег нынешней ранней зимы, и вдруг тишину вечера вспорол, будто харакири, звук проносящейся электрички. С сухого дерева, вскрикнув, слетел чёрный ворон…

    Почти триста лет тому назад, в 1681 году, Мацуо Басё написал своё бессмертное хокку:

  На голой ветке
  Ворон сидит одиноко.
  Осенний вечер.

И я понял, что у поэзии нет ни границ, ни времени.
                20.11.2016.