Одинокий странник

       Каникулы начались в половине первого пополудни — я не стал их откладывать, побежал на реку проверить толщину льда и остатки снега. Завернул по дороге за приятелем, как условились, и нашел его зареванным, сидящим на стуле под книжной полкой, заставленной зелеными томами собрания сочинений Джека Лондона с золотыми буквами на корешках. На коленях у него большой баян, из-за мехов выглядывала согбенная унижением стриженая макушка и скрюченные горем пальцы на зажатых кнопках. На ручке двери висел отцовский ремень — основные события, по всему видно, уже миновали, лишь голос самого отца из дальней комнаты подытоживал планы на сегодняшний день вместе с каникулами — Вовка не выйдет из дома до тех пор, пока не сыграет без пауз некоего "одинокого странника". Сама формула одиночества в такую пору меня поразила, как же так случилось, что кто-то стал странником, да еще и одиноким? Не пешеходом, не пассажиром, не путешественником, а странником? Да кто он в самом деле, есть ли у него родственники, дети ли? Куда он идет?

       Вовка раздвинул меха и, путаясь, начиная снова и снова, выводил ряд нот волшебных и жалобных, которые сквозь его горькие всхлипывания рисовали пустынную дорогу, сырой ветер, костлявого старика, суковатую палку, охваченную бледными пальцами, приближающуюся ночь. Этот Вовка, который еще ни разу не попал камнем в череп Не-Влезай-Убьет на башне колхозного гумна, плавал по-собачьи, но уже знает что-то важное про странствия, умеет передать невыразимую человеческую печаль и отверженность, хоть никогда не говорил об этом, а только шмыгал носом, не выучив урока по родной речи или арифметике.

       В окно же ломилось ослепительное солнце, где-то рядом громко свистнул скворец, весенняя возня слышалась отовсюду. Я стоял в темном коридоре, понимал глупость своего положения оттого, что не ушел сразу, и чем дольше стоял, постигая тайну одиночества, тем невыносимее мне становилось. Наконец распахнул дверь и выбежал вон в яркий свет, в воздух, настоянный тающим снегом, в воробьиный ор на ивах с полопавшимися пушистыми почками.

       Перескакивая со льдины на льдину, я все думал об одиноком страннике, о том, что готов брать уроки музыки даже за порку — в рамках допустимого для пионеров, разумеется, — узким ремнем без пряжки, а отец Вовкин был достаточно добродушным и веселым дядькой, с ним можно было договориться.