В поисках кайфа. Адам второй. Глава 4

Узкий коридор Дворца культуры офицеров, с дверями гримерных по бокам, забит разряженной молодежью.
    Жорика Адам находит у входа на сцену. Угрожающе растопырив руки, тот что-то доказывает девице в купальнике.
    Адам с Олечкой пробивается к нему.
    Лицо Жорика красное от гнева. – Я тебя последний раз спрашиваю: «бюз» снимешь?
    Девица, глядя в пол, отрицательно качает головой.
    Жорик вертит по сторонам пунцовым лицом, призывая в свидетели гудящую толпу, и опять нависает. – Ты что, не понимаешь? Люди деньги заплатили!
    - Не сниму, - упрямится девица, не поднимая глаз. Кажется, она готова разреветься.
- Ну ты ду-ура! А зачем соглашалась раздеваться?
    Девушка пускает слезу. – Я боюсь!
- Чего боишься!? – кричит Жорик.
- Жора! – кричат из другого конца коридора и, расталкивая толпу, к нему прорывается  длинноносый с красными глазками.
- Жорик, чего мозг сушишь! Хоть одну сиську кто-нибудь покажет? Уже башли назад требуют!.. Адам, привет!..
    Из зала доносится подтверждающий  крик. – Козлы! Секс давай!
- Ну! – скрипит зубами носатый.
- Хрен с ними! Кто будет залупаться, деньги ворачивай!
    Носатый сжимает губы в узкую ниточку. – Ну, Жорик! Чтобы я когда-нибудь с тобой еще раз связался!.. - он мерит девушку уничтожающим взглядом. – Понабрали тут мокрощелок!
- Ну, ты же сам видишь, – Что с нее, дуры, взять! – разводит руками Жорик и застывает в таком положении, глядя куда-то вбок.
- Жорик, ты че привидение увидел? Контрамарок дай! – кричит кто-то знакомый из толпы.
     Жорик трясет головой, отгоняя морок.  - Да клинит меня сегодня по-черному. Буд-то все это уже было. Уже который раз. Бэмс: приехали! Я здесь был. И Слона так же клинит. И еще кто-то говорил… Короче, вечером нажраться надо… 

    Зал, с монументальной многоярусной люстрой под лепным потолком, под завязку забит  пьяной от дарованных свобод молодежью.  На полутемной сцене блестят лаком и металлом барабаны.  Гитары, прислоненые к черным колонкам, ждут быстрых пальцев вышедших из подполья рокеров.
    Адам с Олечкой протискиваются в угол зала и останавливаются там, почти зажатые потной толпой. Кто-то кричит: стриптиз давай! В ответ поддерживающе свистят.
    На сцену выходит Жорик, исполняющий еще и роль ведущего.
    - Уважаемые зрители! – говорит в микрофон их пунцовый визави и нагло улыбается. – Произошла небольшая техническая накладка. Вместо объявленного номера сейчас выступает…
     Его голос тонет в свисте и криках: секс давай!.. где бабы голые!..
    Жорик переминается у микрофонной стойки, раскорячив свои руки, и продолжает также нагло улыбаться. Наконец он ловит окно относительной тишины и выкрикивает, вскинув свои клешни.  -  А сейчас встречайте! На сцену выходит группа «Плацкарт»!..
    В зале опять крики, свист, и  непонятно: что это – хула или одобрение? На сцену выбегают  длинноволосые ребята пофигистского вида и с подведенными глазами, хватают инструменты и без предупреждения начинают долбить в  публику  тяжелыми акустическими волнами. Зал подчиняется,  машет головами, притопывает и прихлопыват. Голые нимфы на время забыты.
    Вторая композиция – медленная. Вокалист, прикрыв глаза,  поет о дрянном  мире, в котором не отышешь ни любви, ни понимания. Неожиданно музыкальный строй группы синхронно ползет вниз. Вначале кажется, что это глиссандо задумано специально, но вокалист, потерявший тональность, останавливается и недоуменно оглядываются. Гитаристы  перестают играть и, застыв, глядят на  свои мутирующие инструменты. В абсолютной тишине слышится мультяшный звон обрывающихся струн. В зале раздается робкий свист, никем, впрочем, не поддержанный. Барабанные стойки с тарелками оплывают как эскимо, гитары с потекшими струнами обрываются из рук музыкантов, валятся на пол, подымая коричневую пыль. Под барабанщиком проседает вертящийся стул и, махнув руками с палочками, он пятится назад, пытаясь удержать равновесие. По залу проносится шелест голосов: люстра!...тра! …тра!..
    Многоярусный монстр под потолком начинает оплывать и капать, трос, на котором держится сие сооружение, стремительно расплетаться.  В наступившей гипнотической тишине раздается одинокий женский вопль, и, как по сигналу,  зал вскакивает с мест и начинается невообразимая паника, оправленная в такую же невообразимую какофонию криков, визгов и мата.  Люстра срывается с потолка и… осыпается ливнем сверкающих стекляшек в облаке коричневой пыли.
     Вреда упавшая люстра никому не причиняет, если не считать синяков и шишек, но на градус паники это уже не влияет. Обезумевшие люди, ничего не видя, по головам и телам, ломая и переворачивая ряды кресел,  устремляется к выходам из зала. Олечка тоже поддается коллективному безумию и, визжа, кидается в толпу. Адам хватает ее сзади и оттаскивает в спасительный угол, подальше от неуправляемого толповорота. Девушка  вырывается, она пинается и царапается. Адам кричит, пытаясь достучаться: Оля! Оля! – но вокруг стоит такой ор, что не слышно собственного голоса.
    Ему все таки удается сломить буйствующую девушку и, скукожившись в позе младенцев, они замирают в углу.
   
    Только когда гвалт ощутимо стихает, они решают  подняться.
    От увиденного Олечка вскрикивает,  утыкается в грудь Адама и до боли впивается в него ногтями. – Мамочка! Это сон! Это сон! Это сон!.. – истерично бормочет она, все больнее впиваясь в адамовы бока.
    Это не сон, не сон, не сон! Адам стоически терпит, обозревая кошмарную картину.  Зал похож на берег реки в период ледохода. Только ледяные торосы  следует заменить на кресла и человеческие тела. В зале висит непрерывный стон. Оборванные окровавленные люди – кто сидит, кто лежит – тянут руки, выкрикивают бессвязные фразы. Некоторые неподвижны и молчат.
    Он тащит уткнувшуюся в него и бормочущую девушку к ближайшей двери, обходя, перешагивая, перелезая  через стонущие завалы тел и кресел.