Вниз

Мой дом – изъеденная плешь. Земля в барсучьих норах. Бетонная скала в двадцать один этаж с несчетным рядом выбитых бойниц.
Скала, или коробка, или улей, множится, двоится, троится, и до бесконечности. Где-то ровно, где-то невпопад. Местами смехотворно, а местами причудливым узором, который видит только птица. Стоят ряд за рядом. Рядом. Иногда слишком близко, иногда за туманом я не вижу соседнего дома. Иногда выхожу за порог. Желтый общий коридор, полный детских вещей и детских голосов из соседских дверей. Семь метров – стена, за ней – такая же, как и моя, квартира. В которой вся моя жизнь. Проходим мимо.
В обрыв, пятидесяти метров до земли, спускаюсь пешком. Запахи, банки пепельниц, кирпич – наскальная живопись – лучше, чем лифт. Железная урна, зеркало и камера – пялятся.
За писком двери – горные окрайные хребты, двадцатилетней выдержки балтийского разлива. Узбек, под ноги сыплющий песок, на лед, как будто бы святой водой. Брызжет. Вставал в пять утра, на своем на весь свет ворчит. Слюной Брызжет. Усыпает мне дорогу до метро. Лепестками песка.
За светофорами. Как под молитвенными флагами Тибетского нагорья мимо Воскресной Ярмарки, мимо запаха рыбы, выпечки, бензина, к запахам подземки. Вниз. Под купол, у которого не разглядеть верхушечку. Вниз. Ко дну. Марианской. Впадины.
Уходящий под воду иначе видит морскую гладь. Упавший в воду с моста ничтожно мал. Попирающая дно бетонная опора бескрайне огромна. Идущий ко дну тянет за собой воздушный шлейф. Пузыри – его последний вздох. Пузыри – его последняя мысль. Ему есть, что рассказать о людях за стеклянной стеной. Ему есть, что рассказать о прекраснейшем из миров, что был и повторится снова и снова. Как пузыри. Как скалы. О мире, в котором буквы сложились в правильном порядке, краска правильно легла на холст, звук сросся в музыку. О, Музыка!
Аччелерандо! Крещендо! Кода.
Ты была в конце.
Ты будешь в начале.