Декабрьский дождь

Сегодняшний дождливый, декабрьский день в Душанбе напомнил мне один из моих студенческих дней, вернее ночей, когда мы, несколько студенческих (параллельных, и курсом младше) групп факультета «ин-яз» отмечали новогодний праздник загородом. Это было в сельском доме одного из наших однокурсников.
Мы долго наряжали высокую, пахнущую лесной хвоей ёлку, мы веселились, мы просто дурачились и игриво подшучивали, прикалывали друг друга. Это ведь студенчество, веселая, бесшабашная  атмосфера которой известна многим…
Нет нужды в этой маленькой миниатюре рассказывать все подробности той, предновогодней, праздничной атмосферы… Да и сама суть миниатюры не в том, как мы веселились.
Она о девушке, об одной из участниц нашей вечеринки, которая была курсом младше. Так получилось, что наша группа и группа младше нас часто проводили время вместе.
Её звали Савриниссо. Застенчивая, молчаливая, совершенно не общительная  девушка. При всём старании её, едва ли, можно было назвать красавицей. Скорее всего – некрасивая (не хочется употреблять определение – дурнушка, да простит меня Саври)
С ней ни кто особо не общался.
За четыре года учёбы все знали друг-друга очень хорошо, знали, кто с какого района, кто с кем дружить, у кого какие причуды и «тараканы». А когда дело доходило до Савриниссо, часто спрашивали: «Кто знает откуда Савриниссо...»? Или «Где она живёт в Душанбе»? или «Сегодня она, вообще, была на лекции»?. Её почти не замечали.

… Уже было далеко за полночь. Большинство друзей, после очень активного вечера с танцами и играми, уже спали в полутёмной комнате. Мигала разноцветными огнями наша, почти, двухметровая ёлка. Я вышел во двор покурить. Моросил холодный, декабрьский дождь. Было очень прохладно. Поэтому я поспешил под навес, где всё ещё тлели угольки под казаном в которым мы готовили плов и жаркое из курицы.. И тут, я заметил Савриниссо, которая старалась устроить алюминиевую кастрюлю с водой на тлеющие угольки чтобы согреть её.
- Что тебе не спиться, Саври? Иди отдохни, как и все. – Это, возможно, был мой первый разговор с ней за весь вечер.
- Да я особо и не устала. Я ведь просидела весь вечер в уголке.- равнодушно ответила она. И это было правдой. Я вспомнил, что она, как всегда, весь вечер просидела одна, почти не общаясь с нами.  Мы уже привыкли к ней. Она была такой. Молчаливой. Молчаливым атрибутом нашего коллектива. Отвечала лишь тогда, когда обращались к ней напрямую с вопросом. («Дашь конспект, списать лекцию»? – «Да, на бери»; «Стипендию получила»? – «Ещё нет»; «На вечер пойдёшь»? – «Да, пойду»). Училась она хорошо. Дополнительно, самостоятельно изучала японский язык.
Одета она была в синие джинсы со стразами у карманов, тёмно-синий свитер с высоким воротником закрывавшим шею. Обута в бордовые кроссовки. И поверх всего коричневое, шерстяное, не застёгнутое, полупальто, отороченное белым пухом по нижнему краю и доходившее до тех самых карманов со стразами . И тут я впервые заметил, что сложения она была очень даже пропорционального: довольно длинные ноги, хорошо прочерченная линия талии, красивый бюст…
А вот лицо… никак не гармонировало с красивым телосложением… Круглое лицо, густые чёрные брови, близко расположенные, мелкие карие глаза… и крупноватый, немного выдвинутый вперёд подбородок… Скорее отталкивающее лицо… Может в этом и была причина, что мало кто с ней общался? И видимо, она сама, догадываясь, о своей непривлекательности… примирилась с тем отношением, которое выказывали ей однокурсники…
По моим наблюдениям, красивое телосложение, иногда могло компенсировать изъяны лица… но в случае с Савриниссо это был не тот случай…
- У Сайёры есть кипятильник, можно у неё спросить, чтобы согреть воду. (Сайёра была нашей однокурсницей, в доме которой мы и проводили вечер)
- Не хочу её беспокоить. Всё равно угольки ещё горячие, можно и тут согреть. Хочу посуду перемыть, пока все спят…
- Оставь, завтра все девушки вместе и перемоете, завтра у нас нет первой пары, - лениво посоветовал я ей, скорее всего, я сказал это просто так, чтобы что-то ответить ей…
И тут, заметив, что я всё ещё не прикурил сигарету, она подала мне коробку спичек, подобрав её с металлической полки над казаном. Я прикурил и вернул ей спички.
На против казана, в метре от него лежало короткое бревно покрытое двухслойным тонким, стёганным, жёлтым матрацем (курпачёй – по-таджикски), я присел на бревно.
Саври указательным пальцем проверила воду в кастрюле, и резко одернула руку, видимо вода была уже достаточно горячей. Затем, молча вылила воду в большой, жёлтый, эмалированный таз, добавила немного холодной воды из ведра, сложила туда грязную посуду, накапала зелёной жидкости из пластиковой бутылки, вспенила воду и начала мыть тарелки.
- А сам почему не спишь? – не глядя на меня спросила Саври.
- Сейчас докурю и пойду тоже спать, и тебе тоже советую..
- Твоя сигарета погасла.
И тут я заметил, что после первой затяжки, я совсем позабыл о сигарете…
Я выбросил сигарету на тлеющие, почти погасшие угли.
Дождь усилился. Было слышно, как гулко начали стучать по металлическому навесу крупные капли дождя. Запахло холодной сыростью и тем самым, сельским, полевым запахом, который напоминает запах хвороста, огорода и мокрой земли…
Я машинально начал подкладывать сухие ветки под казан. Рядом лежала кипа старых газет, я выбрал более-менее сухую из них, поджёг, и вложил меж дымящих веточек. Довольно быстро разгорелся большой костёр.
Савриниссо, молча встала, достала испачканные сажей картонные бумаги, и подняв, с остатками масла и жаренного лука, казан переставила его на землю.
- Так будет лучше, - тихо произнесла она, как бы разговаривая сама с собой… Затем, взглянув на меня, наивно улыбнулась… В этой улыбке была нечто новое для меня. Что-то достаточно интимное… Это был взгляд очень богатый эмоциями… И мне стало интересно чем эта молчаливая, замкнутая, можно сказать, отвергнутая всеми личность живёт…
В это время открылась дверь веранды, и появилась голова Сайёры с длинными распущенными волосами:
- Джура, пожалуйста, закрой ворота на засов, не хочется выбегать под дождь,- тихо прошептала она.
- Хорошо, не волнуйся, закрою. Мы, уже, не первый раз собирались в этом доме, поэтому я всё тут знал. Встал обошёл дом, закрыл большие, синие металлические ворота на засов и вернулся под навес. Конечно немного промок. Савриниссо всё ещё продолжала мыть посуду.
Костёр в очаге почти угасал. Я подложил в слабеющий огонь более крупные ветки. Костёр разгорелся. Было очень уютно под трель холодного дождя сидеть у костра и чувствовать, как нагревшиеся от огня джинсы, при малейшем движении, обжигали ноги.
- Ты, что, решил охранять меня сегодня, иди спи. Мне не страшно, я могу обходиться одна. Уже привыкла…за девятнадцать лет…
- Нет уж, я досижу пока ты закончишь мыть посуду.
- Ну, как хочешь. - Она встала достала салфетку висящую на бельевой верёвке под навесом, стала сушить тарелки, и аккуратно складывать их в полку. Всё это время я молча наблюдай за ней. Из под её коричневой шапочки, выбились пряди чёрных волос. И вся она немного раскраснелась. Затем она, поколебавшись, подсела на бревно рядом со мной и начала греть порозовевшие от воды ладони, подставив их очень близко к огню.
- Иногда, одиночество нужно принимать, как должное состояние, - неожиданно произнесла она. – Я, вообще, считаю, что человек всегда одинок. Даже, среди шумного весёлого бала люди одиноки. Родители, братья и сёстры, друзья могут быть близкими к тебе, разделять твои мысли и убеждения, но всё равно, каждый человек одинок… Когда я это поняла, мне сначала стало страшно, но потом поняла, что это естественное состояние всех. Но не все это ещё открыли для себя. Теперь, мне моё одиночество комфортно… - закончила она свою самую длинную речь, которую, я, когда-либо слышал от неё… Всё это она произнесла грея ладони над костром, переворачивая ладони, то тыльной стороной, то внутренней…
… Это было, немного, неожиданно для меня. Я не знал как реагировать на её откровение. И немного помолчав, ответил:
- Но, ты молодая, девятнадцатилетняя девушка, неужели тебе не знакомы чувства присущие девушкам твоего возраста.
- Ты про влюбление, про любовь?
- Ну да…
- Ещё как знакомы… но с моей «красотой», - произнеся это она подняла ладони и изобразила пальцами «кавычки», искренне улыбнулась и продолжила, - я не пытаюсь даже самой себе признаться о своих чувствах к кому либо… И уже давно смирилась с этим… Человек, оказывается, ко всему привыкает, если настроиться на что-то. Настрой великое дело. На одиночество тоже можно настроиться. Жить молча тоже можно настроится.
- Понятно. Ты и с родителями такая молчаливая?
- Да, почти. Как раз, с родителями я больше всего и молчу. Мы понимаем друг друга совершенно молча.
Я научилась получать удовольствие от того, что для многих выгляжу чудачкой, почти ущербной, не от мира сего. И поняла, что так лучше, пусть лучше меня недооценивают, чем переоценивают, так у меня будет некая нравственная фора…
Она ещё долго рассказывала мне, то есть открывалась с совершенно неожиданной стороны для меня. Я понял, что она была глубоко тонкой личностью, научившаяся, скрывать и защищать свою ранимость маской одиночества…
И вдруг я поймал себя на мысли, что я перестал обращать внимание на её некрасивое лицо, наоборот, оно, в тот момент, стало для меня одухотворённым, излучающим некий, добрый свет…
Я испытывал какое-то очищение от груза ложных оценок и представлений…
Холодный, декабрьский дождь продолжал лить тугими, прозрачными струями, образовывая большие лужи за пределами навеса. Мне казалось, что этот дождь намеренно усиливался, словно предлагая мне встать под его очищающие струи и смыть с себя остатки прежнего  налёта надменности и спеси.
Она умолкла, и взглянув на меня, тихо спросила:
- Скажи, Джура, ты почёл за долг пообщаться со мной сегодня, или это случайно получилось.
- Поверь, совершенно случайно…
Мне ещё хотелось добавить: «Прости, Саври, за прежнее моё отношение к тебе…», но вместо этого я взял её, согревшиеся над костром, тёплые ладони в свои, и нежно их погладил.
- Саври, ты прекрасная девушка…

___

После той ночной беседы, на Савриниссо, я уже смотрел совсем другими глазами. Это не значит, что я её раньше не замечал. Раньше я просто видел ракушку, но не спрятанный в ней жемчуг. Прекрасный, лучезарный, перламутровый жемчуг…

В январе лекций почти не было. Мы готовились к зачётам и экзаменам.
Савринисо я видел лишь время от времени в коридорах факультета.
В один из холодных зимних дней, после полудня, когда факультет был почти пустым… (тогда действовал комендантский час, и все старались побыстрее, до пяти часов, попасть домой), в торце коридора, окно которого выходило на улицу Рудаки, я заметил Савринисо. Она сидела на верхней ступеньки деревянной лестницы и внимательно читала конспект.
- Зубрим? – тихо, почти шёпотом спросил я её
- Она взглянула на меня снизу вверх, и серьёзным голосом ответила:
- Приходится. У Гогошидзе просто так и «двойку» не получишь.
Я присел рядом и взглянул на страницы её конспекта, где крупным почерком была обозначена тема: «Общая характеристика глаголов в английском языке. Категория вида и времени»
- Трудный предмет. В прошлом году я даже пересдавал этот экзамен. Первая попытка была на «двойку»
- Ну, если даже ты пересдавал, то мне придётся трижды пересдавать, - глядя на конспект грустно произнесла она.
- Ну уж, не прибедняйся, Саври, ты сдашь.
Она закрыла конспект, и с тревогой посмотрела в окно. Во дворе института, под огромной чинарой, стояли два боевика с автоматами АК-47, с перемотанными синей изолентой тройными магазинами, и грубо допрашивали какого-то первокурсника. В те дни это было частым явлением. Страшным, противным явлением… Воздух был пропитан страхом…
Мы вместе, не сговариваясь, встали и вошли в один из пустующих классов.
- Ну, когда же всё это кончится, - со вздохом, чуть ли не с рыдающим голосом произнесла Саври, и тут же села за первую же парту. – Бедный мальчик, лишь бы живой остался…
Я ничего не мог ответить. Вмешиваться в такие споры было бесполезным делом. Даже вспоминать не хочется…
Мы молча посидели в холодной аудитории…
- Саври, тебя проводить?
- Нет, я взяла книгу из кафедры, домой не дают. Здесь нужно учить и вернуть. Посижу ещё немного.
- Ты взяла у Баргигуль? У лаборантки кафедры грамматики? Я её уговорю, она отдаст тебе книгу на дом. Я в прошлом году брал аж на три дня, и никто не заметил.
Баргигуль была девушкой из Хорога, и у меня  с ней были хорошие отношения. И, на самом деле, в прошлом году она на свой страх и риск позволила мне забрать единственную книгу из кафедры…
- Да, верю. С твоим авторитетом то… и студент, и преподаёшь… известный сердцеед…
- Не вгоняй меня в краску, Саври.
- Знаешь что мне сказала Латофат, твоя однокурсница? – серьёзным тоном спросила она меня.
- Что же?
- Цитирую. «Парня, который овладеет телом девушки, можно позабыть, но если он овладел сердцем, то никогда, и больно, когда это безответно…». -Думаю, не стоит напоминать кого она имела ввиду…
Я, глядя в её тёмные глаза, промолчал.
Она стала развивать тему дальше. В аудитории было холодно. За окном виднелись грустные, голые, серые чинары…Саври застегнула своё пальто на все пуговицы, скрестила руки на груди, пытаясь согреться, и продолжила:
- И я с ней согласна. Сама я ещё таких чувств не испытывала, и сердцем моим ещё никто не овладел, но я догадываюсь, как должно быть больно…
- У тебя всё ещё впереди. Девятнадцать лет, это ещё, можно сказать, детство… Дай Бог, чтобы у тебя было обоюдное чувство, а не безответное, - с высоты своих лет, я мог позволить себе такие советы молоденьким девушкам.
- Но я иногда думаю, что, возможно, моя внешность есть некая защита от таких сердечных мук, - наивно улыбнулась Саври.
Я заметил, что после той ночной беседы у костра, Саври, стала более открытой в общении со мной.
Простое правило вычитанное из книги Дейла Карнеги, что во время общения с любым человеком, дай выговориться собеседнику, и ты будешь считаться самым лучшим собеседником, приносило свои плоды. Позже я много раз убеждался в правдивости этого простого правила. Вот и сейчас решил дать всю инициативу разговора Саври.
Мы, ещё долго говорили в холодной аудитории. Меня поразили её слова об инстинктивности девичьей любви. Она сказала:
- Знаешь что, Джура? Мне не страшно, что в меня никто не влюбится. Но мне страшно никогда не стать матерью.  Не родить ребёнка. Я убеждена, что в основе любой девичьей любви лежит инстинкт материнства. Биологический инстинкт…
Меня всё больше и больше удивлял её не по годам развитый интеллект и начитанность. И всё это открывалось мне из за маски её внешней непривлекательности, на которое я уже совершенно перестал обращать внимание. Тот интеллект и глубокие мысли, которыми она, как бы невзначай, делилась со мной, делали её лицо для меня самым прекрасным…

Я молча слушал её. Мысль о двух боевиках во дворе института не покидала меня… И, возможно, мы оба подсознательно чувствуя висящее в воздухе чувство страха, продолжали этот отвлекающий нас от той страшной действительности разговор. Разговор о самом важном для человека чувстве. О любви. О чувстве созидательном, благотворном, о чувстве обнадёживающем, в противовес тем разрушительным, сковывающим страхом чувствам, которые несли те два «высокоинтеллектуальных» боевика, в глазах которых кроме жестокой агрессии и ненависти ничего не светилось…

Я взглянул на часы, было без четверти пять.
- Дай книгу, я поговорю с Барги. Она достала из своей сумочки книгу с обложкой цвета бирюзы.
Барги ещё была в кабинете. Я попросил у неё книгу на сутки.
- Хорошо, под твою ответственность, - с загадочной улыбкой согласилась она…

Саври ждала меня в коридоре. Мы вышли из факультета. Холодный, сухой январский воздух ударил в ноздри. Улицы были почти пусты. Я проводил Саври до магазина «Зиннат». Она убедила меня, что дальше она пойдёт одна.
- До завтра, - сказав это она протянула мне свою руку. Я почувствовал нежное тепло её ладони… - Спасибо за книгу, - добавила она
- До завтра.
На следующий день на факультете, у расписания занятий я заметил того самого мальчика – первокурсника… Слава Богу жив здоров.


___

Холодный дождь, который шел с утра постепенно превратился в снег от которого земля и кроны голых чинар медленно начале белеть.
Был субботний день, и большинство студентов, недушанбинцев, не хотели оставаться на третью пару. Все спешили домой, на выходной день.
В коридоре ко мне подошла Савринисо.
- Джура, если свободен, можешь проводить меня до автовокзала. Мне страшно. Куда ни глянь везде эти страшные боевики с автоматами.
- Хорошо. Только подожди немного, я сейчас предупрежу Татьяну Кимовну.
Татьяна Кимовна - замдекана и мне действительно нужно было предупредить ее, что третья пара не состоится, из за, банального, отсутствия студентов... В эти дни так бывало часто: шла война... и особой строгости в институте не наюлюдалось.
Мы вместе с Савринисо вышли из факультета. Земля была уже совершенно белой от снега. Направились в сторону остановки к кинотеатру имени "8-го марта"
Транспорт ходил с перебоями. Мы не дождавшись троллейбуса Nо 1 пошли пешком в сторону ЦУМа. Не дойдя до магазина «Ригонда» мы услышали выстрелы. Определить откуда шли звуки выстрелов было трудно. По всему городу раздавалось эхо боя развязавшегося где-то у городе. Савринисо, чуть приостановившись, с тревогой взглянула на меня.
- Не волнуйся, это далеко, - пытался я подбодрить её.
- Этого мне ещё не хватало. Я позвонила домой и сказала родителям, что сегодня буду дома. Они меня ждут, - невесело ответила она.
Её тревоги оказались не напрасными. Когда мы дошли до поворота в сторону «Путовского рынка», чтобы оттуда поехать на автовокзал, там стояло оцепление из солдат в камуфляжной форме, и никого не пускали в ту сторону. Это означало, что мы не сможем проехать в сторону автовокзала…
- Давай попробуем через «Ватан», - предложил я Саври.
- Мне всё равно какой дорогой. Лишь бы добраться до автовокзала, - чуть не рыдала она.
Людей на улице становилось всё меньше и меньше… Большинство уж были дома за семью замками. Редкие прохожие ускоряли шаги, чтобы тоже побыстрее оказаться в безопасности.
Снег повалил ещё гуще. По улицам начали грохотать танки и бэтээры. Становилось очень тревожно. Транспорт полностью остановился. Гражданских лиц становилось всё меньше и меньше.
Мимо нас пробежал невысокий капитан милиции одетый в бушлат и с автоматом на перевес, и с удивлением посмотрев на нас прикрикнул:
- Вы что сума сошли, разгуливаете тут! Укройтесь где ни будь.
Саври инстинктивно прижалась ко мне:
- Мне страшно…
- Дай мне руку, - тихо попросил я её
Взявшись за руки мы побежали в сторону железнодорожного вокзала. К чести Саври она не отставала от меня. Мы быстро добежали до моста через железную дорогу, поднялись по ней о казались в одном из переулков улицы Титова.
- Саври у нас нет выбора, пошли ко мне. Я жил у старого аэропорта. По дороге нам снова встретились боевики. Один из них, высокий и без шапки, с промокшими от снега волосами почему-то, заподозрив нас в чём-то, остановил нас и попросил предъявить документы. Мы показали свои студенческие билеты. Он грубо попросил нас побыстрее убираться отсюда, что ситуация очень опасная
Когда дошли до двора, в котором я снимал квартиру, Саври уже плакала.
От волнения я никак не мог попасть ключом в замок двери.
Лишь войдя во двор, Саври, прислонив голову ко мне на плечо начала всхлипывать.
- Как же предупредить теперь родителей, что я не смогу поехать домой, тревожилась она.
- Не волнуйся, у меня тут есть знакомый лётчик у которого дома есть телефон. Как ни будь позвоним…
Войдя в холодный дом я сразу же растопил кирпичную печку сухим орешником, затем засыпал немного угля, которого у меня было достаточно.
Даже в доме был слышен грохот бэтээров. Видимо, району аэропорта и железной дороги придавали особую важность…
Савринисо присела на старый, скрипучий диван и уже плакала навзрыд. Чем я мог её утешить? Эта война уже всем поднадоела… Нам выпало такое время… Студенчество омрачённое войной.
Я приоткрыл тяжёлые, драповые занавески и в комнате стало светлее. Снег продолжал идти.
Через некоторое время Саври успокоилась.
- Пойдём побыстрее к твоему другу, я позвоню родителям…не могу успокоиться пока не поговорю с ними. Я понимал её состояние…
Мы снова вышли на улицу. Ещё было светло. Нам нужно было лишь быстро пересечь улицу в сторону аэропорта. Улучив удобный момент, когда стало меньше военных на улице мы перебежали дорогу.
Быстро поднялись на второй этаж. Мой друг детства, лётчик Саша Игнатьев, сразу же открыл дверь.
- Что случилось, Джура?- с нескрываемым волнением спросил он меня.
- Ничего, Саня, всё в порядке. Просто нужно срочно позвонить в Курган-Тюбе.
- Ну это не проблема, - расслабился он сразу. И с улыбкой проводил нас к телефону.
И только после этого я заметил, тётю Машу, маму Саши, стоящую у дверей кухни. Она тепло прижала меня к себе, расцеловала. Мы выросли вместе с её сыновьями…
Саври благодарно взглянув на моего друга и начала набирать номер. Не сразу удалось соединиться. Лишь после нескольких попыток она услышала голос матери, и подавив в себе волнение, спокойно сообщила матери, что она не сможет сегодня поехать домой, потому что закрыты дороги, и чтобы её не ждали.
Тётя Маша предложила нам чаю, но мы отказались, сказав, что будет лучше, если мы как можно быстрее окажемся дома.
Она быстро забежав на кухню вернулась оттуда с банкой тушёнки и, с небольшим пакетиком, медовых пряников. Я скромно попытался отказаться, но это было бесполезно…
Тепло попрощавшись мы снова оказались на улице. Сумерки сгущались, но было светло из за густо выпавшего снега.
Мы снова оглядываясь по сторонам перебежали улицу и вскоре оказались дома. В комнате уже было тепло от жара печки.
После звонка матери, настроение у Саври заметно улучшилось.
Лишь снова усевшись на диван она с нескрываемым смущением посмотрела на меня. В её взгляде ясно читалось, что она только теперь осознала неловкость нашего положения…
Она нерешительно опустила глаза на пол…
Мне тоже было неудобно… В жизни, иногда, случаются неловкие ситуации, и сними приходиться мириться… и искать выход
- Саври, давай попьём чаю и спокойно оценим ситуацию. Тебе, надеюсь, ясно, что на улицу сейчас ни в коем случае нельзя выходить… И тебе придётся остаться тут. Это даже не обсуждается.
Она не поднимая головы кивнула.
- Ну, тогда позволь мне немного похозяйничать тут у тебя. С этими словами она встала, сняла пальто и подала его мне. Она была в коричневых вельветовых брюках обтягивающих её очень стройные ноги, и в тёплом, шерстяном свитере цвета баклажана. Немного поколебавшись она сняла и бордовую, с двумя белыми полосами по краям, вязаную шапочку и тоже протянула её мне. Встряхнув головой, она перекинула свои волосы на грудь и несколько раз ударив по ним ребром ладони, быстро закрутила их в кружочек на затылке.
Затем, быстро навела порядок на столе, где в беспорядке валялись мои книги и конспекты. Оглянувшись она сразу сообразила, что за этим столом нам и придётся пить чай.
- Покажи мне, где твои чайник, кружки и заварка. Остальное всё я сделаю сама.
- Саври, ты у меня в гостях… - попытался я взять инициативу в свои руки, но она прервала меня словами:
- Пожалуйста, позволь это сделать мне. Пришлось с ней согласиться. Я показал ей свой скромный, студенческий чайный сервиз. Она быстро ополоснула кипятком маленький, белый, фарфоровый чайник. Затем согрела его над огнём печи, и лишь после этого бросила туда заварку чёрного чая. Потом налила в чайник чуть-чуть кипятка, и я почувствовал приятный аромат чёрного, цейлонского чая. Подержав чайник над печкой, так чтобы он согрелся она долила кипяток до, почти, краёв.
Разложив, только что, переданный тётей Машей медовые пряники в тарелку, она пригласила меня за стол. Чай был восхитительно вкусный. То ли от волнения, то ли от пережитого страха есть совсем не хотелось. В комнате было, уже, жарко. А за окном продолжал валить густой снег. И вся эта идиллия нарушалась лишь неспокойными звуками автоматных выстрелов где-то на окраине города, и грохотом танков на улицах. Эти страшные звуки то усиливались, то отдалялись… Иногда грохотало, как будто прямо рядом. Но, человек, оказывается, может привыкнуть ко всему, и даже к войне…
Наша тихая беседа велась немного напряжённо. Это чувствовалось и по моему тону, и по её интонации. Что делать дальше? Всё-таки, ситуация была неординарной. На вечеринках, когда нас бывало много, мы особенно, этими вопросами не парились. Парни и девушки могли завалиться все вместе в одной комнате и мирно спать… А тут нас лишь двое…
Видимо от тепла и дневных переживаний, я заметил, сонную усталость в глазах Савринисо… Но она стойко боролась со своей сонливостью.
Чтобы разрядить это напряжение, я перевёл разговор именно на это, неожиданно создавшееся положение…
- Саври, ситуация у нас с тобой немного смешная, согласись. И это случилось совершенно неожиданно и для тебя и для меня… Предлагаю такой вариант. Ты спишь на диване, а я на полу. Палас тёплый. Да и в комнате довольно жарко.
- Прости меня, это из за меня. Я могла бы с кем ни будь из земляков или землячек отправиться на автовокзал, но что-то мне захотелось попросить тебя, как-то надёжнее, подумала
- Пожалуйста, Саври, никаких извинений. Ты сделала всё правильно. Сейчас время такое, что люди десятками пропадают без всяких следов…Если устала, можешь прямо сейчас ложиться спать. Только предупреждаю, что диван не раскладывается, но для твоей тонкой фигуры, думаю, места на нём для тебя будет достаточно, даже если и не раскладывать его.
Она улыбнулась, встала и начала убирать со стола.
Я открыв шкаф достал оттуда подушки и одеяла для Саври и положил их на диван.
Себе достал тонкую подушку и шерстяной, коричневый в клетку, плед и бросил всё это на пол.
Саври справившись с посудой подошла к дивану и присела.
Я подойдя к двери выключил свет. Комната на несколько секунд потемнела, но затем через просветы занавески проступил свет уличного фонаря, в жёлтых лучах которого виднелось, как снегопад превращается в метель. Я попытался задёрнуть занавеску полностью, но тут услышал тихий голос Саври:
- Оставь, так красиво смотреть на падающий снег… Да и как-то спокойнее. Я оставил край занавески открытой. И тоже прилёг, как был в джинсах, но голым торсом, прямо на пол.
Саври, немного повозившись на диване, тоже прилегла. Затем тихо вздохнув, произнесла.
- Спокойной ночи.
- И тебе спокойной ночи.
Наступила тишина. Но через минуту я снова услышал тихий голос Саври:
- Отвернись пожалуйста, я не могу спать в брюках и в свитере. Я разденусь.
- Спи, как тебе удобно. А я  могу спать и в шинели и даже с противогазом,  - с этими словами я отвернулся в сторону окна. И услышал, как Саври тихо рассмеялась, затем сопя, как ребёнок разделась.
- Я укрылась, можешь поворачиваться, как тебе удобно.
На улице снова раздались выстрелы. Тяжёлые выстрелы, кажется это были пулемётные очереди, где-то со стороны «Мясокомбината».
Я подумал о тех людях, которые сейчас, в эту красивую, снежную ночь, стреляют друг в друга. Подумал о том, какими же идеями нужно напичкать свой мозг, чтобы напрочь забыть о совершенно других ценностях, противостоящих этой лютой ненависти и агрессии… неужели им неведомы чувства любви, сострадания и жалости, да просто человечности… А ведь они тоже учились в тех же школах, что и я, и Саври и другие не желающие воевать… Возможно, каждая автоматная очередь в эту ночь отнимала чью то юную, запутавшуюся жизнь…
В этот момент грохнул взрыв где-то рядом. Возможно и не рядом, но было ощущение как будто было землетрясение…
- Как страшно, - услышал, с нотками тревоги, голос Саври…
В это время по улице Титова прогрохотал целый конвой, то ли танков, то ли БТРов. Скорее всего это были танки, так как был слышен скрежет и лязг гусениц.
Затем послышались грубые голоса людей. Казалось, что условная «линия фронта» приближалась в нашу сторону. Послышались стуки в соседние двери по нашей улице…
Становилось действительно опасно. Волна неприятного холодка прошлась по телу.
Я привстал на правую локоть, спиной к дивану… и тут почувствовал тёплое прикосновение руки Саври к моей спине… Почувствовал, как она тихо сползла с дивана и всем телом прижалась к моей спине… почувствовал тепло её грудей…
- Я боюсь… не за себя, а за тебя, - негромко, прямо мне в ухо прошептала она.
Я повернулся к ней лицом. Она была без бюстгальтера… Её небольшие, белые, красивой формы груди нежно касались моей груди чуть ниже ключиц. Мы с полминуты глядели друг-другу в лицо, и кажется оба думали об одном и том же, о том, что в любой момент сейчас к нам могут ворваться боевики, или просто нелюди и не колеблясь нажать на спусковой крючок автомата… Я потянулся к её полуоткрытым губам и она тут же обхватила меня тонкими руками и мы со страстью, которой, минуту назад и намёка не было, прильнули к губам друг друга. И в этом сладостном стоне и головокружении потонули все наши страхи и тревоги. Даря необыкновенно нежнейшие ласки друг другу, мы не произносили ни слова. Временами мы останавливались, как бы задыхаясь от жара чувств и глядели друг-другу в глаза и видели, в которых не было ни капли сожаления происходящему между нами, в эти мгновения…
Запутавшись в её длинных, шелковистых, пахнущих хвойным запахом, волосах мы наконец замерли с сладком восторге…
Она, обняв меня за плечи, уснула у меня на груди…
Когда я проснулся она уже была одета и сидя на диване читала книгу. В комнате всё было прибрано. Заметив, что я проснулся она приветливо улыбнулась.
- Доброе утро! Метель прошла. На улице спокойно.
И тут я глядя на её спокойное лицо, подумал, а не сон ли мне приснился про неё… Но встав я заметил на шее Саври, под правым ухом небольшое багровое пятно… Значит всё было на яву…
Бои на улице тоже затихли.
- Пожалуйста, Джура, ни говори ни слова о том, что произошло этой ночью между нами. Любое слово, даже самое точное, которое отразит те чувства, что мы испытали, может испортить всё то таинственное, что мы чувствовали… возможно интуицией. Просто молчи.
Есть явления необъяснимые. Есть и поступки необъяснимые, которым просто необходимо случиться, чтобы научить нас чему-то новому. Я промолчал. До сих пор…

Мне почему то вспомнились стихи Джалалуддина Руми:
Невозможно понять Любовь.
Невозможно создать Любовь.
Невозможно научиться Любви.
Можно просто перестать Ей сопротивляться
---
В тот день в институт мы не пошли.
- Саври ты посиди тут я пойду проверю что творится на улице.
- Только не задерживайся долго, мне страшно одной.
- Хорошо. Я быстро. - Дорги были заметены снегом. После ночных боёв в городе было безлюдно и была необычная тишина.
Я машинально направился к Анвару, студенту четвёртого курса, факультета математики нашего института, который жил в соседнем проезде. Пройдясь по свежевыпавшему снегу к калитке его двора я осторожно постучался. Долго не было ответа. Затем я услышал его голос:
- Кто?
- Анвар, это я. - Он меня узнал.
Когда Анвар подошёл и открыл калитку, я заметил у него в руках рифлённую гранату "лимонка" с уже выдернутой чекой... он ступал босыми ногами по мягкому снегу..
Я вопросительно посмотрел на него... У него тряслись руки...
- Мало ли кто к тебе может постучаться, сам знаешь какое сейчас время, какая была ночь - с серёзным видом произнёс он. - Помоги вставить чеку, - и дрожащими руками протянул мне чеку в виде невидимки для волос. Я зажал усики чеки и вставил их обратно в отверствие. Он отвернувшись от меня осторожно разжал муфту гранаты.
- Всё в порядке.
От него я узнал, что занятия в институте отменены на неопределённый срок. Мы ещё немного грустно побеседовали...
- Возьми булку хлеба с собой. Я вчера был на хлебзаводе, знакомый друг, памирец, выдал мне, чуть ли не мешок хлеба. Пригодится, сказал. Оказался прав. Не известно сколько теперь эта неразбериха будет длиться...
От хлеба я не отказался.
Вернувшись, я всё рассказал Саври. Она всплакнула, затем начала готовить чай своим фирменным способом...
Она осталась ещё на одну ночь у меня. К вечеру она молча постелила одну постель на двоих на полу и смущённо улыбнулась...
Мы жарко натопили печь, от который исходил запах дыма и угля. Приятный запах. Через неплотно закрытую дверцу печи были видны оранжевые языки пламени.
В эту ночь она говорила без умолку, что было совершенно необычным в её характере. Часто гладила мою немного заросшую щетину, смеясь теребила мои волосы.
- Знаешь, может быть очень скоро я  уеду в Россию, в Ульяновск. Моя бабушка по матери татарка, она всех нас приглашает к себе на деревню.
Я заметил, в полутьме комнаты, что её глаза увлажнились. Она присела на постель в позе лотоса, и перекинув свои длинные волосы прикрыла голые груди. Затем приподняв колено уперлась в него подбородком.
Я лежал на спине и нежно гладил её белые, немного полноватые гладкие бёдра...
- Скоро, это когда?
- В любое время. Мне не хочется, но мама меня тут одну точно не оставить...
- Я бы тоже с удовольствием уехал куда нибудь... но не могу. Паспорт потерял...
Она взяла мою руку и положила себе на колено и щекой прижалась к тыльной стороне моей ладони.
- Знаешь, всё первое запоминается навсегда. Первый класс, первые поцелуи, первый мужчина... Ты вчера, наверное, срузу догадался, что я и целоваться то не умею.
- Честно говоря, я даже не обратил на это внимания... сожалеешь?
- Нет, наверное, никогда не пожалею, что это произошло именно стобой... во всяком случае, с желанным. В наши дни могло бы быть и хуже. Хоть это и случилось неожиданно для меня самой...
Жар от печки усиливался. Кажется, положил много угля, что нам даже под одной простыней было очень жарко...
На следующий день возобновилось хождение транспорта по городу и я проводил её до автовокзала. Всю дорогу она не отпускала мою руку. Был морозный день. Она укуталась шарфом так, что были видны лишь глаза.
На вокзале автобусов не было. Ездили лишь частные машины. Мы встретили ещё несколько студенток из "ин-яза". Я договорился с седым пожилым водителем белой  "Волги". В машине уже сидели женщины. Прежде чем сесть в машину, Саври, незаметно прижалась ко мне и тихо прошептала "пока".
В институт она больше так и не вернулась. После войны я старался её найти, но по прежнему адресу она уже не проживала. Кто-то из её однокурсниц сообщил мне, что она уехала в Россию, в Ульяновск.
Гораздо позже я узнал, что она там и доучилась. Говорили, что поздно вышла замуж, в двадцать девять лет. Имеет двух дочерей и сына...
---

27 декабря 2016
Душанбе, Таджикистан


Рецензии
Очень понравился ваш рассказ. Интересен рассказ еще и тем, что всё происходит во время военных событий в Душанбе...
Творческих успехов вам!

Ида Байкал   25.01.2018 17:58     Заявить о нарушении
Спасибо, Ида, за комментарий к рассказу. Это были дейсивительно страшные годы, годы гражданской войны в Таджикистане. В этом рассказе отражена лишь малая толика той атмосферы...

С уважением,

Джурахон Маматов   26.01.2018 03:53   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.