Воспоминания 43 или Я дома

Вчера меня постиг некий досадный конфуз – мой дорогой трудяга - компьютер, которым, в великой доброте своей, меня одарила моя дорогая и любимая племянница, ушел в жесткий отказ. Ладно, что хоть сохранилось всё, что я на тот момент, с большими трудами, из себя родил и перенёс на флешку. Собственно, для пущей безопасности, я сразу туда и пишу, а то уже было, что вся моя работа безвозвратно уходила в утробу этой, вдруг, зловеще замолчавшей машины. А ведь это были не какие-то там вольные экзерсисы, а самая полноценная инструкция по пользованию, просто замечательной, музыкальной программой - секвенсором FL Studio, каковую я собственноручно, доступными словами, составлял для моего одногруппника, Пети Козаченко. Я, почему-то, решил, что она ему не помешает там, в его родном Вознесенске…

Было немного досадно остаться, вдруг, без ставшего для мня таким приятным, погружения в мир детства, тем более, что кое-кто, сидящий справа от меня и постоянно блокирующий мне выход в интернет, начал злорадствовать и просто откровенно радоваться, что «пейсатель», наконец-то, угомонится и займётся чем-нибудь более полезным…

А не на таковского напали, мои дорогие! У меня ведь есть еще один, запасной агрегат, которым меня одарили мои хорошие друзья, Жуковы! Я его быстренько подключил, и продолжаю в том же духе. А этот, вышедший из строя, не перенесший моих   любимых, бесконечных, длиннющих предложений, компьютер, я обязательно починю, как только закончится эпопея по заказу в сети всевозможных семян, мотыг, носков и удобрений, с бесконечным выбеганием на улицу для встречи курьеров или на вездесущую Новую почту – скоро сезон!

Чтобы купить новый компьютер мне, пожалуй, пришлось бы целый год откладывать своё пособие…

Вычитал я у неподражаемого популяризатора и физика, Мичио Каку, что скоро эта лафа, с бесконечным, бессмысленным и беспощадным наращиванием мощности наших «помощников» в пожирании свободного времени, компов, закончится. Будет достигнут некий предел в размере минимальной толщины подложки, на которой нарезают биллионы транзисторов, или из чего они там всё это делают. При толщине оного слоя в пять диаметров атома углерода начнут, во весь рост, проявляться  загадочные и непостижимые квантовые процессы, которые толком никто не может объяснить, но, тем не менее, в великой гордыне своей, во всю используют. Те самые процессы, которые так огорчили и возмутили старика Эйнштейна и он даже заявил, что : «Господь в кости не играет!». Еще как играет-то! Играет и подсмеивается над нашими учеными, которые, хоть уже и знают «как?», но совершенно не могут объяснить - «почему?». Да, похоже, и не торопятся. Знают, прекрасно знают, что за новыми прорывами опять откроются бездны этих самых «почему?», которые еще и перевернут всё нынешнее, удобное и хлебное их представление об устройстве нашего мироздания. Вот и гоняются, бесконечно, по Церновскому огромному и бешено дорогому треку, за неуловимым бозоном Хиггса, с ужасом думая, - а что же потом?!

«А потом – суп с котом!» - как неизменно отвечала мне моя находчивая матушка, когда я изводил её, еще в том, Тоншаевском, неграмотном своём детстве, бесконечным требованием продолжения однообразной истории про загадочного белого бычка.

Но здесь, в Днепропетровске, я не только уже прекрасно умел читать, разумеется, но и с восторгом читал всё подряд, лёжа на любимом, общем, ничейном диване, который стоял в зале, торцом к балконной двери. И при этом, непременно, что-нибудь жевал. Как говорится, режим с гигиеной не соблюдался по всем пунктам. Более того, некоторые книги мне прямо так и запомнились, по вкусу того артефакта, который я в данный момент потреблял!

Любимой едой лежащего малолетнего читателя были маринованные огурцы, которые потрясающе заготовляла матушка, а хранились они всё в том же подвале.

Вот представьте: я пришел из школы в приятно молчаливую и уютно пустынную свою квартиру, бросил постылый портфель с надоевшими заданиями, кое-как переоделся и готовлю себе обед. Да-да, обед я готовил себе сам. Он всегда и неизменно был одним и тем же – любимая моя яичница из трёх яиц, на сливочном, настоящем совковом, а не на нынешнем, не поймёшь из чего сделанном масле, в маленькой, с одной уцелевшей ручкой, сковородке.
 
Сковородка эта, как и еще целая масса различных ценных предметов, нам досталась, не бесплатно, от прежних хозяев. Скажу вам по секрету, что я и до сих пор пользуюсь этой самой дивной сковородкой об одной ручке, вот только масло совсем, совсем не то…

Заедаю я эту невероятную вкуснятину черным, аппетитным, украинским хлебом, который сам же покупаю каждый день, в недалеком и небольшом, хлебном магазинчике. Покупка хлеба – один украинский и четыре городских, ровно сорок копеек - это моя самая главная обязанность, наряду с поочерёдным, с Юрой, мытьём посуды и таким же, поочерёдным, мытьём полов в нашей с братом комнате. Полы деревянные, из мощной, половой доски, крашенные неистребимой красной краской. Тепло и экологично.

Затем – неизменный и вечный, сладкий, крепкий чай из заварного чайника, с вкуснейшей и свежайшей городской булочкой. Помните ли вы вкус этой самой божественной булочки, с как бы лопнувшей, подрумяненной корочкой, с пахучим и мягчайшим, нежнейшим мякишем? А я, так не только помню, но прямо сейчас, в эту самую минуту, мысленно ощущаю это божественное сочетание вкуснейшей булки и горячего, пахучего чая! Ну-ка, ну-ка, напрягите своё воображение, закройте, как я, глаза и ощутите этот, уже окончательно и навсегда утраченный, изумительный вкус вашего детства! А теперь скажите спасибо вашему скромному автору. Я бы сказал…

Да, из чего состоял мой завтрак – совершенно не помню, скорее всего, как и сейчас – всё из того же чая с булкой. Зато прекрасно помню, что ни в школе, ни в институте, я никогда и ничего не ел. Никогда. Весь голодный народ несётся и бешено толпится в буфете или столовой, шуршит бутербродами, хрумкает яблоками и огурцами, а Серёга Снакин только свысока на это всё взирает и, внутренне, пожимает плечами – маленькие человечки, с их маленькими, человеческими слабостями…

Матушка уже давно махнула рукой на своего необычного сыночка и только свято следит, чтобы, хотя бы за общим, ранним ужином я съедал свой неизменный суп. Ладно, так и быть, раз уж ей так этого хочется…
 
Однако, должен сказать, что супы, как и всё остальное, у моей матушки выходили просто исключительно вкусными – что щи, что борщ, что рассольник. А уж мой любимый, за который я, пожалуй, многим мог бы пожертвовать, суп с фрикадельками доводил меня просто до непередаваемого экстаза! И не только меня! Я прекрасно помню, с каким удовольствием вкушал этот кулинарный шедевр, уже в позднейший, киевский студенческий период мой закадычный и непростой дружбан, Боб Заболуев, с которым мы довольно часто делили трапезу на нашей, березняковской кухне. Так этот беспринципный циник, еще и воровал фрикадельки из моей тарелки! Никогда не забуду!

Так что, даже при такой, совершенно драконовской моей диете, я до сих пор не имею никаких проблем – тьфу, тьфу, тьфу!

Ну, вот, обед закончен и я сажусь за уроки. Сразу, без малейших отклонений – себе дороже, если увлечешься каким-нибудь настоящим, нужным делом, а тут – на тебе! – а уроки?! Сижу, пыхчу, решаю, пишу, кое-как, одним глазом, пробегаю устные – какие там проверочные вопросы и прочая ерунда! Прочитал? Прочитал! Чего же вы еще-то от меня хотите?

Уроки, по крайней мере, письменные, делаются за неизменным и верным, еще из Козельца, письменным столом. Он – прямо перед огромным окном, выходящим на тополя и улицу, и, зеленеющую вдали, балку с немногочисленными хатками частного сектора, утопающими в абрикосовых садах. Потолки в квартире высоченные, под три метра, потому и окна так восхитительно обширны и необъятны.

Справа – широченная тахта с отделом – ящиком для хранения постельного белья. Это спальный аэродром моего братана. Он еще не пришел из школы, но скоро, наверное, заявится…

У левой стенки, сразу за дверью, приткнулась моя спартанская, узкая и жесткая кушетка, с треугольником изголовья. В правом, заднем углу – выступ печи, которая топится из коридорчика, ведущего от входной двери в зал. Больше в нашей с братом комнате ничего нет. Нет, есть еще дорогой и ценный только для нас, хлам, хранящийся под всё той же, моей кушеткой.

Уютно и тихо. В окно льётся непередаваемая мешанина солнечного света, мятущихся теней тополей, тихонько скребётся сама жизнь – любопытствует: - а что тут делает этот прилежный ученик? Не засиделся ли, бедолага, за учебниками? Не пора ли ему уже сюда, на волю, к нам?

А ученик корпит над уроками. Всё, кажется, докорпел… Что не доучилось – я не виноват! Впрочем, матушка все равно выведет на чистую воду всю мою халтуру, но я никак не могу ничего с собой поделать – методично и основательно готовить устные задания – это выше моих сил. Я даже и не пытаюсь! Вот письменные – другое дело! Написал – и с плеч долой!

О, что это? Звонок в дверь, двойной – пришли свои. Кошка никак не реагирует – она спокойно и неторопливо ждёт своего, кошачьего бога - хозяйку. Значит там, за дверью – мой любимый братик Юра. Ключ с дивным брелком у нас один на двоих и вот, старший брат мой, вынужден нетерпеливо ждать, пока я открою дверь…

Как стучит сейчас, когда я набираю эти строки,  исстрадавшееся по тебе, так рано от нас ушедшем, моё мягко плачущее сердце! Дорогой мой, родной мой брат! Входи же, скорее входи!