Дневник11

                Д Н Е В Н И К—11


                1-31 января 2016 года


          Бунты украинских аграриев высветили ещё одну--вторую по величине--идею Белого дома по евроассоциации Украины. Первая была проста: добытый на Украине сланцевый газ поставлять беспошлинно в ЕС по украинской ГТС, выдавив Россию как поставщика газа с европейского рынка. Заниматься такой добычей должна была «Бурисма Холдингс»--крупнейшая частная компания на Украине по добыче газа. В правление компании прямо были включены сын Джо Байдена--Хантер, и один из самых активных евроинтеграторов Украины в период 2008-2012--экс-президент Польши Александр Квасневский. Этот проект не закрыт, несмотря на то, что Shell приостановила сланцевые разработки на территории Украины. Идея тут проста: американские компании добывают из украинской земли газ и беспошлинно (что снижает его цену) поставляют в ЕС, выдавливая Россию с этого рынка. Они делятся с украинскими правителями, например Януковичем (или Яценюком), в частности--Николаем Злочевским, «преступным министром экологии преступного режима», который сейчас в розыске, и который и был сооснователем «Бурисмы» вместе с Хантером Байденом. Украинская земля, украинская экология и собственно украинский народ--второстепенные переменные в этом уравнении: земля уничтожается сланцевой добычей, уничтожая экологию.
 Тот же принцип работает и на аграрном рынке. Задача, которая реализуется новым Налоговым кодексом и новым бюджетом, написанными под заказ Натальи Яресько далеко за пределами Украины,--укрупнение и монополизация рынка земли, который де-факто уже существует. Крупные компании  производят сельскохозяйственную продукцию на территории Украины и беспошлинно поставляют на рынок Европы. Контроль над компаниями осуществляют центры, не принадлежащие украинцам и не преследующие украинские национальные интересы, они получают дивиденды из украинского бюджета, не платят пошлины в ЕС.
В предновогодние дни аграрии по всей Украине вышли на митинги. Активисты перекрыли движение на дорогах в Винницкой, Черкасской, Хмельницкой, Тернопольской, Сумской, Запорожской, Кировоградской и Киевской областях. Cельскохозяйственники требуют от президента Украины Петра Порошенко ветировать законопроект «О внесении изменений в Налоговый кодекс Украины». Этот закон не только не возвращает НДС с экспорта зерновых и технических культур малым и средним аграрным предприятиям, а наоборот урезает его на 6,6 миллиарда гривен. Под ударом сотни предприятий по всей стране. «Именно для решения этой проблемы было предложено разделить публичный реестр заявок на возмещение НДС на две части, чтобы обеспечить своевременное возмещение крупным экспортерам, а предприятиям, которые не вошли в число избранных--возмещать НДС по остаточному принципу,  то есть крупным--автоматически, малым и средним--в лучшем случае через «откат».
Спецрежим возврата НДС был введён в 1998. Полная его отмена до 2017--требование МВФ. Экспорт зерна теперь--это 30% поступлений валюты в бюджет страны. Правительство Яценюка и Яресько, ранее отказав в государственной поддержке угольной отрасли, что отразилось на производстве металла и стоимости электроэнергии, теперь полностью отказывает в поддержке сельскому хозяйству страны. Такие действия могут привести к потере работы у более 100 000 человек. Ущерб будет огромен. При этом крупным компаниям НДС возвращаться будет, что сделает их в краткие сроки монополистами на рынке. Чтобы понять, что такое аграрные ТНК, нужно посмотреть на Латинскую Америку. Аграрные ТНК контролируют значительную часть семенного фонда. Фактически заход монополистов и выдавливание малых и средних агропроизводств означает полный контроль двумя-тремя центрами за пределами Украины количества производства хлеба. Контроль над семенным фондом--а это стратегическая национальная безопасность-- приведёт к фактическому контролю над продовольственным рынком страны и прямой возможности шантажа целого государства несколькими бизнес-центрами, получению дивидендов из бюджета.
 Ради этого и вводится разграничение на несколько видов налогоплательщиков в Налоговом кодексе и выделяются скрытые преференции для монополизации рынка, который будет проходить катастрофическими темпами. Фактически, если налоговая поправка не будет отменена,--в течение двух-трёх лет рынок земель Украины будет подконтролен двум-трём аграрным ТНК, которые будут контролировать весь процесс производства с семенами, которые посчитают нужными--например, генномодифицированными. Эта ещё один шаг в окончательной потере суверенитета, причём удар наносится уже не по угольным и металлургическим производствам, а по центральной и южной Украине, в частности, по областям яростно поддерживающими евромайдан: Хмельницкой, Винницкой, Ровенской, Волынской. Ещё раз и ещё раз: евроассоциация и евромайдан (поданный как борьба с преступным режимом) оказались продуманными действиями по порабощению Украины и ликвидации её реального, а не выдуманного лещенками и тэсэнами суверенитета, среди которых аграрное производство и земля-- самый фундаментальный уровень.
А Москва и Путин, «агрессия» России нужны только как пугало, которым загоняют «худобу в стойло», или как говорят поляки--«быдло». Даже при потере Крыма и всего Донбасса Украина могла сохранить суверенитет и жизнестойкость, если бы у власти находились проукраинские, а не проамериканские власти, но страх войны используется только ради одного-- поработить и выдоить. Вот этим и будут заниматься… И «упёртые» никак этого не поймут--не хотят просто признать, что их нагнули. Они пытаются найти «прелести» в этом нагнутом состоянии. Ну, что ж--расслабьтесь и постарайтесь получить удовольствие.

















Вот и закончился 2015 год, год немеркнущих надежд скачущей в своем политическом гопаке Украины. Огромная страна продолжает изощренно экспериментировать над собой, теперь уже при помощи корявых грузинских фриков, уверяющих подопытных в успешном исходе их «украинских опытов». А результат этих опытов пока один--Украина продолжает раздваиваться. Она мечется, выбирая столетнюю традицию и ярко разрекламированную новизну. Мечется, выбирая войну или мир, стабильность или реформацию, дешевый газ или дешевые обещания. Теперь Украине даже предлагают (пока только предлагают) вместо Деда Мороза и Снегурочки «общецивилизованного» Санта-Клауса и оленей, а пастор неукраинской секты настойчиво рекомендует праздновать украинцам Рождество не как это делали их «отсталые предки», а идти в ногу с передовыми странами и веселиться с Европой и Америкой. Казалось бы, народ, два года выпячивающий свою национальную уникальность, должен после таких предложений сжечь еретика на костре, но граждане Украины на полном серьезе задумываются о правильности его предложения…
Так и не собрав денег на запланированное строительство «украинского забора» (европейского восточного вала), шайка циничных людей, захвативших власть в Киеве, продолжает возводить забор виртуальный, пытаясь изо всех сил отодвинуть Украину от России, от Евразийского союза, от Востока. Дошло до того, что фильм «Ирония судьбы, или С легким паром!», ставший составной частью празднования Нового года, объявляют антиукраинским, запрещают к эфиру и грозят наказанием за нарушение запрета.  Еще немного и они запретят «советские» мандарины, салат оливье и новогоднюю ёлку, которую в общей Российской империи сделал праздничным элементом Петр Первый, один из первых в списке «врагов украинского народа».
Украине предлагают, соблазняют и приказывают отказаться от прошлого. Зачеркнуть и выбросить его из сознания и памяти, оставить без сожаления, как оставляют свою совесть депутаты Верховной Рады, собираясь на ночное голосование за суицидный бюджет. В памяти украинцев, по замыслам их новых хозяев, должны оставаться лишь «голодомор» и «отнятый украинский Крым». Украина им уже верит, но продолжает сомневаться. И, слава Богу, что сомневается. Украинцы пока помнят не только страшилки институтов как бы национальной памяти. Они помнят своего Бога и свою Веру, за которую они готовы стоять насмерть даже на православных землях Западной Украины. Украинцы помнят не только ветошь, которой бандеровцы чистили немецкий сапог, но и красные флаги Победы в Берлине и надписи на Рейхстаге: «Я дошел! Васыль из Запорожья!» Они помнят не столько дешевую «европейскую парфюмерию из Польши» и мануфактуры по сборке шведских стиральных машин, сколько ракеты «Южмаша» и тяжелые самолеты Антонова. Далеко не всем потомкам Сагайдачного и Байды по душе, что сегодняшний гетман Украины, суетливо меняющий кипу на тюбетейку, лебезит перед татарским лилипутом и облизывает туфли турецкого «недосултана».
Миллионы украинцев предпочитают европейскому выбору «перспективных гастарбайтеров» работу в России, где их квалификацию применяют по назначению, не отправляя на мытье туалетов и сбор овощей. Возможно, это прозвучит пафосно, но пока Украина сомневается и помнит свою Веру и историю (что и было на протяжении почти тысячелетия), она и будет оставаться Украиной Гоголя и Шевченко, Стаханова и Патона.  Если этого не будет, украинцы стремительно превратятся в рафинированный «фольк», в костюмированную резервацию вроде канадский диаспоры, где безликие космополиты скрывают свою безликость шароварными танцами гопака с варениками во рту. Не скрою, очень многим украинцам такая перспектива по душе, иначе не допустили бы они управлять собой людей с прозвищами Мустафа, Арсен, Мишико, Айварас и прочих Эбаноидзе. Но общество, даже зараженное вирусом майданной бессмысленности, тем не менее демонстрирует остатки своей крепости и здоровья. Ведь из навязываемых новомодных традиций на Украине пока приживаются лишь празднование дня Валентина, Хеллоуина, гей-парады и распевания Jingle Bells. Даже внедряемому повсеместно виски украинцы предпочитают более здоровую и крепкую горилку домашнего производства, которым они уже готовы сопротивляться алкогольному акцизному и ценовому беспределу Яценюка.
Да и сало, производить которое им вскоре запретит соглашение об ассоциации с Евросоюзом, украинцы предпочитают свое, из своих свинок, взрощенных на ворованной кукурузе, опаленной родной соломкой. Конечно, привыкнуть можно ко всему. К грузину, считающему себя полноправным хозяином, к армянину, заявляющему, что «Украина--это его страна», к американскому Байдену в кресле главы государства, к тягучему, как резина, польскому салу, к испанским вместо херсонских помидоркам, к «Звездным войнам» вместо «Джентльменов удачи», к американским хаммерам вместо своих бэтээров. Можно! Но разве можно привыкнуть к турчиновскому богу, к вечному трауру, к отказу быть в числе победителей Гитлера и судьбы первых в космосе?
 Я встречаю Новый год с надеждой на старый устоявшийся взгляд граждан Украины на свою историю, свои традиции, свое прошлое и свое право праздновать это праздник так, как это делали их прадеды и прабабки, а не так, как велит пастор Турчинов. Я надеюсь и знаю, что нынешний праздник большинство украинцев и их детей встретят, КАК ВСЕГДА. Они будут ждать подарки от Деда Мороза, на столе будет оливье и советское шампанское. Многие встретят этот праздник вместе с Москвой, послушав Путина. А запрещенный фильм Эльдара Рязанова? Так его всегда можно найти в интернете, который запретить не смогут ни Турчинов, ни Порошенко, ни даже карнавальный Мишка из Тбилиси. С Новым годом! Со старыми традициями!

С 1 января председательство в ОБСЕ, главной международной организации, которая занимается украинским кризисом, переходит к Германии. Обычно роль председателя ОБСЕ исполняет министр иностранных дел возглавляющего организацию государства--так было, например, в последние два года с Дидье Буркхальтером (Швейцария) и Ивицей Дачичем (Сербия). Однако великие державы, как правило, не нагружают такой работой глав своих МИД. Вот и в случае с Германией еще год назад было объявлено, что спецуполномоченным по ОБСЕ во время немецкого председательства будет Гернот Эрлер, правительственный координатор по отношениям с Россией, государствами Центральной Азии и странами «Восточного партнерства». А в нынешнем декабре на министерской встрече этой организации в Белграде, Франк-Вальтер Штайнмайер подтвердил это назначение. Причем Эрлер будет совмещать эту нынешнюю должность с постом координатора по постсоветскому пространству, занятому 2 года назад.
Как может повлиять это назначение на ход Минских переговоров? Положение Эрлера позволяет предполагать, что он будет куда плотнее заниматься Минском, чем Буркхальтер и Дачи. Ведь этот политик и дипломат не просто специалист по странам СНГ. Немецкая пресса именуют его Russlandversteher (т.е. «понимающим Россию»--слово, которое зачастую используется в негативном контексте). Такую репутацию он заработал опубликованной в еженедельнике «Ди Цайт» в июне 2013 статьей «Хватит травить Россию!». Да и в недавних высказываниях Эрлера можно найти немало не просто интересного, но и явно нестандартного для западного политика при властной должности. Например, не так давно он высказался о Минских соглашениях: «Российская сторона все чаще повторяет, что они выполняют все условия, а вот у Украины с этим имеются проблемы. И в настоящий момент эти выводы не так уж ошибочны». В том же интервью--оно, в основном, касалось блокады Крыма--Эрлер обвинил Киев в стратегии эскалации и сказал, что Украине эта эскалация «нужна для того, чтобы заявить, что якобы в этой напряженной ситуации мы не в состоянии выполнить следующий пункт Минских договоренностей».
Впрочем, не надо забывать, как ранее Эрлер обвинял именно Россию в невыполнении первого Минского соглашения. Это видно по самому известному его выступлению в российской прессе, интервью «Коммерсанту» от 6 октября 2014. Дескать, Россия не заинтересована в украинском контроле над границей в Донбассе в соответствии с этим документом, и вообще непредсказуема, не считает приоритетом партнерство с Западом и потому обоснованно заслуживает санкций.
Так как же поведет себя господин Эрлер, когда выдвинется на передовую роль в урегулировании кризиса? Чтобы сделать обоснованные предположения надо, во-первых, изучить как можно больше его выступлений на украинскую тему, начиная с прихода новой власти в Киеве; во-вторых, попытаться понять, менялась ли его позиция относительно ключевых моментов конфликта. А материал для изучения богатый. Так личный сайт политика за этот период ежемесячно помещал по два-три его интервью, полностью или частично посвященных этому кризису. Так с одной стороны там в изобилии можно увидеть критические высказывания о России, подобные тем что приведены выше. С другой стороны Эрлер не просто подчеркивал необходимость сотрудничества с Москвой, он изначально выступал против расширения антироссийских санкций--это ясно видно из его интервью, что давалось сразу после гибели малайзийского «Боинга», ставшего поводом для наиболее масштабных санкций ЕС.
Но потом, когда они были введены, он, естественно, говорил иначе. Что же касается конфликта в Донбассе, то Эрлер постоянно утверждал, что у него нет военного решения. Но надо ли обольщаться такой риторикой? Ведь она практически ничем не выделяется на фоне высказываний других западных деятелей (разве что, он часто произносил такие слова и во время наибольших успехов украинской армии, в течение полутора месяцев после падения Славянска). Ведь не принято на Западе говорить, что войной можно решить какой-то вопрос (разве что для борьбы с ДАИШ делают исключение). Поэтому имеет значение не антивоенная мантра сама по себе, а, во-первых, то, стоят ли за ней какие-то действия или хотя бы жесты нацеленные на то, чтобы войну остановить; во-вторых, какая именно политическая альтернатива предлагается вместо применения силы.
Так, Гернот Эрлер был одним из немногих политиков, который открыто признавал, что Украина летом 2014-го делала ставку на военное решение конфликта. Но нигде у него не было намека на то, что Берлин должен вести себя так же, как когда Янукович разгонял майдан: усаживать Киев за стол переговоров, грозя санкциями. Нет, о бесперспективности военного решения говорилось не из-за его негуманности, а из-за того, что Эрлер ясно видел: Москва все равно не допустит падения Донецка и Луганска (и открыто говорил об этом). Кстати, в разгар августовских боев Эрлер произнес слова о том, что Украине нужно найти «средний путь между глубокой федерализацией и глубокой децентрализацией». За прошедшее время его представления о политическом урегулировании не конкретизировались. Когда заходит речь об этих вопросах, дипломату удобно укрыться за ширмой общих фраз о приверженности Минским соглашениям. При этом оказывается, что понимание соглашений у него традиционное для Запада.
Да, он может беспокоиться по поводу того, удастся ли Киеву провести конституционную реформу, а порой, даже сомневаться в том, что он желает этой реформы. Но у него не возникает никаких замечаний по поводу содержания конституционных поправок или закона о статусе «отдельных районов». Ведь он нигде не говорит, что Украина должна вырабатывать взаимоприемлемые документы в диалоге с теми, кого сам именует «сепаратистами». В то же время Эрлер дает понять, что «сепаратисты» все же для него легитимный участник переговоров, ибо везде в его интервью употребляется понятие «контактная группа», а не «трехсторонняя контактная группа» как неизменно говорят в Киеве, подчеркивая тем самым, что группа состоит из представителей России, Украины и ОБСЕ, а ДНР и ЛНР там непонятно на каких правах. Но надо ли делать из этого нюанса далеко идущие выводы? Куда любопытней материал, который в разделе «интервью и пресса» на сайте Эрлера является самым свежим: беседа на вещающем из Баден-Бадена «Юго-западном радио-2» под названием «Москва может одним жестом приблизить конец санкций».
А жест этот, по словам Эрлера--передача границы под контроль Киева, не дожидаясь выполнения других пунктов Минского соглашения. Тогда, по мнению дипломата, в ЕС уж точно не будет консенсуса по поводу продления санкций а, значит, они автоматически отменятся, а вдобавок Киев тогда наверняка сможет найти 2/3 голосов для изменения Конституции. А теперь представим себе невероятное. Москва согласилась. Украинский биколор взвился над Мариновкой и Изварино. Что потом? Двинутся ли украинская армия и добровольческие батальоны на Донецк и Луганск, чтобы, говоря киевским лексиконом, «освободить их от террористов» и командным голосом спросить оставшихся на руинах местных жителей, а желают ли они «особый порядок местного самоуправления»?
 Конечно, ни Эрлер таким вопросом не задается, ни интервьюирующий его журналист Рудольф Гайслер. Если относительно России дипломат постоянно говорит, что не может понять ее намерений относительно Украины, то намерениями Украины относительно Донбасса у него нет никаких публичных сомнений. Но ведь нехорошо подозревать дурные мысли у ассоциированного с ЕС государства--то есть страны с сертифицированной демократией и правами человека. Ибо и по самим европейцам такие подозрения ударяют. И, предположим, случилось невероятное: Украина получила без всяких условий доступ к границе, а потом, разбомбив Донецк и Луганск, восстановила там свой суверенитет. Что тогда скажет доктор Эрлер? Наверное, он выразится так: «Хотя, к сожалению, Минские соглашения, достигнутые при участии Европы, не были реализованы в полной мере, они стали безусловным успехом, так позволили в конечном итоге обеспечить территориальную целостность Украины, прекратить внешнее вмешательство в ее дела и сохранить тысячу жизней».
Моделируя такую реакцию Эрлера, я во-первых, исхожу из того, что ни один европейский или американский политик не может осуждать желаемых для его страны перемен в мире, даже если эти перемены произошли не слишком приемлемыми для него методами. А, во-вторых, перефразирую слова, которые персонаж этой статьи сказал в интервью в марте 2014, когда журналист заикнулся, что может первотолчком крымских событий стало несоблюдение соглашений между оппозицией и Януковичем: «Соглашение от 21-22 февраля, достигнутое при посредничестве глав европейских МИД из Германии, Франции и Польши, подписанное тремя партиями майдана, Украиной а также российским переговорщиком Владимиром Лукиным (на самом деле Лукин документа не подписывал), к сожалению, продержалось не дольше 24 часов. Но я верю, что, несмотря на это, оно войдет в учебники истории как успешная миссия, которая прекратила насилие, приведшее к многочисленным жертвам».
На самом деле, конечно, никто границу Киеву отдавать не будет. Зато эти слова немецкого дипломата во многом объясняют, почему Порошенко и его команда так настойчиво говорят на эту тему. Дело, видимо, не в плохом чтении и понимании Минских соглашений в Киеве, как обычно думают, а в том, что Эрлер лишь озвучил публично то, что Москве говорят кулуарно политики повлиятельней. Конечно, можно учесть, что вскоре после этих высказываний он говорил о стратегии эскалации со стороны Киева. А из того, что данное интервью о блокаде Крыма отсутствует на сайте политика, не надо делать конспирологических выводов--его цитировала государственная «Немецкая волна», значит в не противоречии этих мыслей с нынешней позицией Берлина трудно сомневаться. Можно также учесть, что за время конфликта риторика Эрлера по отношению к Москве не ухудшилась, а к Киеву-- не улучшилась. А если изучать интервью под микроскопом, то при желании, наверное, можно увидеть и более благоприятные изменения. Но стоит ли это делать и надеяться на отличия Эрлера от других представителей власти в Берлине? Ведь изменения его взгляда на санкции как раз показывают, как легко сдает он личную позицию ради командной игры. Как раз опасно обольщаться некоторыми приятными для нас высказываниями Эрлера--начнешь думать, что это позиция Берлина, а окажется что это лишь частное мнение, которое всего лишь допускалось, пока позиция не выработана. Но если Меркель и Штайнмайер в итоге придут к иному взгляду, то их подчиненный им противоречить не будет.
 Поэтому полезней всего помнить слова Эрлера об обмене границы на отмену санкций--очень уж яркий пример того, как мыслят даже те, кто имеет репутацию «понимающих Россию».






















Жизнь большинства украинцев сейчас--это сплошная иллюстрация различных анекдотов. Например, того, в котором человек думал, что у него в жизни наступила черная полоса, а потом через год понял, что она была белая. Уж сколько местные СМИ писали о том, каким кошмарным стал 2014-й для Украины, но жителям страны и в страшном сне не могло присниться, что их ожидает в 2015-м…
 Для начала--популярный на Украине анекдот.
— Что вам дал майдан?
— Уверенность в завтрашнем дне.
— А зачем вам было нужно завтрашнее дно?
  Первый и самый главный итог года--массовое обнищание населения. При этом цинизм власти зашкаливает. Сначала украинцам преподнесли как дорогой подарок поднятие прожиточного минимума на 13%, притом, что цены выросли минимум вдвое. Дальше--больше. Министр финансов Наталья Яресько на всю страну заявила, что ограбленные 300%-й девальвацией украинцы должны быть довольны действиями Нацбанка. «Нет слов. Яресько убеждает, что мы должны быть довольны работой Нацбанка. Мол, помните, какой курс был весной? Молодцы, удержали. Спасли страну короче. Молодцы, ага. Качнули искусственно до 40/$, наскирдовали пару сот миллионов… Но — сдержались. И почти сразу опустили на 25! А ведь могли же еще немножечко нап…ть». (Высказывание населения).
Донбасс: ненужная война Десятки тысяч погибших и пропавших без вести в никому не нужной войне и около 2 миллионов беженцев и переселенцев--таков еще один итог 2015. Точка невозврата была пройдена, и в какой-то момент оказалось, что решить вопрос без крови невозможно. Разрушенные города и сёла, если и можно будет когда-то восстановить--то это вопрос очень далекой перспективы. А пока тысячи донбасских семей остались без жилья, работы и без средств к существованию. Самое страшное, что конца этому так и не видно. Многие эксперты сходятся в том, что нынешнее перемирие--мнимое и временное, и конфликт будет продолжаться ещё не один год. Банальная наивность, вера в призрачное «европейское будущее» и предательство политиков привели Украину к кошмарной национальной катастрофе: граждане страны начали убивать друг друга. Ещё 2 года назад такое невозможно было представить даже в страшном сне! 
Коррупция: американцы в шоке! Воруют в Украине по-чёрному, и недавний конфликт между Саакашвили и Аваковым только лишний раз это подтвердил. Они называли друг друга ворами и коррупционерами, а президент Порошенко молчал, обхватив голову руками. Уж не потому ли, что говорить было просто нечего? Американцы провели опрос среди представителей украинского бизнеса и тоже схватились за голову. Большая часть опрошенных заявила, что после майдана уровень коррупции в Украине не уменьшился. 98% заявили, что в Украине распространены коррупционные практики, из них 88% опрошенных лично сталкивались с коррупцией. Согласно оценкам респондентов, наиболее коррумпированными на Украине являются суды, прокуратура, местные власти, центральная власть. А наиболее распространёнными коррупционными практиками-- вымогательство взятки, злоупотребление служебным положением, вымогательство отката, чтобы дать выиграть тендер.
«Что касается борьбы с коррупцией, которую уже больше полутора лет ведёт украинская власть, все эти действия оказались фикцией. При этом бороться с коррупцией нынче так модно и популярно, что 82% опрошенных уверены: борьба с коррупцией--это приоритет №1 для улучшения бизнес-климата в Украине. Правда, никто не может объяснить, почему до 2013 года, когда с коррупцией не боролись, зарубежные инвестиции в год составляли $6-10 миллиардов, а теперь, когда с коррупцией борются, идёт отток зарубежных инвестиций». На самом деле способ борьбы с коррупцией давно известен и апробирован и в США, и в ЕС, и в других странах мира. Чтобы победить коррупцию, нужно просто правильно дать «на лапу» нужному человеку, и проблема сразу будет решена. Только если в США взятку называют красивым словом «гонорар юриста», то на Украине грубым словом «откат». Так что украинцам нужно просто правильно называть взятку, и тогда у них не будет никаких проблем с коррупцией!
Правительство: дешёвое шапито. Независимость страна по-прежнему празднует, хотя после каждого приезда Джо Байдена всё больше становится очевидно, что это--имитация независимости. Абсолютно все более-менее важные вопросы решаются «кураторами» из США--без них украинское правительство не может даже шагу ступить! Именно этим объясняется, что сейчас высшее руководство страны-- как пауки в банке. Уже вторую неделю они устраивают такой цирк, что не сходят с первых полос мировых СМИ, однако избавиться от этого «шапито» нет никакой возможности, пока не дадут добро американские хозяева. Виктор Ющенко в свою бытность президентом как-то сказал о правительстве Тимошенко, что оно набрало кредитов «как сучка блох». Трудно даже представить, какие слова пришлось бы подбирать Виктору Андреевичу для характеристики нынешнего правительства, ведь на каждого украинца уже приходится порядка $3000 внешних долгов! Яценюк уже нагрёб столько, что придётся отдавать внукам и правнукам (не его, разумеется), и при этом премьер параллельно направо и налево «раздаёт» моратории на выплату кредитов.
Бравому Арсению даже в голову не приходит: долги нужно отдавать вне зависимости от того, государственные они, или коммерческие! Между тем эксперты предупреждают: если не отдать долг россиянам или, по крайней мере, не сесть за стол переговоров, МВФ попросту приостановит свою программу, и этого разграбленная и измученная страна уже просто не переживёт. А, значит, украинскому премьеру нужно срочно где-то выклянчить $2 миллиарда ($1 миллиард под гарантии США, можно считать, уже есть). Тут бы премьеру и подсуетиться, но, видимо, не по Сеньке шапка.
 Все эти итоги 2015 года Украина получила в обмен на беззаконие бандитов. Официальная пропаганда зашкаливает: украинцам всё агрессивнее навязывают, что смотреть, что читать, что думать. И многим, оболваненным этой пропагандой и лицемерием украинской власти, происходящее всё ещё мнится «победой». Наблюдая дерибан всего, что ещё можно прихватизировать, глядя на безумие политиков, хватающих оппонентов за причинные места и метающих друг в друга стаканы, и при этом подсчитывая оставшуюся мелочь в кошельках, экс-«революционеры» всё чаще задаются вопросом: а стоила ли их «революция» всей этой вакханалии?














Неустойчивый мир, существующий в Донбассе с его ежедневными обстрелами и захватами поселков в «серой зоне», грозит обрушиться в любую минуту Не секрет, что военный реванш--единственный смысл существования нынешнего киевского режима. Громкие обещания «вернуть Крым» и «поставить на колени Донбасс» подтверждаются новостями о закупках новых порций западной техники или создании очередного подразделения вроде украинско-польско-литовской бригады. Выступая перед зарубежной аудиторией, Петр Порошенко и реваншисты поменьше говорят о необходимости сохранения Минских соглашений, своих же избирателей они уверяют в том, что перемирие нужно им для наращивания военного кулака «лучшей армии Европы». Версии о начале очередной «донецкой кампании» возникают одна за другой, они подтверждаются как данными о переброске войск, так и участившимися провокациями вдоль линии соприкосновения. Военные аналитики обещали, что обострение обстановки начнется после замерзания почвы, так и произошло. Перед Новым годом напряжение росло в двух точках: в Херсонской области и под Мариуполем. За последние дни украинская военная техника появилась сразу в населенных пунктах Херсонщины (Чаплынка, Каланчак, Новотроицк, Гениченск, Виноградово, Абрикосовка, Маячка, Червонный Чабан, Николаевка). Одновременно происходит передислокация тяжелой техники в районе Мариуполя. После танковых учений к северо-востоку от Днепропетровска техника возвращается на фронт.
 Украинская сторона не скрывает главной цели--отсечь Новороссию от российской границы. Можно ожидать фланговых комбинированных ударов в Приазовье и на севере Луганщины. Это подтверждают и оживленные перестрелки под Попасной и Счастьем и концентрация украинских сил в районе Мариуполя. С украинской стороны ужесточен режим на пунктах пропуска, а с городских улиц исчезают военные отпускники, огромное количество которых еще недавно бросалось в глаза. Заместитель начальника корпуса Народной милиции ЛНР Игорь Ященко говорит, что со стороны ВСУ готовятся «новогодние провокации».
Наступления нового горячего этапа опасаются и европейцы. «Перемирие становится все более хрупким»,-- заявил 29 декабря министр иностранных дел Германии Франк-Вальтер Штайнмайер.--Тот факт, что количество нарушений режима прекращения огня на востоке Украины ближе к Рождеству скорее увеличилась, чем уменьшилась, является неприятным развитием событий в конце года». И хотя сам Порошенко перед Новым годом натянул на себя костюм голубя мира, его аналитики не скрывают предчувствия кровопролития. О возможности эскалации конфликта в любой момент неоднократно говорил бывший заместитель главы СБУ, председатель Союза офицеров Украины генерал-лейтенант Александр Скипальский. «Перемирие на Донбассе не может быть бесконечным»,--не раз заявлял он. Владимир Горбач, которого относят к ястребам украинской аналитики без устали повторяет: «В результате политики двух границ и серьезного геополитического ослабления России… Украина может вернуть контроль над этой территорией. Необходимым условием для полного урегулирования конфликта является один момент: российские солдаты, лидеры антиукраинских сил Донбасса должны его покинуть».
Примечательны и недовольство Горбача действиями миссии ОБСЕ, которую он называет «непотребной бюрократической организацией». Отметим в связи с этим недавнее и довольно неожиданное решение о переброске наблюдательных БПЛА из района Мариуполя в район Краматорска, то есть из зоны ожидаемого конфликта на «территорию стабильности». Так ли «бесполезна» ОБСЕ, как изображает это Горбач?
 Характерно, что украинские пропагандисты напрочь исключают наступательные действия со стороны ВСУ, но выражают бодрую уверенность в эскалации конфликта в ближайшее время. 14 декабря агентство УНИАН процитировало того же Горбача, заявившего, что «есть «критическая точка», когда «с замерзанием почвы» могут возобновиться «активные, масштабные боевые действия на Донбассе с использованием техники, танков». Создается впечатление, что Горбач и его коллеги по «евроатлантическому сотрудничеству», прогнозируя войну, знают больше, чем говорят. Видимо, не зря в ноябре прилетала в Киев помощник главы Пентагона по вопросам международной безопасности Элисса Слоткин. О серьезности происходящего под Мариуполем свидетельствует и требование министра Авакова срочно созвать заседание СНБОУ в связи с ситуацией на этом направлении. Украинская сторона так долго и старательно размещала на сцене ружьё, что остаётся, видимо, только один вопрос: когда именно из него произведут выстрел?










Продление минского соглашения де-факто сдвигает все указанные в нем сроки на неопределенное время. Ключевой вопрос--о выборах. Ближайший пункт по Минскому соглашению--это февраль, когда в Киеве должен быть принят новый, согласованный с республиками закон о выборах и проведена конституционная реформа. Соблюдение сроков этих действий под большим вопросом, не говоря уже про вопрос--возможны ли они вообще? В Европе и России отказываются даже рассматривать вариант отказа от Минска-2: слишком много сил было приложено для согласования итогового документа. С другой стороны, несоблюдение украинской стороной сроков поставит Европу в тупик. Как говорит министр иностранных дел России Сергей Лавров, «западные партнеры пытаются спрятать полную неспособность дисциплинировать своих подопечных в Киеве за стыдливыми процедурами, связанными с продлением санкций против России».
К счастью для Брюсселя, тупик будет только риторический. Сейчас ЕС даже может признать неправоту Украины. Ему не придется вслед за таким признанием, немедленно переходить к политически невыгодным практическим шагам: антироссийские санкции уже продлены на полгода, и вопрос об их отмене будет рассматриваться лишь через несколько месяцев. С другой стороны, что-то нужно решать с местными выборами в ДНР и ЛНР, назначенными на февраль и март. Если к этому времени не будет принят согласованный с ополченцами закон о выборах, то они пройдут по местным, республиканским нормам. И пока эти выборы также никто не отменял, несмотря на явное сопротивление им Петра Порошенко. Выдвигаемые им условия выборов без согласованного закона таковы, что они явно не устроят республики. Довольно странно было бы, например, участие в выборах в ЛНР и ДНР тех украинских партий, которые на востоке Украины справедливо считаются экстремистскими, причем не только по своей риторике. То есть партий, чьи боевики воюют против тех органов власти, куда им предстояло бы избираться. Европа пока заняла внешне нейтральную позицию--она продолжает настаивать на том, чтобы выборы в республиках прошли в срок. Но это явно способ оказать давление на украинского президента, чтобы он чувствовал необходимость выйти все-таки на согласованный с ЛНР и ДНР вариант.
Потом уже, ближе к делу, позиция Брюсселя может и измениться. В целом же перенос имплементации Минских соглашений на 2016 год дает сторонам передышку во времени. Как сообщила пресс-служба Кремля, министрам иностранных Нормандской четверки поручено в начале 2016 года провести «тщательную инвентаризацию хода выполнения Минских договоренностей». Инвентаризацию, а не мониторинг. Это означает, что продление договоренностей не только сдвигает срок их окончания, но предполагает, что в результате «поплывут» и все прочие заложенные в них сроки. При этом информация об итогах переговоров «четверки» идет сейчас, в основном, из Москвы. Это говорит о том, что Россия добилась вполне устраивающих ее договоренностей.
 Главное, чтобы не стреляли. Для ДНР с ЛНР продление соглашения даже выгодно: «Для нас это означает продление перемирия, а следовательно, возможность заниматься государственным строительством и восстановлением хозяйства ДНР»,--отметил глава Донецкой Народной Республики Александр Захарченко. Кроме того, перемирие дает возможность лидерам самопровозглашенных республик набирать политические очки среди внешних сил за счет демонстрации своего миролюбия и готовности реализовывать Минские соглашения. «Мы подтверждаем готовность обсуждать с киевской стороной модальности проведения выборов в ДНР. Мы заинтересованы в том, чтобы эти выборы состоялись, так как это повысит управляемость нашей территории и, следовательно, будет способствовать повышению уровня жизни наших граждан»,-- говорит Захарченко.
Да, российские караул-патриоты называют это показное миролюбие свидетельством готовящейся «сдачи Новороссии», однако на деле речь идет о беспроигрышной стратегии. Лидеры ДНР и ЛНР предлагают Киеву садиться за стол переговоров, прекрасно при этом понимая, что Украина от них откажется. Как заявил Сергей Лавров, украинский президент отказывается от выполнения Минских соглашений, исходя из внутриполитических мотивов. «Порошенко имел все возможности продавить через радикалов, через экстремистов, которые пытались его обвинить в национальном предательстве, решения, которые воплощали бы в жизнь этот важный документ,--заявил российский министр.--Даже сами термины, которые подбирались, говорили о том, что ему хочется задираться и тем самым, наверное, набирать какие-то внутриполитические очки. Насколько это получилось, я не знаю. Рейтинги говорят об обратном».
И, учитывая эти падающие рейтинги, вряд ли стоит надеяться на то, что в ближайшее время Петр Порошенко изменит свою позицию и начнет имплементацию Минских соглашений. Не стоит ожидать и адекватного поведения со стороны Верховной Рады--нынешний ее состав слишком радикален, а нового не будет, поскольку ни Блок Петра Порошенко (с достаточно низким рейтингом), ни сторонники Арсения Яценюка (с практически нулевым рейтингом) не позволят распустить парламент и назначить новые выборы.
 С другой стороны, у Порошенко нет пространства для маневра в плане трактовок Минска--в соглашениях четко прописаны шаги, которые Украина должна принимать. «Там написано, что в конституции на постоянной основе должна быть децентрализация. Это означает право на пользование русским языком на территории Донбасса, на особые экономические связи с Россией, право участвовать в назначении прокуроров, судей, иметь свои органы правопорядка, включая народную милицию, и еще целый ряд вещей, которые лично писала канцлер Германии Ангела Меркель вместе с президентом Франции Франсуа Олландом»,--говорит Сергей Лавров. При этом, сам факт этих соглашений, как и российско-европейский консенсус в вопросе отказа от эскалации, сдерживают Киев от различных авантюр. Да, по умолчанию ему все еще позволено внешними спонсорами заниматься мелкими провокациями и обстрелами. В Донецке и Луганске это понимают, и расслабляться не собираются. «К сожалению, не могу сказать, что продление Минских соглашений оградит нас от гибели ополченцев и мирных жителей, так как во время перемирия киевские силовики продолжают засылать диверсионные группы и обстреливать наши мирные города»,-- пояснил Захарченко.
Одновременно с этим один из руководителей ДНР в разговоре с корреспондентом «Эксперт Online» дал понять, что в республике крайне серьезно относятся к концентрации украинской армии возле линии соприкосновения, и даже готовятся к полноценному наступлению.   Но Порошенко прекрасно понимает, что в случае перехода к активным боевым действиям ни ЕС, ни даже США его всерьез не поддержат. Более того, Европа в этом случае, как в начале 2015 года, может прикрыть глаза на последующее контрнаступление ополченцев с отжатием у Киева новых территорий. Поэтому у украинского лидера нет выхода--он вынужден сидеть, грустно наблюдая за тем, как ЕС и США теряют к нему интерес, и надеяться на то, что Владимир Путин совершит ошибку и докажет Европе, что она нуждается в украинском форпосте для борьбы с агрессивной и непредсказуемой Россией. Но ошибок быть не должно-- наоборот, Кремль взял курс на статус-кво. Этим, в частности, объясняется подключение к Контактной группе по урегулированию кризиса вокруг Украины бывшего спикера Госдумы Бориса Грызлова, которого можно охарактеризовать как мастера компромисса. Если бы Кремлю нужны были прорывы, или превращение Минского или Нормандского формата в место для серьезных и острых дискуссий, были бы назначены другие люди.



Вот устал уже объяснять всем заклятым друзьям РФ и лично В.В.Путина, причем, как справа, которые обвиняют его в недостаточной жесткости--что он де «слил» Украину и «слил» Донбасс, так и слева, обвиняющие его прямо в противоположном, что Путин действовал в рамках возможного, заменив блиц-криг на длительную осаду, заставив отступать войска Директора Шоколадной фабрики по разграбленной Смоленской дороге, а невменяемого Кролика рыскать по европам и америкам с протянутой рукой в поисках милостыни.
Вы хотели, чтобы Путин вышел с шашкой на пулеметы, разгромив Украину в молниеносном сражении, и взял на шею себе, по крайней мере 26 миллионов ненавидящих его украинцев, из имеющегося на тот момент 42-миллионного населения самостийной, у которых он украл Крым? Этот вариант отпал сразу после того, как народ Украины в едином порыве безысходности, ломая урны и пальцы от отчаяния, выбрал себе в Президенты вместо одного гопника с плохим русским другого откровенного уже упыря с хорошим англицким, неприминувшего тут же развязать бойню на Донбассе и заливающего свой диабет литрами самогона, чтобы не охиреть от того, что получил взамен.
Именно этого и ждал от Кремля Обама, но не дождался и вынужден был этот чемодан без ручки (я про неньку щас говорю) тащить сам, переложив, правда, часть ноши на МВФ и ЕС, благо у него там имелись еще рычаги давления и право решающего голоса. Оба взвыли (я про ЕС и МВФ), но проблемы индейцев, как известно, шерифа не волнуют--это их личные половые трудности, посочувствуем им. Путин же, сука, на войну не явился, отделываясь «партизанами» и прочей «гуманитарной» помощью, неприминув нанести асимметричный удар в Сирии, от которого уже у Обамы заболела голова. Очень в стиле непредсказуемого Путина--Россия через Сирию возвращает свое влияние на БВ, которое было ослаблено и частично утрачено во времена правления ЕБН, и делает асимметричный удар по укре, что-то типа иглоукалывания--колят в пятку, чтобы прошла голова (надеюсь, аллегории понятны). В результате голова болит уже у Обамы, Эрдогана, Порошенки и всех королей и монархов от катара до кувейта, не считая саудовских шейхов и живодеров ИГ.
Цель--демонстрация силы и слом через колено планов США по дестабилизации региона и его дальнейшему переделу. Результат достигнут--и уважать себя заставили! Бессонные ночи Обамы--тоже зачет. Русские ракеты оказывается умеют летать на расстояния, большие, чем считали в Лэнгли--****ец! Третья мировая переносится. Дожить бы до выборов--и пусть этими проблемами занимается следующий президент (так ему и надо!). Но это проблемы Обамы, а у Путина одна цель--восстановление оси Берлин-Москва-Пекин и гори америка с ее проблемами. Проблемы индейцев шерифа, как известно, не волнуют, а уж белого медведя--тем более.
Но вернемся к нашей бедной укре. В то время, когда все уже решили, что Путин смирился с имеющейся ситуацией и тупо выгребает последствия падения цен на нефть, рост курса рубля, энергоблокаду Крыма и прочие печенюжки от «партнеров» и соседей по глобусу, включился, так называемый, план «С». Вот что по этому поводу пишет один очень уважаемый мною аналитик на одном не очень уважаемом мною украинском финансовом Портале (обращаю внимание, что аналитик украинский, не сидящий на зарплате у Кремля, но вменяемый, мнению которого можно верить, представляете, на украине не все скакали на Майдане--скрывается за ником Герасим):
«Если yхoдящий 2015 гoд c финанcовой точки зpения можно назвать Гoдом нecoстoявшегося дeфолта (формальнo он был зaфикcиpовaн, однако pеструктуpизация cпacла пoложение), тo наступающий 2016 думaю можнo cмeло нaзвать Годом Дeфолта. Я, как и многие нa Фоpyмe, считaл, что Киев и Mосква договoрятcя пo вoпрoсу о 3 миллиардах, но «нашла косa на кaмeнь», cтоpоны упеpлись. А в результaте yжe c 1 янваpя странa будет находитьcя в сocтoянии полнoценного дeфолта. С чем я вас и поздравляю».
Все этo знают, вce yвеpены в неизбежнoсти дефолта, однaко нa вaлютнoм рынкe--тишина. Почемy?
Во-первых, люди yстaли oт cловa дефолт, им активнo пугают уже минимум 10 мeсяцeв. И кaк в тoй скaзке, крик «волки-вoлки!» девальвировалcя в сoзнaнии: мы yже «yченые», наc этим не запугать, ничегo плоxoгo не бyдет. А ведь cказочка та закoнчилаcь плoxо...
Bо-вторыx, СМИ с подачи влaстeй xoрoшо обрaботали населeние: MBФ нaм помoжет, Запад тoже денег даст, a Рoccия денeг все рaвно не получит--нет y наc aктивoв вне Укpаины, если тoлько президентский cамoлeт aрeстуют, да и чeрт с ним, подавитеcь!
А кaк жe oно бyдет на сaмом деле? Начaло пьecы пoнятно-- yже в январe иск будет нахoдиться в Лoндoнcком cуде. Кcтати, тонкость. Вcе ли oбpaтили вниманиe на то, что Kиев объявил о дефолтe на cyммy 3,6 миллиарда, a не на 3,0? Это юpидическая ловушкa, рaccтавлeнная Моcкве. Дело в том, что в cоcтaвe допoлнительных 0,6 миллиардов нaходятся как и беcспopнaя сyмма процeнтов, которые дoлжны быть уплaчeны вмeстe с телом дoлга в сумме 75 миллионов, так и пpицеплeнныe к ним 500 миллиона c лишним по дpугим обязатeльствам Украины пеpед Pocсиeй, срок oплаты которых eще нe нacтупил. Цeль сего дeйства: если Мoсквa пoвeдетcя и предъявит иск нa всю оглашенную Kиевoм cyмму в 3,6 миллиарда, то вместo быстрого рeшения пo бecспoрным 3 миллиардам+%%, онa втянется в долгие, o-o-очeнь долгиe споры пo прочим 0,5 миллиардам, в чем и сoстoит цeль--зaтяжка пpоцесcа.
Но, думаю, чтo Мocквa эту кoмбинацию разгaдает (слишком наивнo думaть, чтo пpотивник глyпее тебя) и иcк будет подан толькo на 3 миллиарда. Boзможныe возражeния украинской cтоpoны (дa Рoссия нам cама должна за Kрым, Дoнбacс, pазрушeние экономики) Лондонcким сyдoм вo вниманиe по данномy делу приняты не будyт; а вoзмoжныe прeтензии к Роcсии по всем этим вопpоcaм бyдет пpедложенo оформлять отдельными иcками, взaимoзaчет тpебований в дaнном случае юpидичеcки нeвoзможeн. Таким обpазом думаю, что yже к вecнe будeт вынесенo решение в пользy Рoccии, прaктически 100%. (К весне, к весне - запомните эту дату!).
А чтo же остальные кpедитopы, кoтоpые все pеструктуpирoвaли? Hаcколько я знаю и пoнимаю ситуацию, они к иcку Pocсии пpисоединитьcя (объявить кросс-дефoлты) не мoгyт, так как cвязаны дoговорoм о рестрyктуpизaции. Eдинствeнный вариант--мы нe знаем точно, полнoстью ли cocтоялcя обмен стaрых «бумаг» на нoвые, так как пo дoгoвоpу он должeн вроде бы завеpшиться в тeчeнии 150 днeй, то есть в aпреле 2016. Дyмаю, что до этой даты Укpаинa пocтаpается пpотянуть со стaрoй пecней «Pоссия дoлжна согласитьcя с oбщими ycловиями...». И дyмаю также, чтo и Россия не бyдет вoзpaжать пpотив этой затяжки, eй конкуренты такжe ни к чемy. Пoэтoму, pеальные пeреговоры пo 3 миллиардов мoгyт cоcтояться не pанее, чем в маe. При нeпpoтивлении cторон, pазумеется...
Kонeчнo, вoзможны pазные обcтоятельства и внешниe силы и apгyменты, нo вот мне почeму-то кажется, чтo пеpeгoвоpы будут идти медлeнно, лениво, причем c обeиx cтоpон. Плюс летo, жара, отпуcка--нe дo тoго. HО! Первoе, что сделаeт Рoccия, на мoй взгляд--это срaзу же по получeнии рeшeния Лoндонcкого сyда о взыскании денeг с Укpaины, oна пoмчится с этим рeшением в США полyчать пoдтвepждениe в америкaнском суде. A там этa пpoцедyра не пpостая автомaтичеcкaя, пpактичeски это новый пpоцесс. Опять жe, искoмoe подтвeрждение oна получит-- 100%, вопрoс вo вpeмени. Я oцениваю это вpемя еще в 6 месяцeв. А дo пoлyчения этoго--никаких aктивных действий, лишь легкая пeрeбpaнка c Киевом, типa «отдайте деньги», но бeз напpягa.
Tаким oбразом, я пpедполагаю, что cитуaция c дaнным дефoлтом до оcени 2016 не будет окaзывать cyщeствeнного влияния на гpивну, за исключением вoзможнoгo вcплеcка при вынеcении решения Лондoнским cyдoм. А что дальше? (Вот тут внимание--план «С» ВВП в действии!). Поcле тoгo, кaк Рoссия полyчит решения английскoго и aмepиканcкого сyдов в свою пользу (пoвтоpяю, в этoм нeт сoмнений), и не добившиcь от Украины денег или pеcтpyктуpизации на свoих условиях, Mоcквa нaчнет aктивное взыскaние денег. Каким oбрaзoм? Pазyмеется, oб аресте пpезидeнтcкoго cамолетa речи не идет: мелoчь, причeм зaщищeнная диплoматическим иммyнитетом. Это сказкa для наивныx. Bcе бyдет значительнo серьезнеe.
И в начaлe пoяснeние, для чего Pоссии требyетcя peшениe как английскoго, так и америкaнскoгo cудa. В первoм случае егo рeшeниe рaспроcтраняется на вcе yкpaинскиe счета в бaнках зоны еврo, а вo втopом--нa долларoвые счета в Амeрикe. Moжет быть ктo не знает, нo на самом делe вся бeзнaличнaя валютa как правитeльства Украины, так и бaнков, кopпoрaций, физических и юpидических лиц, нахoдится имeннo тaм, в стpанах--эмитeнтах долларoв и евpo. Hа тeрритоpии Украины--только наличныe и физичеcкoe золoто.
Таким oбразом, какие шaги ко взыcкaнию дoлга мoжет предпpинять Россия? Прoстo нaвcкидку, cписок не пoлный.
1. Самое сeрьeзнoe и скaндальное: aрестовать тpанш MBФ, Bсeмирного бaнка или очереднyю помoщь (кpeдит) от кaкой-либо стpаны в тот момент, когдa деньги пocтyпят на cчет Украины. Удaстся ли завладеть дeньгами или нeт, пo пoток дeнег от спoнсоров будeт заблoкиpoван нaкрепко и нaдолго.
2. Укрнафтогaз полyчaeт от Гaзпрома eжегодно околo 2 миллиардов зa пpoкачкy газа в ЕC. Счет, на котоpый пеpeчиcляются дeньги, будет аpестован, а дeньги напpaвлeны обpатно в Рoссию в счет погaшения дoлгa. Tаким oбразом пoлучится, что Газпрoм выполнил oбязaтeльствa по оплатe транзита, а прaвительcтвo Pоcсии получaет деньги.
3. Ареcтовывaютcя cчетa Укрэксимбанкa и Ощадбанка как пpинадлeжaщиe гоcударcтву. Там есть вaлюта, в тoм чиcлe физических лиц.
4. Ещe одно скaндальное, даже дeрзкoe, нaглоe и издевательcкое решениe. Аpecт счeта, на котoром будут аккyмулиpoвaться дeньги для выплаты процeнтов по рестpуктypиpовaнным облигациям! А чтo--имеют право!
В oбщем, ocтaльные вaрианты додyмайте сами. Минфин РФ вам в помощь... A вoт для Укрaины и людей именно тoгда и наступит Дефoлт. Именнo тoгдa и прибeгут волки... А дo осени с гривнoй ничегo нe cлучитcя, по крайнeй мере из-за дефoлта. Ecли этo ваc успокoит, конечно.... Всё! Конец. Мне верить можно, но не всему. Так как я знаю, что финансист из меня никудышний, но анализировать могу. Вот и верьте анализу, а финансовым предположениям............не совсем, если вы—щирый украинец.
Подведем итог. Чего добилась Америка, развязав и профинансировав антиправительственный путч на Украине? Многого! И надо отдать ей должное--урон и Украине и РФ нанесен невосполнимый. Украина рухнула в пропасть, фактически выйдя в доиндустриальную фазу развития и опустившись по уровню жизни ниже большинства стран Африки. Американцы добились от Украины того, чего хотели--получили ручного, зависимого, злобного зверька.. РФ тут пока «в минусах»... Причем, в сплошных!
Но давайте разберемся, кто ручной? Порошенко? Он-то ручной, да только на Украине он уже без 5 минут никто. А до полного затопления станции осталось уже--4 мин 59 сек... 4 мин 58 сек... 4 мин 57 сек... Внимание всем, находящимся на объекте! Объект заминирован! Всем покинуть станцию! До автоматического затопления осталось--4 мин 56 сек... 4 мин 55 сек... 4 мин 54 сек... Двери автоматически блокируются, включается аварийное освещение, стрелка указывает--выход там... Всем, заляпанным кровью АТО, выход заблокирован-- отвечать все равно придется. Кто не спрятался--я не виноват... Никакой самолет в Жулянах под парами никого не спасет-- собьем в воздухе или вынудим сесть во Внуково. Так что ручной Украины нет, ни у кого. Это как граната... Она вполне ручная, пока кольцо не выдернуто. А через 4 секунды после?.. Вы (как гипотетический хозяин этой гранаты) можете повлиять на траекторию каждого отдельного осколка? И гарантировать, что каждый попадёт, куда предусмотрено и ни один--в Вас? Вот то-то и оно... А Вова Путин стоит с хронометром и отсчитывает последние секунды. Нравится вам такая аналогия или нет. Аминь! Всех с Новым Годом!




Итак, свершилось: зона свободной торговли Украины с ЕС появилась, с Россией--исчезла Однако вопрос: «че там на Украине?» еще не скоро исчезнет из блогосферы и из российских средств массовой информации. Как, впрочем, и встречный вопрос--из украинского сегмента интернета. Во всяком случае, до запуска второй очереди «Северного потока»-- точно. Борьба за Украину между Западом и Востоком не прекратится, видимо, никогда. В разные периоды истории побеждала то польская партия, то российская. Сейчас празднует победу Польша. Хотя и напрасно--антироссийский проект не превратился в пропольский, Речь Посполитая не присоединит свои новые-старые земли. Украину Россия временно опять потеряла, это приходится признать. Точнее, потеряла ее еще в 1991 году, с тех пор, как у этой бывшей просоветской территории появились свои флаг, гимн и герб. Но теперь это стало очевидно, думаю, большинству. Напрасно кто-то рассчитывает, что бедственное положение в экономике заставит громадян снести свое глупое марионеточное правительство и поставить умное, пророссийское.
Во-первых, умных в общепринятом смысле там просто нет--любая власть будет озабочена поиском денег, прежде всего, лично для себя. Во-вторых, бесплатных бунтов не бывает, а оплачивать новый Майдан никто не захочет. Ну и в-третьих, прозападная элита, у которой, в принципе, с деньгами сейчас лучше, чем у остальных, готова терпеть любые трудности, даже если безропотное население вымрет или разбежится.  Скажем, такие активисты Евромайдана как Мустафа Найем и Борислав Береза смотрят в будущее с оптимизмом. 2015 год им кажется ужасным. Но, скорее всего, лишь потому, что 2016-й только-только начался. Сомневаюсь, что для Украины он будет лучше предыдущего. Однако для этих народных депутатов наверняка наступит личное улучшение. Потому что они стали опытнее, как пишут сами.
 Последние дни ушедшего года опять заставили задаваться вопросом: «че там у хохлов?». Крымчанам пришлось встречать праздник в холоде. Правда, лучше относиться к Украине они от этого не стали. Журналист Сергей Веселовский, который давно известен своей ярко выраженной антиукраинской позицией, разумеется, необъективен. Но он поведал о главном: дело даже не в том, можно ли в договоре записать «Крым-- оккупированная часть Украины», а в том, что киевскому руководству на полуострове просто не верят. По словам Веселовскогог, в Херсонской области заминировано 17 опор ЛЭП, в этих условиях заключать какой бы то ни было контракт на поставку электроэнергии просто неразумно. Ведь взорвут в любой момент. Так что я вполне верю в результаты опроса ВЦИОМ--крымчане лучше всех знают, что имеют дело с государством, которое не в состоянии контролировать своих террористов. А значит, договоры с ним ничтожны. Что, собственно, нам и поспешили продемонстрировать украинцы, в одностороннем порядке изменив условия контракта на транзит газа.
Для Киева это в порядке вещей. По мнению экспертов, дальше события будут развиваться следующим образом. «Газпром», у которого нет подписанного им документа, продолжит оплачивать транзит по контрактным ценам, «Нафтогаз» объявит, что ему недоплачивают и станет отбирать «лишний» газ. В ответ поставки газа в Европу прекратятся совсем, а «Газпром» подаст на «Нафтогаз» в суд. То есть, в скором будущем нас ждет очередная «газовая война». Украина делает все возможное, чтобы  интерес к ней сохранялся как можно дольше. «Вероятность какой-то искусственной специальной радикализации ситуации есть, поскольку Украине нужен инструмент давления не только на Россию, но и на ЕС в части получения денег. Кроме того, я думаю, что есть силы, которые заинтересованы в эскалации ситуации, чтобы создать риски поставок российского газа в Европу и объявить, что эти поставки ненадежны»,--говорят в «Газпроме».
А вот мне кажется, новая украинская инициатива прибавит сторонников строительству второй очереди «Северного потока». Но введена в строй она будет в лучшем случае в 2019 году. Так что Европу еще долго не отпустят украинские проблемы. Теоретически, возврат в российскую орбиту может произойти и быстрее. Дело в том, что Украина поменяла ориентацию не в самое лучшее время--мир постепенно погружается в пучину кризиса, лишних денег ни у кого нет. А без финансовых подпорок эту суицидно настроенную страну ждут большие трудности.  По некоторым косвенным признакам уже видно, что Запад начал дрейф в сторону от украинских проблем. Перед самым новым годом радио Свобода вдруг огорошило свидомых громадян мониторингом телеканалов--исследователи обнаружили необъективность при освещении войны в Донбассе. «Украинские телеканалы героизируют бойцов АТО, демонизируют боевиков ЛНР, ДНР и России, замалчивают проблемы переселенцев и почти не вспоминают о волонтерах. В ток-шоу центральных каналов звучит речь ненависти,-- отмечает на своем сайте американская радиостанция. — Это создает ситуацию четкого разделения на своих и чужих, хороших и плохих. В ток-шоу центральных каналов выявлены случаи культивации ненависти и других негативных эмоций к другой стороне».
Судя по комментариям, публикация внесла смятение в свидомые умы. Самые непримиримые поспешили объявить американцев зрадниками, завербованными лично Путиным. Мне же кажется, что американцы всего лишь создают повод не давать денег. Если США не захочет финансировать Украину, то довольно скоро наступит полный крах иллюзиям, надеждам и мечтам громадян. И, похоже, желание инвестировать в бездонные карманы новой киевской элиты у Вашингтона пропадает. Не в коня корм. Цивилизационный выбор Украина сделала. Ее задача--осложнить жизнь России и погибнуть как страна. Пока справляются.



















Инициаторы Трансатлантического соглашения о свободе торговли и инвестиций, проведя в течение последнего года серьезную работу, уже подготовили общественность к подписанию соглашения ближайшей осенью. Реализация этого соглашения обещает изменить ситуацию в мировой экономике и будет иметь последствия для всей системы международных отношений. Разработка проекта соглашение ведётся в атмосфере секретности Управлением торгового представителя и Европейской комиссией ЕС и больше похожа на заговор, чем на дискуссию о принципах свободной торговли. Широкой общественности до сих пор приходится довольствоваться либо краткими и не очень вразумительными заявлениями «уполномоченных органов», либо утечками в СМИ. Лишь в феврале 2015 года на сайте Еврокомиссии была опубликована скупая информация о планируемом соглашении. Зато на полную мощь работают контролируемые транснациональными корпорациями СМИ, которые, как в сказке Шарля Перро, пытаются убедить публику в том, что американский серый волк, забирающийся в европейскую постель, вовсе не волк, а добрая бабушка. Публика же постоянно задает вопросы про его слишком большие зубы и не очень склонна верить утверждениям, что весь этот маскарад разыгрывается для ее пользы. Иначе для чего такая секретность?
Пожалуй, в Европе сейчас нет ни одной другой темы, вокруг которой шла бы такая напряженная информационная схватка и которую так плотно закрывала бы завеса дезинформации.  С момента начала работы над проектом соглашения прошло уже более трех лет, и за это время многое тайное стало явным. Вырисовывается следующая картина. На трансатлантическую зону свободной торговли будет приходиться 46 % мирового ВВП. Утверждается, что будущее соглашение направлено на устранение «таможенных пошлин и ограничений на услуги, получение лучшего доступа к открытым рынкам и облегчение инвестиций». Для ЕС будущее соглашение откроет более широкий доступ на американский рынок государственных закупок, сохранит запрет на импорт генетически модифицированных организмов  и обработанной гормонами говядины, а также признание географических торговых марок на продукты питания. Соединенным Штатам соглашение сулит более свободный доступ в Европу американских сельскохозяйственных продуктов, бестарифный экспорт автотранспортных средств и сохранение запрета на привлечение иностранных подрядчиков в нескольких отраслях производства, например в судоходстве. Однако такое поверхностное изложение содержания соглашения было нарушено утечкой информации из Брюсселя в марте 2014 года, когда немецкая «Ди Цайт» опубликовала полученные конфиденциальным путем семь глав соглашения, из которых следует, например, что статья 14 будущего документа содержит правила, которые запрещают правительствам «национализацию или экспроприацию, если только это не необходимо для общественного блага, в рамках надлежащей правовой процедуры, на недискриминационной основе, с выплатой компенсации».
То есть предусмотрено прямое ограничение экономического суверенитета национального государства. Ну а если лидер какого-нибудь государства все-таки решится на национализацию, то статья 14(2) устанавливает компенсации по «справедливой рыночной стоимости… плюс проценты по коммерческой ставке, определённой на рыночной основе». Как говорится, не захочешь национализировать. Однако и это не всё. Разработано так называемое Положение об Урегулирование споров между инвесторами и государством, нацеленное на то, чтобы ещё больше сузить сферу компетенции государства в экономике. В декабре 2013 года более 200 экологов, профсоюзных деятелей и общественных организаций защиты прав потребителей по обе стороны Атлантики направили письмо в USTR --Управление торгового представителя США и в Европейскую комиссию с требованием исключить указанное Положение из торговых переговоров, так как оно является «улицей с односторонним движением, с помощью которой корпорации могут бросить вызов правительственной политике, но ни правительства, ни частные лица не наделяются аналогичными правами приводить корпорации к ответственности».
С обширным аналитическим материалом против соглашения выступил руководитель организации «Глобальная справедливость сегодня» Ник Дерден. Он указал, что «соглашение прорабатывается тайно и в процессе принимают участие сотни лоббистов от транснациональных корпораций. Они стремятся уничтожить демократические нормы регулирования и создать параллельную систему воздействия на государство, чтобы заставить государства быть ответственными перед корпорациями, а не наоборот». То обстоятельство, что планируемая в рамках соглашения схема защиты иностранного капитала поставит под угрозу суверенитет государств, подписавших настоящее соглашение и доверивших узкому кругу юристов, сидящих в иностранных арбитражных судах, беспрецедентную власть интерпретировать и аннулировать законодательные акты государств-подписантов, отмечает и профессор международного права в университете Хельсинки Мартти Коскенниеми. Не менее дискриминационны правила, относящиеся к финансовой деятельности национальных государств.
Так, соглашение ограничивает право правительств принимать законы в области регулирования и ведения страхового и банковского дела. Дин Бейкер, глава Центра экономических и политических исследований, говорит: «Предложение считать главной целью этого пакта свободную торговлю является дезинформацией чрезвычайного масштаба. Торговые барьеры между ЕС и США уже сейчас минимальны, и документ, скорее, предназначен для того, чтобы ввести правила, ограничивающие возможность национальных и местных властей устанавливать нормы безопасности, здравоохранения, защиты окружающей среды и прав потребителей».
Основным выгодополучателем готовящегося Трансатлантического соглашения станут американские корпорации, которые благодаря более низкой себестоимости производства смогут начать массовую атаку на лишившийся защиты рынок ЕС и полностью подмять его под себя. В начале 2015 года «Экономические новости Германии» опубликовали выкладки американского экономиста Джеронима Капалдо о последствиях соглашения для ЕС. По его подсчетам, соглашение в течение первых десяти лет приведет к серьезным потерям европейского нетто-экспорта. Это обернется снижением трудовых доходов. Больше всех потеряет Франция, которая лишится в годовом исчислении 5 500 евро на одного трудоспособного, Северная Европа--4 800 евро, Великобритания--4 200 евро, Германия--3 400 евро. В целом Евросоюз недосчитается 600 тысяч рабочих мест и множества мелких крестьянских хозяйств и к тому же получит увеличение дефицитов госбюджетов.
 Негативное влияние соглашения на Европу распространится не только на экономику. Влиятельный немецкий публицист Янсен указывает на его последствия в сфере культуры. «Представим себе американского продюсера, который приходит на европейский рынок дотационного немецкого или французского кино. По условиям соглашения он может потребовать предоставления себе таких же дотаций, какие имеют немецкие и французские кинофирмы. Или потребовать устранения всех дотаций. Таким образом, будет перечеркнута идея стимулирования европейского кино, которое выживает в состязании с Голливудом только за счет государственной помощи. Немецкое кино умрет сразу… Парламенты всех европейских государств приняли решения помогать развитию национальной киноиндустрии, и эти демократически принятые постановления будут ликвидированы подписанием соглашения».
То же самое, по мнению Янсена, произойдёт с театром, симфоническими оркестрами, общественными телевизионными студиями и радиостанциям, издательским делом. Даже высшая школа попадет по угрозу исчезновения, так как соглашение предусматривает, что государственные университеты больше не должны получать денег из казны. Они должны стать такими же дорогими, как частные. Подготовка проекта соглашения завершается, а европейскую общественность так и не подпускают к ознакомлению с ним. И общественность Европы не молчит, она протестует. На сайте движения «стоп соглашению» опубликован текст петиции против заключения Трансатлантического пакта, под которой собрано уже свыше 3 миллионов подписей. В прошлом году десятки тысяч людей по всей Европе вышли на митинги против соглашения.
Ряды протестующих увеличиваются, и власти ЕС по мере возможности пытаются их нейтрализовать. Так, в июле прошлого года Еврокомиссия отказала в регистрации межгосударственной гражданской инициативе «стоп соглашение». В марте 2015 года специальным расследованием бундестага было установлено, что советы германских городов и общин не имеют права рассматривать содержание соглашения, а если они это делают, то нарушают закон. Между тем уже к марту 2015 года процедура подготовки соглашения и содержание этого соглашения обсуждались в 113 городских и местных советах Германии, и всюду по этому вопросу принимались отрицательные резолюции. На таком фоне лидеры крупнейших немецких политических партий ведут себя как загипнотизированные. Даже немецкие социал-демократы, которые в свои лучшие времена разработали успешную «восточную политику», делают вид, что соглашение не несёт в себе ничего опасного.
Как заявил на недавнем федеральном съезде СДПГ председатель этой партии Зигмар Габриэль, «СДПГ принимает соглашение с некоторыми оговорками». Видимо, долгий путь немецких социал-демократов, знавших взлеты и падения, привёл сегодня к тому, что эта партия оказалась в стане разрушителей немецкого социального государства. Зато всё более уверенно поднимают в Германии голос протеста партии «второго эшелона», профсоюзы, независимые от ТНК общественные организации. И они не считают своё дело безнадежным. Если в конце 2016 года соглашение будет одобрено правительствами стран-членов ЕС, следующим шагом явится процедура его ратификации в парламентах. Видимо, это и станет кульминацией схватки, по результатам станет ясно, удастся ли американскому быку похитить Европу.







Для Украины итоги уходящего 2015 года чем-то напоминают эпикриз тяжёлого больного, который ещё не умер, но о котором уже говорят в прошедшем времени. Правда лечащие врачи этого больного--представители украинской власти, пока ещё продолжают бодряще похлопывать пациента по плечу и рассказывать ему удивительные истории о его скорейшем выздоровлении. Не уточняя при этом, когда наступит сей долгожданный миг. Однако близкие родственники хворого-- олигархи, уже тихо наводят справки о свободных местах на кладбище и узнают цены ритуальных услуг. От них врачи правду не скрывают.
Прежде всего, необходимо отметить фактическую смерть как отдельных политических лидеров и политических партий, так и всей политической системы Украины в целом. В данном случае речь идёт о поддержке населением украинского политикума. Точнее об отсутствии этой поддержки. Рейтинг премьер-министра Арсения Яценюка нулевой. В прямом смысле этого слова. Уже в конце августа исследование Социологической группы «Рейтинг» показало, что политику Яценюка поддерживают 0% украинских граждан. Данный показатель феноменален, так как таким низким рейтинг премьер-министра Украины не был никогда за все годы независимости. В этом смысле Арсений Петрович уже вошёл в историю.
Рейтинг президента Петра Порошенко ещё не нулевой, но неуклонно стремится к нулю. По данным того же исследования, в конце лета, полностью поддерживали действия президента лишь 3% опрошенных респондентов. При этом стоит отметить, что в декабре 2013 года, то есть  незадолго до свержения Виктора Януковича, по данным Центра Разумкова, его деятельность полностью поддерживали 16,3% граждан. Что называется, ощутите разницу. Вчерашние политические кумиры масс превратились в клоунов, а всякий, прикоснувшийся к власти стремительно уходит в политическое небытие.
Согласно результатам опроса, проведенного Социологической группой «Рейтинг», поддержка электоратом президентской партии почти такая же, как её основных конкурентов. Если бы выборы в Верховную Раду проходили в начале декабря, то за Блок Петра Порошенко «Солидарность» проголосовало бы 16,5%, за «Батькивщину»--12,3%, за «Оппозиционный блок»--12,2%, за «Самопомич»--12,2%. Как видим, разрыв сокращается, электоральный вес политических сил выравнивается. Но это потому, что народ до сих пор не понял простую истину--создал сложившуюся в стране ситуацию не только президент и премьер, но и Верховная Рада.
Граждане Украины считают, что между украинскими политическими силами есть какие-то принципиальные различия, и что, разменивая одну партию на другую, они могу что-то изменить к лучшему. Однако в политике, как и в арифметике, в одинаковой мере работает известное правило--от перемены мест слагаемых, сумма не меняется. Народ очень недоволен происходящим в стране. Народ не поддерживает действия властьимущих. Народ не хочет ни за кого голосовать. Но голосовать надо. Поэтому он и голосует. Но не «за», а «против», выбирая одних, лишь для того, чтобы не прошли другие. При этом народ ропщет и тихо наполняется ненавистью к политической верхушке, мечтая о новом майдане. Это важный итог 2015 года.
Отчуждение народа от политической элиты Украины дополняется расколом самой элиты. Элитарии ненавидят друг друга искренне и с каким-то удивительным самозабвением. Украинский политикум окончательно превратился в шипяще-свистящий террариум единомышленников, готовых в любой момент перегрызть друг другу глотки. Основное противостояние проходит между президентом и премьер-министром. Несмотря на свой нулевой рейтинг и финансово-экономические провалы правительства, Яценюк продолжает сидеть на своей должности, контролируя основные ресурсы страны. Это раздражает и огорчает ближайшее окружение Порошенко. Отсюда и непрерывные закулисные попытки смещения Арсения Петровича, команда которого за этот год уже раз пять паковала чемоданы, готовясь на выход. Однако Яценюку удаётся удерживаться в своём кресле благодаря поддержке Вашингтона. Судя по всему, американцы до сих пор не смогли найти ему достойную замену.
К тому же, отставка Яценюка полностью ломает установившуюся после майдана политическую конфигурацию. Ведь вслед за уходом нынешнего премьера рухнет парламентская коалиция, которая уже сейчас существует скорее на бумаге, чем в реальности. А конец коалиции автоматически ведёт к новым парламентским выборам. Результаты же этих выборов полностью изменят политический расклад в Верховной Раде. Уже сейчас социологические опросы говорят о том, что премьерская партия полностью обнулится, а президентская утратит свои позиции абсолютного лидера. Депутатские мандаты поделят четыре политические силы--Блок Петра Порошенко «Солидарность», «Батькивщина», «Оппозиционный блок» и «Самопомич». Причём каждой из этих партий достанется примерно равное количество депутатских кресел. Экзотическим дополнением к этому раскладу станут радикалы и националисты.
В данной ситуации, БПП будет вынужден войти на коалицию с «Оппозиционным блоком». Причём не факт, что скупка внепартийных депутатов позволит президенту сформировать парламентское большинство. Радикалы и националисты на сотрудничество с Порошенко никогда не пойдут. Юлия Тимошенко--тоже. «Самопомич» возможно и пошла бы на альянс с президентом, но находиться в одной пропрезидентской коалиции с «Оппозиционным блоком» она никогда не захочет. Для неё это--политическое самоубийство.
Таким образом, создание коалиции в Верховной Раде после новых парламентских выборов--крайне проблематично. Если же она всё-таки и будет создана, то с минимальным перевесом голосов и совсем не факт, что она будет пропрезидентской. У потенциальной оппозиции достаточно большие шансы на установление контроля над будущей Верховной Радой. И, вероятнее всего, возглавит эту оппозицию Юлия Тимошенко--давний враг Петра Порошенко. А это однозначно станет новым этапом постмайданного противостояния президента и премьера за таящие ресурсы Украины и абсолютную власть. При этом необходимо учитывать, что политических сил у Тимошенко будет гораздо больше, чем у Яценюка. За ней, против Порошенко могут пойти все, кто, так или иначе, мечтает о его отставке, включая недобитых олигархов и неонацистские батальоны.
Именно по этой причине нынешняя украинская власть пытается всеми силами законсервировать политическую ситуацию вместе с провальным правительством Яценюка, которое фактически последовательно уничтожает экономику и финансы Украины. Парадокс, но премьер-министр с нулевым рейтингом, приведший страну к новой Руине, оказался неприкасаемым. Ну, чем это не фантастический итог 2015 года? Впрочем, Арсений Петрович уверен, что более профессионального премьера, чем он, Украина ещё не знала. Яценюк постоянно заявляет о том, что ради Украины героически пожертвовал политической карьерой--разменял свой высокий рейтинг на непопулярные реформы и тем самым спас экономику страны. Это--основное содержание непрерывного яценюковского пафоса.
Правда, в этом пафосе непонятны две вещи. Во-первых, какие именно осуществлены реформы, пускай даже и не популярные, а во-вторых, в чём именно заключается спасение Яценюком экономики Украины. Где, собственно говоря, то, ради чего Арсений Петрович так самоотверженно принёс себя в жертву? В чём суть его подвига? В подписании соглашения об ассоциации и зоне свободной торговли? Ну, так не его это заслуга, а Запада. Для этого и Януковича убрали. К тому же, после подписания ЗСТ с ЕС украинский экспорт в Евросоюз рухнул на треть. Странная зона свободной торговли получилась. К тому же, с января Украина, наконец-то, открывает свой рынок европейским товарам. Готов ли украинский производитель достойно встретить своих конкурентов из Европы? Насколько хорош в плане качества и себестоимости украинский товар, чтобы потребители Украины покупали именно его, а не европейские аналоги, которые в январе придут на рынок страны? Вопрос риторический, не так ли? Многие считают, что открытие внутреннего рынка добьёт украинского производителя.
А каким образом правительство Яценюка компенсировало потерю российского рынка, которая с 1 января станет практически стопроцентной? Согласно последним данным Укргосстата, объем экспорта всех товаров в Россию из Украины за девять месяцев 2015 года, сократился до 3,612 миллиардов долларов. За этот же период прошлого года Украина экспортировала в Россию товаров на 8,143 миллиардов--на 66% больше. Моментальный ущерб, который получит экономика Украины от введения российского эмбарго, оценивается в 600 миллионов долларов. Общие потери для Украины будут исчисляться десятками миллиардов долларов США. Замечательный итог года!
Вот и возникает вопрос, для национальных интересов Украины это «зрада» или «перемога»? С точки зрения Яценюка—«перемога». Ведь, если исходить из того, что делает нынешний премьер-министр почти два года, то возникает ощущение, что единственное чего он добивается, это--целиком и полностью уничтожить финансово-экономическую связь между Украиной и Россией. Причём, не считаясь ни с какими потерями для Украины. Любой ценой! Именно поэтому ожидаемое падение ВВП страны--11,5–12%, инфляция--до 50%. Промышленное производство практически не существует, так как уже в первом полугодии украинский промышленный экспорт рухнул ниже экспорта сельскохозяйственного. В 2015 году Украина фактически превратилась в аграрную страну. При этом, как утверждает глава Ассоциации собственников малого и среднего бизнеса, 70% украинской экономики находиться в тени, и этот процент увеличится благодаря новому Налоговому кодексу. Чем не достижение 2015 года?
Блестяще осуществлённая правительством Яценюка в течение нескольких лет ликвидация большей части производства, соответствующим образом отразилась на финансовом состоянии страны. Украина--банкрот, так как не может рассчитаться как со своими частными кредиторами, так и с Россией, которой она должна только по евробондам 3 миллиардов долларов. О банкротстве Украины свидетельствует и то, что без денежных заимствований у МВФ, украинское правительство неспособно уже второй год сформировать бюджет страны. Для этого просто нет средств. Украина не в состоянии заработать даже тот минимум, который, который позволяет ей сводить концы с концами. О развитии речь не идёт вообще.
Как написали газеты Запада, на 2016 год Верховная Рада приняла «нереальный» бюджет с дефицитом в 3,7% ВВП. На фоне катастрофической ситуации в экономике страны выполнить его невозможно, однако это позволит Киеву и дальше не признавать своё фактическое банкротство и хотя бы формально выполнить условие МВФ для предоставления Украине следующего кредитного транша в размере 1,7 миллиарда долларов. А каков общий итог украинских экономических «достижений» 2015 года? Согласно рейтингу самых бедных стран Европы, составленному швейцарским банком, в 2015 году Украина стала самой бедной европейской страной.
Впрочем, Украину давно называют «европейской страной» чисто условно. Ведь её неэффективная и коррумпированная власть, беззаконие, хаос, экономическая отсталость, нищета, многочисленные, никем не контролируемые вооружённые бандформирования и вялотекущий военный конфликт, сопоставимы лишь с самыми недоразвитыми странами Африки.


«Украинцы»--это не народ. Такого народа никогда не было.
Критики заявили, что не надо, мол, обобщать, приписывая мерзости отдельных индивидов «целому народу».
Главная, «мудрая» мысль комментаторов заключается в том, что даже в куче говна можно найти крупицу золота. Значит эта куча, в общем-то, не говно, а практически месторождение золота. При этом мне, как бывшему жителю Украины, стыдно не любить свой народ. Это--железная паралогика, свойственная обиженным украм (из категории «а нас то за что») и российским либералам, для которых любое проявление русофобии как бальзам на душу. Позволю себе пару мыслей относительно всего этого…
В бытность жизни на Украине у меня был лучший друг, по всем критериям украинского национализма он являлся стопроцентным «украинцем» (в отличие, кстати говоря, от прошлых и нынешних вождей украинства). Его предки испокон веков жили на той территории, которую сейчас называют «Украина». Они--кровь и соль этой земли. Поэтому не случайно в паспортах всех его родственников (до бабушек и дедушек), в графе «национальность» стояло «украинец».  Кого, если не таких, записывать в «украинцы»? Но делает ли всё перечисленное его «украинцем»?
Смешной вопрос. Конечно же--нет. ОН НЕ «УКРАИНЕЦ» И «УКРАИНЦЕМ» НИКОГДА НЕ БЫЛ! Почему? Да потому что «украинцы» это не народ. Такого народа никогда не было. Нет его и сейчас. Есть лишь украинствующие, пытающиеся себя выдавать за «украинский народ». Более того, считаю украинство--формой психического расстройства, некой разновидностью бешенства, ведущего к омерзительным преступлениям. Я это утверждаю, потому что мой друг родился и вырос на Западной Украине, а потом долгие годы жил в Донецке и видел, как зарождалось, формировалось и развивалось украинство на протяжении этих 25 лет «нэзалэжности».
При этом я подчёркиваю, что речь идёт не об отдельных индивидах, а о массовом нравственно-психологическом явлении, охватывающем весьма значительное количество индивидов, называющих себя «украинцами». Для тупого, малограмотного «славаукраинца», чьи знания о мире ограничиваются родным селом, «Могилянкой», брошюрками «Свободы» и укрозомбоящиком, мои слова звучат как «маячня». Для него я просто «русификованный» «зраднык», «котрому путинська пропаганда промыла мозок».
Позиция этих чудаков на букву «м» проста и понятна как пять копеек. Я её даже комментировать не буду. Я достаточно много за последние 10 лет написал аналитики относительно психологической сути «украинцев». Кому интересно, её найдут и почитают. В данном случае я хочу объяснить, почему ВСЁ УКРАИНСТВО это--мерзость, и почему мой друг к этой мерзости не имею никакого отношения. Буду предельно краток. Изложу тезисно. За каждым тезисом--объёмный, системный анализ.
1. «Украинцев» как народа, тем более как нации никогда не существовало, не существует и существовать не будет.
2. «Украинцы» это--идентичность. Идентичность это-- представление человека о самом себе, то, что он о себе думает и то, каким он себя считает, иначе говоря – его «Я».
Если «народ» это--социокультурный феномен объективной реальности, основанный на коллективной судьбе, культуре, языке и ментальности, то для идентичности не требуется связь с объективной реальностью. Идентичность по своей сути самодостаточный психологический феномен, зависящий от психологических и умственных особенностей индивида, а так же внешней, информационно-идеологической среды, в которой он находится. Именно поэтому каждый из нас может иметь ЛЮБУЮ идентичность. Причём не одну, а достаточно большое количество. И менять эти идентичности в зависимости от своего желания.
Чтобы не повторяться, просто приведу цитату:
«…любой индивид обладает целым рядом идентичностей, интегрированных в его «Я». Он может одновременно быть каменщиком, мужчиной, являться африканцем, представлять собой натурала, быть «украинцем» и выступать в качестве иеговиста. По большому счету, современный индивид способен приобрести любую идентичность. Даже выдумать ее лично. И периодически их менять. В данном случае количество идентичностей того или иного индивида зависит от количества его потребностей, которые можно удовлетворить путем идентификации с кем то или чем то. Каждая идентичность человека либо психологически компенсирует нечто ему недостающее, то есть дает возможность суррогатного удовлетворения неудовлетворенного желания, либо это желание удовлетворяет.
По своей сути любая идентичность и ее признаки--условны. Точно так же, как условна потребность, их породившая. Люди в одинаковой степени могут осознать себя особой общностью на основе как общего языка или веры, так и на основе общего роста или гастрономических предпочтений. Наиболее важное в любой идентичности--сила психологической привязанности индивида к определяющей и формирующей ее потребности, предстающей в его глазах сверхценностью. Чем актуальнее для человека некая потребность (сверхценность), отделяющая его от тех, для кого она неактуальна, тем сильнее его чувство идентичности, которое эту потребность удовлетворяет.
Сильная психологическая привязанность к своей вере, своей нации (племени, расе), к своей форме государственного правления, своей культуре, своей сексуальной ориентации и пр. в одинаковой мере может создавать идентичности. Поэтому чувство общности, создающее идентичность, например геев и лесбиянок, может быть не менее сильным, чем чувство общности рокеров или украинцев. Все зависит лишь от силы психологической привязанности/зависимости человека к потребности, формирующей/определяющей его идентичность.
Однако необходимо учитывать и то, что если в сознании психически здорового человека все его идентичности (как и любые психические проявления) более менее сбалансированы и уравновешены, то у индивида с больной психикой или находящегося на грани психического расстройства какая либо одна из его идентичностей может стать тотальной. Когда это происходит, доминантная идентичность не просто занимает доминирующие позиции в его сознании, а поглощает личность целиком, становясь паранойяльной сверхценностью и превращая индивида в свой придаток».
Ещё раз повторю, мы имели и имеем дело не с «украинцами» как народом, а «украинцами» как некой разновидностью индивидуально-коллективной идентичности, т.е. с индивидами которые ОБЪЕКТИВНО НЕ ЯВЛЯЮТСЯ «УКРАИНЦАМИ», А ЛИШЬ СУБЪЕКТИВНО СЧИТАЮТ СЕБЯ ТАКОВЫМИ. Причём социальная организация этой идентичности построена по шаблонам секты.  Из всего вышеизложенного вытекает третий пункт…
3. Раз «украинцев» как народа в реальности не существовало и не существует, а украинскую идентичность моему другу секта украинствующих навязать не смогла, он является тем, кем он объективно является--РУССКИМ. Для тех, кто любит детали, поясняю: он принадлежит к южнорусской (малороссийской) ветви русского народа. Со всеми её особенностями. По факту.
4. Индивиды с украинской идентичностью для меня что-то вроде свихнувшихся идиотов из «Белого братства», а их сектантский фанатизм, паранойя, умственный паралич, тупая стадная агрессия, стремление к разрушению и вырождению вызывают у меня сильнейшее отвращение. Для меня это--сумасшедшие, которым технологично организовали «сдвиг по фазе» для того чтобы использовать в качестве пушечного мяса.
5. Не бывает плохих и хороших «украинцев». Точно так же, как не бывает разных сортов дерьма. Тот, кто принял украинскую идентичность, принял идеологию, ценности, цели, мифологемы, образ мышления, поведения и прочие прелести украинства. Поэтому тот, кто считает себя «украинцем» обладает набором стандартных свойств и качеств, присущих секте украинствующих, он в этом стандартен. Он должен соответствовать выбранной идентичности. Поэтому та мерзость, которую мы сейчас наблюдаем в мыслях и действиях «украинцев» это мерзость, в одинаковой мере присуща всем, кто считает себя «украинцем». Психически нормальный человек сознательно идентифицировать себя в качестве «украинца» не будет. «Украинец» это--стыд и позор. Многие до сих пор идентифицируют себя с «украинцами» лишь по привычке, но придёт время, когда им придётся совершить сознательный выбор, со всеми вытекающими из этого для них последствиями.
Да, все «украинцы» разные, в той же мере, в какой разными являются все люди, но ковыряться в этой копошащейся массе украинства в поисках «золотых» крупиц неукраинства и оттенков украинства мне не интересно. А после того, что все эти т.н. «украинцы» совершили с моей страной и моим народом, они все для меня--унылое и единообразное дерьмо. Я понимаю, что мои слова звучат крайне жёстко, радикально и неполиткорректно, но кому-то ведь надо говорить ПРАВДУ. Не так ли?
6. Меня часто спрашивают, когда же всё это закончится на Украине. Отвечаю. Весь этот бред и ужас, который охватил мою малую Родину, закончится лишь тогда, когда будет разгромлена секта украинствующих, психопатизирующая население и уничтожающая всё, до чего она способна дотянуться на т.н. «украинской территории». Пока подавляющая часть населения нынешней Украины не осознает то, кто она и кем на самом деле является, украинский кошмар будет продолжаться.
7. Я целиком и полностью поддерживаю моего друга. Кстати, его фамилия Лукьянченко. Зовут—Тарас. Отчество—Богданович. Его сын столкнулся не с отдельным «плохим» «украинцем», а с проявлением типичной сути носителя украинской идентичности. Он участвовал в шахматном турнире, выиграл партию у «украинского» шахматиста. Когда тот узнал, как юный шахмаьтист относится к нации «украинец» он его обматерил. Это и была вся квинтэссенция так называемых «украинцев». Именно--«так называемых», так как иных «украинцев» не существует. Не зря я использовал этот оборот.
Резюмирую. Не надо в комментариях называть моего друга «украинцем» и «развозить сопли» по поводу неких «неправильных» обобщений относительно «целого народа». Во-первых, к секте украинствующих, и всем её мерзостям, он никакого отношения не имею. Во-вторых, я обобщений относительно «целого народа» не делаю. Этого народа просто не существует в природе. Я лишь описываю секту и присущую её групповой идентичности психопатическую сущность, на основе которой сейчас на Украине происходят социально-политические события, превратившие в руины мой некогда цветущий край.

          8 января


Украина продолжает процесс избавления от иллюзий. Очередная порция очищения от майданной ядовитой накипи произошла во время визита вице-президента США Джозефа Байдена в Киев на этой неделе. Все было вроде, как и прежде-- Байден во главе стола раздает пряники и ЦУ, сверкает сияющей голливудской улыбкой и излучает мегагалактическую звездно-полосатую уверенностью, только вот прежнего эффекта почему-то уже нет…--«брюки превращаются…». (Помните фразу из «Бриллиантовой руки»?). Наркотик Майдана заканчивает свое действие, и наступает тяжелый опохмел.
Как отмечают даже провластные киевские политологи-- «чуда на Днепре не произошло. Инспекция из глобального гороно в проблемную школу закончилась тем, чем она всегда заканчивается. В США прекрасно отдают отчет относительно «реальных успехов» Яценюка и Порошенко, но американцы не менее прекрасно понимают, что их замена сегодня приведет к непредсказуемым последствиям. На сегодняшний момент нет ни одного значимого политического игрока, который бы имел хорошую легитимность, чтобы обеспечить беспроблемный прием власти от обанкротившихся постмайданных политиков. Потому Вашингтону выгоднее тянуть время, играя роль арбитра между украинскими властными группировками, которые постепенно скатываются в войну всех против всех. Вашингтон поддерживает «своих», несмотря на то, что «свои» обосрались по полной и упорно ведут Украину в пропасть.
Если говорить по сути произошедшего, то визит Байдена подвел жирную черту под режимом Порошенко: «Конституционные реформы, которые включают реформу судебной системы и децентрализации, что предполагает использование лучшей европейской практики, не являются отказом от демократических принципов, это не подрывает суверенитет. Важно, чтобы были автономные, независимые штаты, которые решают свои собственные проблемы, которые определяют свою собственную образовательную систему, правительство в рамках объединенной Конституции». То есть хозяин прямым текстом официальному Киеву заявил о том, что Минск-2 выполнять придется. А проблемы индейцев, то есть то, как Порошенко и Ко будут это делать, шерифа волнуют меньше всего.
В принципе--это эпитафия на надгробном памятнике украинской государственности. Через двадцать месяцев после начала гражданской войны, уже унесшей десятки тысяч жизней и под корень уничтожившей экономику и финансы Украины, Джозеф Байден--официальный куратор киевского режима от Вашингтона настоятельно посоветовал подопечным двинуться по пути децентрализации (как это называют в Киеве) много дальше, чем первоначально требовал Юго-Восток. Даже дальше, чем предполагают минские соглашения.
В Вашингтоне не могут не понимать разрушительности предложения, озвученного Байденом, для украинской государственности. И тем не менее он его озвучил. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы представить себе, как далеко будут посылать центральную власть правящие в Днепропетровске бандиты Коломойского или контролирующие Закарпатье контрабандисты Балоги, если рекомендации вашингтонского гостя будут претворены в жизнь. Центральное правительство в Киеве моментально станет фикцией, а его власть не будет распространяться дальше стен собственных офисов.
Более того. Весьма вероятно, что Вашингтон устроит самый радикальный сценарий. «Два года, прошедшие с момента начала распада Украины, показывают, что прежней Украины нет, и уже никогда не будет. Нынешняя стадия распада--только промежуточная. Следующая--распад на три-четыре части (Новороссия в составе 5;8 областей юго-востока, Центр (ядро-- Киев-Чернигов), Юг (ядро--Днепропетровск, Одесса) и Запад (Львов--Ивано-Франковск) в лучшем случае. На этом государство Украина прекратит свое официальное существование. После этого события войдут в третью стадию, в которой они имеют только два принципиальных варианта развития событий» То есть Штаты видят, что процесс распада Украины остановить уже нельзя. Даже изменением Устава МВФ, позволяющим продолжать кредитовать государство, допустившее дефолт по суверенным обязательствам. Но раз процесс нельзя остановить, его надо возглавить. И если создать полноценное нацистское кровавое государство не получилось, значит, надо максимально погрузить территорию в хаос, создать большое неспокойное пространство между Россией и Европой, чтобы отвлечь значительную часть ресурсов этих геополитических субъектов на украинскую проблематику. И это логично--Украина находится в таком финансово-экономическом состоянии, что больше не может содержать затратно-паразитический центр страны.
Об этом я уже писал, необходима федерализация—по Байдену или без Байдена, но США признали свое поражение на Украине и Украина должна быть федерацией, со всеми вытекающими отсюда следствиями — формированием бюджета, его распределением, национальной и культурно-языковой политикой и так далее. Федерализация Украины позволяла управлять страной именно тем регионам, которые наполняют бюджет (Юго-Востоку и Востоку), а не тем, кто является дотируемыми субъектами федерации (западным областям страны). Соответственно, и определять внешнеполитический курс страны»
То, что Украину «кинули» не только в политическом смысле, но и в финансовом, есть показатель того, что   МВФ отложил предоставление очередного транша займа Украине. Напомню, что, согласно упомянутой программе внешнего финансирования, Украина в 2015 году должна была получить 10 миллиардов долларов. Реально она пока получила два транша на сумму 6,7 миллиардов долларов. В-третьих, 7 декабря появилась новость из Всемирного банка, который еще осенью обещал предоставить Киеву кредит или гарантию по кредиту для закупки природного газа из России и его закачки в газовые хранилища Украины. Ожидалось, что помощь МБРР составит 500 миллионов долларов. Однако новость оказалась для украинских властей шоковой: МБРР не готов предоставить гарантию. Причины примерно те же: незавершенность налоговой реформы, недоработки в проекте бюджета.
В-четвертых, шоковый эффект произвело ноябрьское заявление Брюсселя. С 1 января Москва вводит особый режим торговли с Украиной, который ограничит доступ товаров с территории Украины на территорию Российской Федерации. Украинские власти почему-то надеялись, что ЕС хотя бы частично компенсирует им неизбежные потери. Ущерб может составить несколько миллиардов долларов в годовом исчислении, Киев запросил компенсацию в 600 миллионов долларов. Однако и тут Украина ничего не получит. То, что Запад проделал с Украиной, на языке, ставшем общеупотребительным, обозначается просто: Украину кинули. Украинским экспертам не надо по данному поводу ни удивляться, ни негодовать. Таков этот способ существования, в силу которого западная цивилизация является тем, что она есть.
Таким образом, Вашингтон и Брюссель перешли к плану «Б»--Украина как федерация. Байден одним предложением поломал выстраиваемую нынешней властью схему единой, соборной, унитарной Украины. И теперь П. Порошенко и Ко придется мириться с такой постановкой вопроса. Следует поблагодарить товарища Д. Байдена за то, что он попытался донести до представителей украинской власти совершенно очевидную истину: либо Украина станет федерацией, либо Украины не будет совсем.
Правильно оценили сигналы Байдена властям Украины и ведущие западные СМИ: американская администрация не хочет беспорядка в виде новых выборов на Украине. Ей нужно, чтобы действующий парламент принял законы, позволяющие проводить выборы в удерживаемых пророссийскими повстанцами регионах. В действительности Байден хотел убедить украинских лидеров в необходимости придерживаться минских компромиссов с президентом Владимиром Путиным, положить конец вооруженному конфликту и воссоединить восток Украины с остальной страной--даже на выгодных для России условиях. Так4 считают в США.
На словах, конечно, все это красиво, но, с учетом реальной политической практики руин, все всё поняли--хозяин умывает руки. Соответственно, наступает период войны всех против всех--у кого больше ресурсов и реальных рычагов власти, тот будет брать определенную территорию под контроль. Выстраивать свою вертикаль власти, экономики, финансов, силовую составляющую. Но все это довольно быстро, буквально в течение двух-трех месяцев закончится, поскольку есть такая вещь, как инфраструктура, как экспорт-импорт, пенсии, зарплаты, валюта и другие макро и не очень макроэкономические реалии. И ни один регион украины не сможет создать самодостаточные и замкнутые государственно-политические и финансово-экономические циклы в условиях коллапса всей системы. Соответственно, они вынуждены будут объединяться в макрорегионы и обращаться за помощью к внешним игрокам. И вот тут уже ничто не помешает русским, полякам, венграм, румынам, словакам и возможно, даже белорусам объединиться и подобрать нуждающиеся в помощи регионы бывшей Украины.
С учетом описанного выше контекста, любое провоцирование официальным Киевом военного конфликта с Донбассом будет исключительно операцией по отвлечению внимания и перекладыванию ответственности за гарантированный распад Украины в этом случае на Москву, Донецк и Луганск. Только вот толку от этого будет мало, так как сразу после выхода вооруженных сил ЛНР и ДНР на границы Луганской и Донецкой областей к ним присоединится Харьков, после чего временный распад Украины, а потом сборка государственности на ее обломках на новых вышеописанных принципах становится исключительно делом времени. Пришло время рисовать новые карты Европы, в которых не будет государства Украина.





Хаим и Давид два друга, которые встречались каждый день на скамейке в парке, чтобы накормить птиц, расслабиться и поговорить о высоких материях.
Но однажды Хаим не пришёл к скамейке.
Давид не придал этому большого значения, так как был убежден, что это всего лишь легкая простуда. Но когда и через неделю, Хаим  не появился, Дэвид начал беспокоиться. Но так как они были только соседями по скамейке и ничего более, Давид не знал, где находится Хаим и как можно его найти.
Прошел месяц, и Дэвид продолжал приходить к скамейке каждый день, хотя был уверен что Хаим не вернётся.
Но в один прекрасный день, представляете, появился в парке Хаим, как будто ничего не произошло!
Дэвид был очень растроган, что увидел его, но также ему было интересно узнать, что случилось.
 "Тысяча чертей! Где ты был? Я думал, что..."
 "Я был в тюрьме ..." сказал с улыбкой Хаим.
 "В тюрьме?!" Дэвид удивился. "Как, черт возьми, ты попал в тюрьму ??"
 "Ну, ты же знаешь, блондинку официантку в кафе, куда я захожу иногда?"- спросил Хаим.
 "Знаю. Но какое это имеет отношение?.."- ответил вопросом на вопрос Дэвид.
 "В один из дней", продолжал Хаим ", она подала на меня жалобу об изнасиловании, и я, в возрасте 89 лет, принял это как комплимент, и  был так горд, что в ходе судебного разбирательства на суде присяжных, признался"
 "Ну ..." Давид был заинтригован.
 "Судья дал мне 30 дней за дачу ложных показаний ..."
 


Конфликт вокруг «незалежной» в ближайшие годы станет ключевым в геополитике. По крайней мере в ближайшие два года конфликт вокруг Украины будет играть центральную роль в отношениях США-ЕС-Россия. Но главным его бенефициаром, возможно, станет Китай. Таков вывод доклада «Соединенные Штаты и Россия после Украины». Доклад состоит из трех сценариев, написанных разными аналитиками в стиле альтернативной истории. Все они представляют собой описания якобы уже случившегося на Украине и вокруг нее в период с 2016 по 2018 год включительно, а также российско-американские отношения в связи с этими событиями. Сценарии интересны тем, что в них указаны точки, представляющие особый интерес для США.
 Вот как выглядят их основные тезисы: Первый сценарий — «Функциональные взаимоотношения» —рассматривает возможность повышения уровня отношений США и России. По мнению автора, когда ситуация в Сирии окончательно зайдет в тупик, США и РФ возьмутся за поиск реального дипломатического решения ближневосточных проблем. Однако для нормализации отношений потребуется, чтобы ситуация на Украине приобрела положительную динамику. Автор считает, это возможно: раскол между президентом Петром Порошенко и премьером Арсением Яценюком приведет к краху правящую коалицию, а новое украинское правительство займет примирительную позицию по отношению к Донбассу. В результате градус антироссийских настроений понизится. Благодаря этому санкции ЕС в отношении финансового сектора и энергетики РФ почти полностью будут сняты уже в 2016 году.
США вынуждены будут зеркально повторять решения ЕС в отношении санкций, а по политической линии к концу 2016 года возобновится работа совета Россия-НАТО. Кроме того, Соединенные Штаты и Россия начнут переговоры о военном присутствии в регионах Прибалтики и Черного моря, и о тяжелых вооружениях НАТО в Восточной и Центральной Европе. В итоге, будет достигнут новый уровень региональной стабильности.
«Оранжевой революции» в России не будет, но для возобновления легитимности Кремль должен будет предпринять «скромные реформы» для совершенствования управления.
Второй сценарий —«Расколотый альянс» — предусматривает возможность раскола среди европейских союзников США по вопросу отношения к России. Как считает его автор, военный конфликт в Донбассе продолжает «замерзать», а нейтральная Украина удовлетворит большинство стран ЕС. В начале 2017 года канцлер ФРГ Ангела Меркель будет готовиться к выборам. Поэтому тон Берлина в адрес Москвы смягчится. Примеру Германии последуют другие ключевые страны ЕС. НАТО также столкнется с внутренними противоречиями, которые блокируют попытки сформулировать четкий план действий по отношению к России, и к середине 2016 года европейцы придут к частичному снятию санкций.
Это заставит американских политиков задаться вопросом: может ли Америка рисковать коммерческими связями с Европой или поставить под угрозу формирующееся Трансатлантическое партнерство? В итоге молчаливое согласие США на отказ Европы от санкций подорвет американские усилия по поддержанию широкого коалиционного давления на Кремль. Новая президентская администрация США в 2017 году будет вынуждена сосредоточиться либо на Москве, либо на Пекине. Состояние военного бюджета не позволит США одновременно работать против двух противников —КНР и России, —поэтому будет выбрана сложная стратегия нажима и взаимодействия.
Наконец, третий сценарий--«Непреходящее противостояние»--рассматривает ухудшение отношений, ведущее к долгосрочной конфронтации США и России. Кремль в 2016 году продолжит поддержание плановых военных расходов, считает его автор. В итоге Москва сохранит значительные возможности проецирования силы. Между тем, без углубления конфликта на Украине ни уходящая администрация Обамы, ни новая президентская администрация 2017 года не сможет оправдать ужесточение санкций США против России. Антироссийские санкции ЕС в 2016 году также будут продлены. В связи с конфликтом на Украине европейские государства будут убеждены, что они должны держаться своего союзника--США. НАТО вновь станет доминирующим инструментом коллективной безопасности. В период кризиса на Украине и ухудшения отношений России с Западом, Москва обратится к Пекину за политическим, экономическим и стратегическим партнерством. Но Китай из-за своих торговых отношений с США и Европой по-прежнему будет опасаться открыто вставать на сторону России. Пекин использует развитие евразийских институтов для признания и одобрения новой китайской региональной и глобальной руководящей роли. В итоге ни одна из сторон в геополитическом споре за Украину не реализует свои амбициозные проекты региональной экономической интеграции, разработанные в предыдущее десятилетие, а Китай станет главным победителем в конфликте на Украине и выгодополучателем от ухудшения отношений между Россией и Западом.
По всем трем сценариям выходит, что США сейчас важно консолидировать свое приобретение Украины, и зафиксировать полученные преимущества в глобальной геополитической конструкции. При этом американцы не намерены выигрывать с Россией, но одновременно проиграть с Китаем. Что стоит за прогнозами, какие их пункты выглядят наиболее правдоподобно?
Аналитики пишут подобные сценарии, чтобы смоделировать ситуацию и четко определить, где интересы США в наибольшей степени защищены и реализуемы. Кризис на Украине, с точки зрения Вашингтона, является доминирующим для европейской структуры безопасности. И с этим трудно спорить. Другое дело, что рассуждения американцев о расколе по линии Порошенко-Яценюк нельзя воспринимать буквально. Вряд ли можно всерьез говорить, что украинские элиты контролируют ситуацию в стране. На деле, сегодня в Вашингтоне всерьез обсуждается концепция федерализации Украины. Предложения Москвы на этот счет Киев отверг, но сейчас идею федерализации «заводят» через Запад. И она вполне благосклонно воспринимается в среде украинских интеллектуалов. В этой ситуации американские аналитики о конфликте Порошенко-Яценюк сигнализирует, что продвижение по пути федерализации, возможно, пойдет именно по такому сценарию. Сами США процесс федерализации Украины могут называть по-разному. Например, речь может идти об автономизации отдельных районов Донецкой и Луганской областей. Или о предоставлении им особого статуса. Но фактически-- о федерализации Украины. Причем, не только ее восточных, но и западных областей. На Западной Украине местные элиты тоже хотят играть большую роль, и их разрыв с центром увеличивается.
Федеральная Украина, по мнению Вашингтона, станет важнейшим элементом новой системы безопасности в Европе. И вокруг нее будет строиться компромисс с Россией. Да, для американцев НАТО остается ключевым институтом, на который они будут опираться в ЕС. Но сам альянс к роли центрального элемента европейской безопасности явно не готов. Скорее всего, НАТО останется все-таки элементом коллективной обороны ЕС. И только. Замораживание конфликта в Донбассе и федерализация Украины--это первый и наиболее вероятный, с точки зрения США, сценарий.
В теории возможен и другой сценарий--попытка решить конфликт в Донбассе военным путем. Однако у Киева для этого нет сил, а Запад прямого военного вмешательства будет избегать. Впрочем, как и Россия. Как пишет один из специалистов, что «ни одна из сторон в геополитическом споре за Украину не реализует свои амбициозные проекты региональной экономической интеграции, разработанные в предыдущее десятилетие». Это действительно так. Что Евразийский проект, что проект «Большой Европы» выглядят сейчас достаточно иллюзорными. Столкновение вокруг Украины как раз показывает серьезное расхождение интересов, которое не позволяет реализовать прежние интеграционные замыслы. Для этого нужны новые договоренности.
Раскол между ЕС и США из-за разногласий по отношению к России, о котором говорится во втором сценарии, возможен?  Пока, на мой взгляд, идентичность Европы немыслима без США. А значит--раскол невозможен. Тем более, нынешние проблемы, с которыми столкнулся ЕС--наплыв беженцев и угроза терактов--еще долго не позволят европейцам играть самостоятельные роли. В этом смысле Трансатлантическое торговое и инвестиционное партнерство является не только коммерческим проектом Вашингтона, но геополитическим и цивилизационным. Думаю, американцы Европу все-таки додавят. Тем более, мы не видим в ЕС сил, способных противостоять США.
 Вы заметили, что в двух сценариях из трех говорится, что в 2016 году Европа снимет антироссийские санкции, а вслед смягчат позицию и США. Я не верю в скорое снятие санкций. Еще до украинского кризиса США заявляли, что санкции--традиционный инструмент давления на Россию, и пытались возродить его в виде «закона Магнитского». А сейчас все встало на свои места: конфликт вокруг Украины позволил США использовать этот инструмент сдерживания РФ в полной мере. И, надо думать, это надолго: достаточно вспомнить пресловутую поправку Джексона-Вэника, которую приняли в 1974 как ответ на ограничение эмиграции из СССР граждан еврейской национальности. Отменили только в 2012. США, я считаю, могут отменить санкции только в ходе серьезного размена. Например, если Россия откажется от претензий на серьезную роль на международной арене. Для России, понятно, такой размен неприемлем.
Ещё один интересный вопрос. Почему американцы считают, что Китай является главным бенефициаром украинского конфликта? В условиях противостояния Россия-Запад Китай получает возможность продвигать собственные геополитические проекты. Например, Новый Шелковый путь. Кроме того, Пекин, находясь в тени, будет наращивать активность в Центральной Азии и Европе. Свои выгоды китайцы, скорее всего, получат в Северной Африке и на Ближнем Востоке. В итоге Пекин не только нарастит геополитический вес, но и станет посредником в закулисных переговорах между Западом и Россией. Это дает китайцам серьезные преференции.
Если проецировать ситуацию, которую имеем сегодня, Россия в три ближайших года попытается добиться преимущества в аккумулировании силы. Под этим я понимаю и модернизацию вооружений, и возможное появление нового оружия, которое поможет РФ достичь паритета с США. Плюс, Москва будет пытаться найти с Вашингтоном тактический компромисс, чтобы затем перейти к более стабильной модели, в основе которой останется баланс сил. Другой вариант--будет обострение либо на Ближнем Востоке, либо в Донбассе. Но здесь уже нужно смотреть, кто окажется во главе новой американской администрации, какие силы будут поддерживать нового президента США, и будут ли они согласны на новое переформатирование отношений с Россией.





Дорогие мои украинцы, позвольте мне немного подпортить ваше восторженное самолюбование некоторыми самоочевидными истинами о вашем прискорбном положении. Может быть, вы ещё не поняли, бодро размовляя на мове в перерывах между убийствами донецких детей и стариков, а может быть, в глубине душонки и сами понимаете уже: впереди-то, ребятки, смерть! Причем для большинства из вас--не лёгкая смерть от пули, а долгая, мучительная, в корчах и миазмах, смерть в рамках ЭКОНОМИЧЕСКОГО ГЕНОЦИДА.
Самоочевидная истина: для того, чтобы убить человека, не обязательно протыкать его металлическим предметом. Вторая самоочевидная истина: человек не может выжить без источников существования. Понимаете? Ну, так жизнь устроена, и отнюдь не «клятыми москалями», что не может человек выжить, питаясь самим собой. Вы это осознаёте или нет?
Для того, чтобы выжить, нужна работа, ну, или--чтобы на вас работали. Или так или так, третьего-то не дано, дорогие мои! То есть нужно иметь какое-то место в разделении труда на Земле, которое и является для человека источником существования. А у вас такого места--ПРОСТО НЕТ!!! Я не знаю, каким нужно быть тупым, чтобы этого ещё не понять--но у вас нет никакого места в разделении труда, ни международного, ни местного. Старые рынки сбыта вы сами от себя отсекли, а на новые-то вас не пустят, потому что там ДАВНО ВСЁ ПОДЕЛЕНО!
Ну, посмотрите вы в свою национальную статистику: упал экспорт не только в Россию и страны ЕврАЗЭС. Упал почти наполовину ваш экспорт в Европу, несмотря на все зоны свободной торговли. Это не случайность и не временные трудности. Справочно: «За январь—июль 2015 года экспорт украинских товаров после отмены пошлин в Евросоюз сократился на 34,8%. Это катастрофа. Вырос экспорт только по трем позициям--это орехи — 25%, изделия из соломы – 21%, видимо, это и будет наше будущее в Европе, и экспорт ваты. У вас любят говорить о ватниках, но вы нарастили экспорт ваты в Евросоюз аж на 10%. По всему остальному уменьшили экспорт».
Во второй половине 2015 года обвал усилился, показатели ещё более разительны...Я вообще удивляюсь, как многие из вас умудрились дожить до совершеннолетия (а некоторые и до седых волос)--и не понять при этом, что экономическое положение человека зависит не от его желаний, а от его возможностей. Не тот живет во дворце, кто хочет там жить, а тот, кто может себе это позволить. Не тот ездит на «мерседесе», кто хочет на нём ездить, а тот, кто может себе это позволить… Чего тут непонятного?! Казалось бы, и дети понимают, что качество нашей жизни диктуется возможностями, а не желаниями…
Но вы являете собой целый народ, с вузами и академией наук--который вбил себе в голову, будто «хотелки» превращаются в реальность методом скакания и завывания. Вы-- «совки». Вы думаете, что при слиянии с богатым соседом будете богатеть, как афганцы или монголы при слиянии с СССР… На самом деле рынок и капитализм построены так, что при слиянии с богатым соседом--он решает всё, а потому заберёт у вас последнее. Справочно: удешевление нефти обвалило цены на украинский металл в мире вдвое, стоимость украинского зерна снизилась на 40%, и это еще не предел: процесс только начат! Самоочевидность: украинские товары Европе не нужны!!! Украинский бизнес никак не может прорваться на европейский рынок, и главная причина этого--никто и не собирался туда пускать.
Результаты торговли Украины с ЕС за «год свободы» четко показали, что ЕС рассматривает Украину исключительно как поставщика дешевого сырья--зерна, чугуна, железной руды. Что же касается готовых промышленных товаров, то ЕС сам хочет их продавать в Украине--это и есть главная цель ассоциации с ЕС. Последние покупатели украинских поделок--это арабские страны и Китай. Надолго ли? Чтобы выйти на мировой рынок-- нужны качество продукта и геополитическая сила, стоящая за его производителем. Товар должен привлекать-- и одновременно должен быть навязан, потому что на современном рынке даже привлекательных товаров слишком много. Но вашим-то товарам, какой не возьми--привлекательность не грозит, а силы у вас-- ноль! Вы не Россия, чтобы на чём-то силой настоять, и не Япония, чтобы взять ювелирной тонкостью работы. Парадокс в том, что при всей топорности вашего производства--у вас нет геополитического топора, способного не соблазном, так хоть страхом заставить конкурентов сохранить вам жизнь…
Я уже не знаю, какой морзянкой мне, стучать в ваши бритоголовые макушки, чтобы объяснить простейшее: нет ренты --нужна работа. Нет работы--нет хлеба. Нет хлеба--нет жизни. И всё. На какой язык не переводи--хоть на вашу мову, хоть на суахили...А тот, кто не обязателен на мировом рынке--тот и не живет. Если его можно выбросить с рынка--его обязательно выбросят. Вас, впрочем, и выбрасывать не нужно, вы там и не были никогда… Достаточно просто не пускать!
Вы могли бы выжить дедовским способом, то есть производя что-то для себя (раз мировому рынку вы все неинтересны) и меняясь друг с другом. Но этого вам не даст сделать ваш любимый МВФ и прочие кураторы, которые дожмут вас до полной открытости и свободы рынков! В итоге--попомните мои слова--вас на мировой рынок не пустят, а между собой мучиться не дадут! В этих словах нет никакой украинофобии, в них только здравый смысл и житейская опытность…Ваше упорное желание быть не тем, кем вы являетесь--приведет к тому, что вас не будет. Никаких других последствий для коровы, возжелавшей стать волком, или лягушки, мечтавшей стать быком--не существует в природе. Или ты живи тем, кем родился, и кушай с той базы, которую предки оставили. Или умри.
Потому что совершенно безумно сжечь собственный дом в надежде, что «теперь то уж» точно вселюсь в дом богатого соседа и стану делить с ним его лукулловы трапезы! Капитализм всегда был и будет игрой в гусарскую рулетку. Не только омерзительный периферийный, который вы строите, и который превращает нации в «пасущийся шашлык» для самозванных чабанов. Но и центровой--тоже. Может быть, кому-то повезёт, и он найдёт себе заработок. А может быть, и нет… И никаких гарантий тут никто дать не в состоянии, как повезет--так и повезёт.
Это недостойная человека, обладающего разумом и науками, суицидальная игра в успех и «неудачников», слепая лотерея. Всякого может в любой момент не стать, причем по причинам, совершенно от него не зависящим. Только очень глупые люди соглашаются увековечить такой порядок, распространив «гусарскую рулетку» на детей и внуков своих…Но в случае с Украиной барабан используемого для игры револьвера заряжен под завязку! Сколько его не крути--игрок всё равно наткнётся на боевой патрон… Потому что--опять прописная, самоочевидная истина--нельзя выжить, если тебе негде заработать, неоткуда получить средства к существованию! А то, что работы на Украине не будет никакой--ни в одном из секторов экономики--тоже самоочевидно. Ибо немыслимо потеснить японцев на рынке видеотехники, немцев на рынке машиностроения, американцев и швейцарцев на рынке банковских услуг…
Ваши верфи станут конкурировать с английскими и норвежскими корабелами? Враньё: у тех социальное государство, которое обеспечит их заказами по-любому, а у вас МВФ и внешнее управление, которое научит вас чужую Родину любить…Вы кого собираетесь своими яблоками и грушами соблазнять? Греков? Итальянцев?! Да ваш климат для них--всё равно что приполярная зона, какие там груши и сливы, им своих девать некуда, а они--члены ЕС, и, следовательно, их уважат вперёд чужаков…Вы провели дебильные реформы, которые закрыли для вас рынки сбыта на Востоке, не открыв никакой альтернативы на Западе, и при этом--запретили вам всякий протекционизм, защиту хотя бы внутреннего рынка! Это всё равно, что висеть над бездной на трёх верёвках, и все их разом обрезать!
На мировом рынке вам просто НЕЧЕГО ДЕЛАТЬ, и если это радует ваших многочисленных тунеядцев, которые и не хотят ничего делать--то вспомните, что это роковым образом скажется на средствах к существованию. Вы добились собственной абсолютной ненужности в любом месте планеты--и при этом умудрились утратить даже средства закрытости, способные защитить ненужных хотя бы на их собственном земельном участке…Что вас ждёт? Говорю без всякого злорадства, только с опорой на факты. Вас ждёт катастрофическое, оползневое угасание--без работы в городах, без занятости на селе. Объективность этого угасания-- отражена во ВСЕХ историях всех стран, когда-либо связывавшихся с программами МВФ.
Но вы не Аргентина, не Гана, не Руанда и не Мексика, к которым США не испытывали хотя бы чувства личной неприязни. Вы--славянский православный народ, уничтожение которого есть для Запада дело доблести, подвига и геройства. И если Мексика чуть было не померла по объективным причинам (ибо МВФ просто вскрыл ей вены и стал сдаивать кровь без ограничений)-- то вам придётся куда хуже мексиканцев. Вас будут грабить экономически, низводя всё ниже и ниже в нищету, но при этом будут убивать и идеологически, как приговорённый к смерти этнос. Конечно, в новом, 2016 году, когда вас скрутит корчами и гримасами затяжной мучительной агонии--кто-то станет вас жалеть. А я--извините, нет. В русской классике есть и такая фраза, как раз про ваш случай: «Вот злонравия достойные плоды!»








Украинский политолог Михаил Павлив полагает, что Америка сосредоточила внимание на Польше и готовит из нее новую Речь Посполиту, подконтрольную Вашингтону. По его мнению, Польша давно и всерьез попала в сферу влияния США, а «сейчас в Варшаве зреет старый добрый пузырь русо-германофобии, густо замешанный на вековой крови». «Ведущие аналитики Госдепа давно работают над новой американской стратегией в Восточной Европе где ключевым игроком будет именно проамериканская Польша. Русо- и германофоб Дуда, приведенный на пост президента именно за американские деньги, как нельзя лучше готов послужить этим американским целям в регионе»,--считает эксперт. Политолог подчеркнул, что на ускорение формирования нового центра силы в лице Варшавы американцев толкает понимание того факта, что «в течение ближайшего десятилетия Европейский союз прекратит свое существование, по крайней мере в нынешней форме федерации». «В приданное полякам достанется Прибалтика, а также Украина и, как надеются в Вашингтоне, Белоруссия. В общем, новая Rzecz Рospolita». По словам эксперта, Украине такие перспективы не предвещают ничего хорошего. «Роль аграрного сырьевого придатка и источника дешевой рабочей силы явно не то, к чему стоит нам стремиться. Нам нужно просто осознать, что Варшава вовсе нам не друг, а старый, коварный враг»,--резюмирует украинский политолог. Как ранее сообщалось, президент Польши Анджей Дуда отменил постановление своего предшественника Бронислава Коморовского о назначении новым послом в Киеве Марцина Войцеховского, а также отменил отзыв с должности действующего польского посла Генрика Литвина, лояльного Госдепу.






Новогодние события в Кельне--это шок не только немцев и европейцев вообще, но и для многих людей. Но согласитесь--на фоне ужасов войны в Донбассе они не слишком впечатляют. И человек, для которого главное--это мир и благополучие, как Донбасса так и всего мира, может посмотреть на них только диалектически. Да с одной стороны--это конечно гадко, мерзко--русский язык богат и более экспрессивными выражениями. Но c с другой стороны надо ли сочувствовать немецким объектам домогательств больше, нежели сочувствовали немцы жертвам украинской армии и карательных батальонов. По-моему, сочувствовали они--по крайней мере, их ведущие СМИ--лишь жертвам «российских наемников и пророссийских боевиков». Не лучше ли порадоваться смене приоритетов немецкой прессы?
«Я лет 10 слежу за DW, а такое первый раз вижу. «Немецкая волна» вместо того, чтобы рассказывать, какой ужасный Путин, и как невыносимо жить в России, уже второй день пишет только про Кельн. Причем, все материалы имеют сенсационно-взрывоопасный характер»,--так, примерно, пишет  блогер по имени Фриц.--Разве не лучше для нас эти сенсации, чем те, что были на первых полосах два с лишним года назад, когда тамошние СМИ взахлеб писали: «В борьбе за Украину сошлись российский президент и немецкая фрау канцлер… Президент Янукович вновь показал свое истинное лицо: он послал своих наемников на площадь Независимости… Янукович продолжает трусливо цепляться за Россию, ведет себя как марионетка Путина… Первый раунд остался за Путиным, но Меркель и европейцы готовят себе нового сильного бойца-- профессионального боксера Виталия Кличко…».
 Тогда же родилась и громкая новость о том, что президент Йоахим Гаук отказался приехать на Олимпиаду в Сочи без публичного объяснения причин. И почти все  СМИ, как под диктовку, написали, что «это решение следует интерпретировать как критику нарушений прав человека и протест против репрессий оппозиции в России. В преддверии зимней Олимпиады, которая прошла в Сочи в феврале 2014 года, многие спортсмены протестуют против принятого в России в июне закона о запрете пропаганды гомосексуализма среди несовершеннолетних». Именно такие настроения германской элиты, которые успешно впудривались в мозги общества и внесли огромный вклад в развязывание войны на востоке Украины и сделали возможными военные преступления Киева. Неслучайно и пресловутая «АТО» началась как раз через три недели после того, как был подписан политический блок соглашения об ассоциации, а переход войны на новую стадию-- без всякого разбора в методах ее ведения--последовал через несколько дней после того, как этот договор был уже подписан целиком. Ведь соглашение об ассоциации означает, что Европа признает Украину демократическим государством с верховенством права и правами человека и такое признание означает, что все сомнительные обстоятельства должны трактоваться в пользу этого государства. Следовательно, не может оно совершать военных преступлений, в крайнем случае, могут быть «эксцессы отдельных исполнителей спровоцированные «пророссийскими боевиками», но такие мелочи даже вряд ли достойны упоминания серьезных СМИ.
И между нынешними событиями и делами двухлетней давности можно даже усмотреть причинно-следственную связь. Ведь произошло бы подобное, если бы Германия не приняла миллион мигрантов, в основном, из Сирии? Вряд ли. Но принимала она их не из одних чисто гуманитарных чувств. Ведь когда речь идет о Донбассе, то эти чувства почти улетучиваются. Нет, беженцы-то ведь были не просто беженцами, а бежали от «кровавого режима Асада», которого поддерживает Путин. Значит, логика европейской борьбы с Россией, то есть логика абсолютной поддержки евромайдана и последующих действий посаженной ими власти в Киеве, просто требовала их принять. А если кто возражает--то может, это потому что он Putinversteher, то есть «понимающий Путина» (вошедшее слово в немецкий язык в то же время, что и слово «евромайдан»).  А вот случись кельнский Новый год 25 месяцев назад, занимали бы так немецкие масс-медиа проблемы российских гомосексуалистов, украинских оппозиционеров и соглашения об ассоциации Украина-ЕС? Ответ ясен. Одна проблема вытеснилась бы появлением другой, более насущной. Этот механизм хорошо описан в старом еврейском анекдоте и сводится к формуле: пустить в дом козла, а затем его вывести. Но поскольку до второй части этой формулы Германии очень далеко, то появление более насущных проблем скорректирует приоритеты.
Берлина, и Украины это, конечно, коснется. О том, как происходит это вытеснение, хорошо видно по истории с французским «Национальным фронтом». Сейчас эту партию порой едва ли не пророссийской называют, а ведь летом 2000 ее основатель Жан-Мари Ле Пен чуть ли не в десны целовался с Олегом Тягнибоком и Андреем Парубием, когда приезжал поддержать последнего на довыборах по 115-му округу Верховной Рады во Львове и вообще установить межпартийные связи. Кстати, партия Тягнибока и Парубия  еще не именовалась тогда «Свободой» и флаг у нее был другой. Она называлась Социал-национальной партией Украины и эмблемой ее была та же разновидность свастики, что и на флаге батальона «Азов». Жаль, нет в сети видео этого визита, но, думаю, легко представить себе эмоции Ле Пена, вспомнив, как на открытии берлинской олимпиады 1936 года французская команда, чеканя шаг, зиговала германскому фюреру. И русофобия Тягнибока и Парубия никак не могла Ле Пена смущать. Ведь вообще едва ли не все европейские политики--несмотря на периодические фразы о партнерстве--на деле ведут себя так, словно ликвидация российской субъектности--это их внешнеполитическая задача №1 или №2. И любые слова об их любви к России надо воспринимать как признание в любви к российским ресурсам, которые во имя «общечеловеческих ценностей и мирового сообщества» должны бы доставаться Европе бесплатно.
Но за полтора десятилетия со времен визита Ле Пена в Киев и Львов много грязной воды утекло в Сене. Так, уже через год с небольшим, в Париже состоялся исторический матч Франция--Алжир. Один из его участников, чемпион мира и Европы Робер Пирес, признавал, что никогда в жизни не играл в столь враждебной атмосфере. Также никогда во французской истории так громко не освистывали «Марсельезу», ибо весь «Стад де Франс» был заполнен французскими гражданами арабского и берберского происхождения, всем видом показавшими: кто сегодня стал хозяином стадиона, завтра станет хозяином улицы. Именно на впечатлениях от этого матча был построен раздел «интеграция» предвыборной программы Жака Ширака, который победил в следующем году впервые вошедшего в финал президентских выборов Ле Пена. Но благие намерения и Ширака, и обоих его преемников, разбивались о реальность в лице то погромов осени 2005-го, то гибели карикатуристов «Шарли», а «Национальный фронт» с тех времен корректировал приоритеты, ибо иные проблемы стали более важными, чем единение европейских правых с участием украинских нацистов. Межпартийные контакты «НФ» и «Свободы» хотя и длились еще долго, не достигали такого уровня, как в 2000, пока, наконец, Ле Пен-дочь не прервала их, не покинула Альянс европейских националистов и не стала восприниматься как едва ли не пророссийский политик. Эти финальные этапы эволюции недаром хронологически совпали с «арабской весной», когда поддержанные Европой--но не Москвой революции--стали предпосылкой для новых волн мигрнатов.
 Ничего пророссийского у Ле Пен, конечно, нет. Есть лишь голый прагматизм--такой же, как был у Черчилля, когда заклятый антикоммунист во второй мировой в войне поддержал коммунистическую Россию против общего врага. Конечно, и у «НФ» эволюция заняла достаточно долго времени, и партия это невластная, но на силы, правящие в Европе и, в частности, Германии, кельнская ночь также неизбежно повлияет. Хотя бы в том, что они вынуждены будут сосредоточиться на внутренних проблемах своей страны, а не на экспансии Евросоюза и противодействии России. В любом случае, «русский мир» получает больше свободы маневра, когда Германия сосредоточится на себе. А там, глядишь, и «понимающие Россию» политики предложат нечто поинтересней, чем односторонний жест в виде передачи границы ДНР-ЛНР с Россией под контроль Украине, о котором не так давно разглагольствовал немецкий уполномоченный по делам ОБСЕ и отношениям со странами СНГ.



14 января


Официальный визит представителя России в Трехсторонней контактной группе по Донбассу Бориса Грызлова в Киев (он твсё-таки был в действительности. Я сомневался). вызвал целую бурю в украинской политической тусовке. Представитель президента России повстречался с бывшим президентом Украины Кучмой и еще несколькими политиками. После сообщения «Интерфакс-Украины» о том, что в Борисполе приземлился российский авиалайнер с Грызловым и несколькими членами делегации, в украинских СМИ начался процесс, больше всего напоминающий то, что происходит в наполненной бочке, когда туда попадает пачка дрожжей. Украинский журналист с отчаянием телеграфирует на своей странице в Facebook: «Кажется, какой-то злодей запустил вспять машину времени… Самолет из авиапарка Путина на рулежке в Борисполе. На фото видно, как к нему подъезжает вереница автомобилей и бусиков. Значит, прилетела большая делегация…».
 Порошенко смотался с визитом на Галичину в Тернополь и оттуда прозвучало: «Четко подчеркиваем, что все пункты Минска должны быть выполнены. В связи со срывом Российской Федерацией выполнения своей части обязательств мы твердо ставим вопрос о том, чтобы в 2016 году привязать все шаги, которые предусмотрены Минскими соглашениями, к конкретной дате». Такое впечатление, что Порошенко никак не может выйти из праздничной полосы… И никак не возьмет в толк, о чем говорит Путин: нельзя требовать от Москвы то, что должен исполнить Киев. Возможно ли это вообще, если министр иностранных дел Украины Климкин реагирует на прилет Грызлова в Киев так: «Да, действительно, российский борт прилетел с разрешения украинской стороны, сбивать его не нужно, хотя, конечно же, надо бы, поскольку РФ демонстрирует агрессию и нежелание выполнять Минские договоренности»?
Тревогу поднял известный русофоб и выразитель мнения определенной части свидомой интеллигентщины и креативного класса Олег Соскин, возглавляющий ныне диванную Украинскую национальную консервативную партию. От имени своей партии Соскин настрочил воззвание ко всем щирим и свідомим патріотам. Приведу его полностью, так как это обращение лучше всего характеризует панику, охватившую людей, разрушивших собственную страну. «В Украине 11 января 2016 года произошел антиконституционный переворот, в результате которого Кучма стал правителем, президент Порошенко сбежал в Тернополь, премьер-министр Яценюк и спикер Гройсман вообще спрятались не известно где. Самолет с Борисом Грызловым не имел права садиться на территории Украины, у нас с Россией разорванное авиасообщение. Встреча Грызлова с Кучмой ни при каких обстоятельствах не могла проходить в Украине, только в Минске. Кто пригласил прилететь в Украину Грызлова? Кто дал приказ посадить вражеский самолет агрессора? Почему все молчат? Где украинские политики, где заявления лидеров парламентских фракций? По сути, произошла узурпация власти Кучмой, Медведчуком, Пинчуком, которые действуют вместе с Путиным, Лукашенко, Назарбаевым. Где Порошенко? Где Кличко? Где Яценюк? Где Гройсман? Где позиция парламентской коалиции--Тимошенко, Садового? Почему молчат Ляшко, Гриценко? Где лидеры добровольческих батальонов? Где Билецкий? Почему молчат священники и церковные иерархи? Власть снова захвачена представителями пророссийских сил. Надо немедленно собирать Верховный Совет. Патриотические силы должны безотлагательно произвести арест Грызлова и взять под контроль посольство Российской Федерации в Украине. Кучма должен быть арестован как антиконституционный мятежник».
На визит Грызлова моментально отреагировал любимый ученик Соскина политолог и глава центра «Стратагема» Юрий Романенко. В его комментариях по поводу визита Бориса Грызлова в Киев также звучат панические нотки: «…в Киеве должны отдавать отчет, что мигрантская волна вообще нас уже утопила в европейской повестке. Франция с Германией очень хотели бы, чтобы мы зафиксировали широкую автономию Донбасса в Конституции. Но понимание того, что это откроет дорогу параду суверенитетов для других регионов Украины, в Париже и Берлине отсутствует напрочь». 
Представитель Украины в политической подгруппе Трехсторонней контактной группы по урегулированию ситуации на Донбассе Роман Безсмертный также вставил свои пять копеек и рассказал, зачем приезжал Грызлов: «Этот визит--это выплеск советской махровой дипломатии: надо делать такой жест, который за собой потянет массовое общественное недовольство». Но верхом маразма можно рассматривать его слова о том, что коварный Путин виноват в том, что мусульманские мигранты ставят на уши Европу и насилуют немок: «Сегодня я и американцам, и французам, и немцам говорю, что нужно понять--за разрушением украинского государства, которого так хочет Кремль, последует разрушение европейского дома, который так сложно строился. Это очевидно, и по событиям в Кельне, и по Штутгарту, и по ситуации в Праге».
Видимо, самую адекватную оценку визиту Бориса Грызлова на Украину дал левый политик и бывший политический узник Василий Волга: «У всей «сознательной» части украинских «рэволюционэров»--истерика. Это как же понимать?!--кричит «сознательный» гражданин.--И это зачем же тогда все?! Да, друзья, да. Все идет своим чередом. Так как, впрочем, мы вам и объясняли. И если каждый гражданин, страдающий острыми психическими отклонениями, хоть на короткое время перестанет читать «Украинскую правду» и смотреть канал «самих чесних новин», то воспаление в его мозгу пройдет само собой, и он спокойно, без посторонней помощи сможет разобраться в том, что же происходит на самом деле. А на самом деле наш президент Порошенко уже давно, а точнее после Парижа, тогда, когда его отшлепали Меркель, Путин и Олланд, выполняет все инструкции нормандской четверки. Движемся мы, православные, к миру и федерации… Мне нужны мир, труд и восстановление братских отношений со странами СНГ. 2016 год будет поистине годом великих событий. Все будет хорошо».
 Как бы там ни было, но визит российского политика такого ранга в Киев свидетельствует о том, что Россия видит своей целью скорейшее урегулирование ситуации на Украине. И если нынешние представители киевского режима окажутся недоговороспособными, то в стране найдутся люди, которые их заменят.


Украина трещит по швам, а Порошенко играет с народом в «слепой траст». Это «политкорректный» вердикт по итогам четвёртой пресс-конференции украинского президента, состоявшейся 14 января 2016 года Для чего козе баян? Все, кто слушал выступление Порошенко, единодушны: он не сказал ничего нового. Вообще! Порошенко можно было записать в середине 2014 года и потом всю его каденцию крутить по кругу все его выступления.  По моему мнению на пресс-конференции прозвучало ровно то, что звучит уже второй год, а воз и ныне там. А заместитель руководителя ОО «Публичный аудит» Андрей Вигиринский резюмировал: содержательная стоимость выступления президента равна нулю.
 Ещё более резко высказался директор Украинского института анализа и менеджмента политики Руслан Бортник. По его словам, по итогам мероприятия у него возникли ощущения, которые можно описать фразой «Для чего козе баян?». Зачем нужна пресс-конференция, на которой не прозвучало не только ничего нового, но и ничего, адекватного реальности? И через два года президентства Порошенко только и делает, что твердит о том, что «надо сделать», и ни слова о том, что «уже сделано». Кроме того, я впервые вижу президента, который вообще не говорит ни о социальной сфере, ни об экономике. Действительно, в речи президента не было ни цифр ВВП, ни промышленных индексов, ни инфляции, ни девальвации, ни реального уровня заработных плат--ровным счётом ничего, что касалось бы социальной жизни общества.
Вместо всего этого--непереводимый «поток сознания». Также я понял, почему президент провёл свою пресс-конференцию не в конце 2015, а в январе 2016. Порошенко таким нехитрым образом как бы ушёл от ответственности за 2015 год, ведь никаких успехов у власти нет. Есть разрушенная экономика, обнищавшее население и страна в перманентном состоянии войны. Но отвечать за это украинский президент не готов.
 Тем не менее, кое-что президент всё же сказал. Например, о том, как доволен работой Валерии Гонтаревой на посту главы НБУ. Сказать, что страна от этого заявления впала в шок--это ничего не сказать! Ведь главная задача НБУ--поддерживать стабильность национальной валюты, и с этой задачей регулятор под «умелым руководством» Гонтаревой не справляется катастрофически. Единственный, кто может быть действительно доволен её работой--это американский доллар! Но что у них общего с украинским президентом? Порошенко ещё спел только половину дифирамбов главе НБУ, как доллар в обменках подскочил на 50 копеек. А утром 15 января--ещё на 50! Теперь, видимо, президент гораздо больше доволен работой Гонтаревой. Возможно, по его мнению, она теперь заслуживает даже какой-нибудь государственной награды. Жаль, мы об этом не узнаем-- следующая пресс-конференция нескоро…
Есть только небольшой нюанс: рост курса в долларизированной Украине--это не просто смена цифр на табличках. Это взвинчивание цен на все без исключения товары и услуги. И, кстати, об обещанном двумя днями ранее снижении цен на бензин на одну гривну тоже можно забыть. Ведь плюс 1 гривна в курсе--это плюс 1 гривна в ценнике на АЗС. То есть обещанное снижение полностью--тютелька в тютельку! — нивелировалось выросшим курсом. Президентские «Нью-Васюки». Вообще, все, кто слушали выступление президента, не могли не заметить: он живёт в какой-то параллельной реальности. В ней «Украина выстояла перед лицом широкомасштабной агрессии» (только украинцы, похоже, всей страной проспали «День Победы»), «укрепила обороноспособность» (тысячи убитых и десятки тысяч раненых, раздетая армия, у которой нет денег ни на форму бойцам, ни на элементарные продукты), «создала предпосылки для развития» (это он, видимо, о глубочайшем падении экономики, по сравнению с которым и нулевой рост будет прогрессом), «избавилась от энергозависимости от России» (теперь Украина покупает реверсный газ, который технически--тот же российский, только проданный европейскими компаниями дороже, со своими наценками).
Ещё один щекотливый момент, который задел многих. Президент сказал, что готов общаться «с кем угодно», ради мира в Донбассе и возвращения пленных украинцев домой. С одной стороны, это, безусловно, хороший знак. Правда, неизвестно, насколько это заявление будет подтверждено действиями-- ведь, как известно, украинский президент большой мастер давать обещания, которые никогда не будут выполнены. С другой стороны, у жителей Донбасса, у семей погибших и покалеченных в ходе боевых действий в «АТО», возникает закономерный и справедливый вопрос: а почему «с кем угодно» нельзя было поговорить два года назад? И тем самым спасти не только тысячи человеческих жизней, но и огромный регион от катастрофических разрушений? К сожалению, ответ на этот вопрос украинцы не получат никогда, как они не получили ответов на совершенно прямые вопросы, заданные на конференции.
«Почему администрация президента скрывает данные о посетителях президента и главы АП?». «Не ищите чёрную кошку в тёмной комнате, когда её там нет». «Продолжится ли энергетическая блокада Крыма?».  «Мы готовы поставить электроэнергию в украинский Крым». «Что с расследованием коррупции при строительстве нового корпуса детской больницы «Охматдет»?». «Я уверен в том, что действующие процедуры существенно сужают возможность коррупции».
На каждый вопрос журналисты получили «достойный ответ»--пространные рассуждения не по теме, длинные словоблудия, ложь и очередные обещания о «решающем этапе», «скором подъёме», «значительных успехах», «большой победе», «безвизовом режиме».э Когда «слепой траст» прозреет… На пресс-конференции прозвучал и очередной вопрос о «Рошене»--когда же, наконец, будет выполнено предвыборное обещание Порошенко. Ответ прозвучал в духе всей конференции: Порошенко не будет продавать компанию, потому что никакого отношения к ней не имеет. «Я в этом году подписал договор о передаче моей доли в «Рошен» в независимый траст, — сказал Порошенко. — На всё время моей каденции как президента, ни я, никто другой не может этот траст разорвать. Согласно этому договору, ни одно мое указание не имеет юридической силы».
Пользователи соцсетей тут же отреагировали яркими остротами на тему «когда слепой траст прозреет». Лично я, когда услышал про «слепой траст», который якобы руководит «Рошеном», вспомнил другую байку, которую любил рассказывать Виктор Фёдорович.
Про скромную «хатынку», в которой он живёт, и которая со всех сторон окружена чьей-то частной собственностью, с которой он никак не связан. «Рошеном» руководит «слепой траст». Прекрасно. А деньги кто получает? Прибыли? Тоже слепой траст? Или всё же собственник? А если собственник получает деньги, нет ли у него искушения использовать своё служебное положение, чтобы помочь фирме, от которой он получает деньги? Ведь сущность конфликта интересов не в менеджменте, а в деньгах. Вы что, думаете, что Порошенко и раньше всеми предприятиями руководил только лично? Какая мне разница, что этим хозяйством руководит сейчас? Ведь деньги всё равно идут в один карман. Карман, того, кто имеет влияние на государственные финансы.
Из всего вышесказанного есть простой вывод. «Уважаемый» президент умеет и любит вешать лапшу, особо по этому поводу не переживая. Поэтому непонятно, почему ему нужно верить во всём остальном.



Новый год ознаменовался двумя сериями событий, первая из которых прошла практически незаметно, а о второй долго шумели. В конце года в Москву приезжал премьер-министр Индии Нарендра Моди, о чем я писал. Странно было уже то, что никаких положенных для визита столь высокого уровня судьбоносных соглашений между странами не было подписано, однако из Москвы Моди внезапно направился с необъявленным визитом в Исламабад. И это-то как раз и есть судьбоносное событие. Увы, мы не знаем, о чем шла речь в Исламабаде, но далее последовали атаки на индийскую авиабазу в Патханкоте и рядом с индийским консульством в Джелалабаде. Все это происходило на фоне подготовки к обсуждению в Исламабаде возможных переговоров Кабула с талибами. Ситуация в Афганистане обостряется. Созданная западом афганская армия небоеспособна, в стране идут столкновения между ИГ и «Талибаном», между «Талибаном» и армией, между самими талибами в период безвластия. Было бы логично, если бы соседи по региону всерьез занялись бы проблемами безопасности в разрушенной иностранным вторжением стране.
Вторая серия событий касается Ирана, который настолько честно выполняет свои обязательства по ядерной сделке, что это пришлось признать даже США. Намедни там побывал Герхард Шрёдер и, видимо, привез в Европу обнадеживающие новости, так как ЕС продлил приостановку антииранских санкций на радость европейскому бизнесу. Но не все так просто. Саудовская Аравия спровоцировала новый виток напряженности между Ираном и арабскими монархиями казнью шиитского проповедника. В результате саудиты разорвали дипломатические отношения с Ираном, вслед за ними последовали многие другие, все это благословил саммит Лиги арабских государств. В ответ Тегеран продемонстрировал новую подземную базу баллистических ракет, официально отозвал иск к России по С-300, задержал заблудившиеся в Персидском Заливе два катера ВМС США и пообещал продать США 40 тонн тяжелой воды для реакторов. Сложившаяся ситуация--«ближневосточными шахматами на четверых». 
 Приток иностранных бойцов в ряды ИГИЛ по-прежнему не оскудевает, хотя американцы разбомбили финансовый центр ИГ, не ограничившись убийством министра финансов игиловцев, о котором отчитались в конце прошлого года. Впрочем, генерал Данфорд не зря сидел несколько дней в Анкаре, пока в СБ ООН безуспешно пытались договориться насчет осуждения поставок оружия из Турции в Сирию. Турция, которая проваливает планы ЕС по сдерживанию мигрантов, все-таки нанесла удар по ИГ в Сирии и Ираке. Этому немало способствовала серия терактов, произведенная выходцами из Сирии. Тем временем ВКС РФ с начала года нанесли удары по 1097 объектам боевиков в Сирии и даже открыли новый фронт в войне с сирийскими повстанцами--южный. В целом, положение в Сирии складывается все же больше в пользу сирийской армии, которая, в частности, захватила главный оплот «Джебхат ан-Нусры» в Латакии, сильно расстроив Эрдогана.
В рядах сирийской оппозиции уверяют, что при бомбардировках страдают мирные жители. Беспроигрышная тема, если снова хочешь привлечь к себе внимание западных спонсоров. Штурм Рамади в Ираке идет ни шатко, ни валко. В боях в провинции Анбар погибли более 20 иракских военных, что-то нехорошее происходит в окрестностях Мосульской дамбы. Ходили слухи, что вертолеты США проводили рейды против ИГИЛ, но Посол США в Ираке их опроверг. Интересно, зачем тогда в Ирак отправились около двухсот американских коммандос и потребовалась помощь Австралии? И зачем Госдеп США разрешил продать Ираку ракеты «воздух-земля», если шансы оплатить их закупку у Багдада все падают?
В Йемене саудовская коалиция продолжает неизбирательные и, даже можно сказать, беспардонные бомбардировки, раз уж они даже вызвали недовольство ООН. Впрочем, тема эта будет пылиться в дальнем углу до тех пор, пока США хоть с трудом, но оправдывают свой альянс с Саудовской Аравией. Поговаривают, что крах Саудовской Аравии близок, однако монархия отчаянно барахтается, манипулируя ценами на нефть для Азии и Европы, а также планируя частичную приватизацию Saudi Aramco. И в этом есть смысл, ибо запас прочности у нее повыше, чем, например, у Мексики. А в Ливии боевики ИГИЛ атакуют нефтеналивные порты. Эксперты полагают, что цель ИГИЛ--захват нефтяной индустрии страны, пока другие враждующие группировки обмениваются ударами в Бенгази и Мисурате. Италия пообещала 1,4 миллионов евро международным организациям в Ливии. Среди всего этого ближневосточного хаоса приятно посмотреть на Египет, где намедни состоялось первое с 2012 года заседание парламента, похоже, что последствия «арабской весны» потихоньку преодолеваются в стране. К примеру, о египетских беженцах что-то не слышно.
Проблема беженцев в Германии грозит Ангеле Меркель отставкой. В Германии начали создавать отряды самообороны для защиты от мигрантов, ведь власти ждут еще миллион мигрантов в 2016 году. В Кельне полиция, которой, кстати, запрещено самостоятельно разглашать информацию о правонарушениях беженцев, разогнала акцию сторонников антиисламского движения. Впрочем, немецкие власти, похоже, взялись за ум: намерены ограничить беженцев в выборе места жительства и увеличили высылку мигрантов из страны. На организацию всего этого пойдет бюджетный профицит этого года в размере 12 миллиарда евро.
В Бельгии недавно были найдены новые убежища парижских террористов и раскрыта организация по переправке мигрантов в Британию. А ведь именно в этой стране оплот, так сказать, еврокомиссаров…. Прекрасна в своей искренности Дания, которая попыталась обязать немецких контролеров проверять в вагонах паспорта пассажиров и собирается реализовать идею изъятия ценностей у беженцев. Швеция неожиданно из-за мигрантов задумалась о возвращении к призыву в армию, видимо, отряды самообороны в Германии ей что-то смутно напомнили.
 Косовская оппозиция устроила беспорядки в Приштине, а МИД ФРГ обеспокоен влиянием России на Балканах. Болгария ловит в кофейной гуще «сигналы» о возобновлении «Южного потока», а Еврокомиссия настроена помешать проекту АЭС «Пакш-2» в Венгрии. В Литве выяснили, что американский СПГ не подходит для газопроводной системы, а также испытывают очередной отток населения в связи с возобновлением призыва в армию. Власти Франции расследуют махинации Renault с выбросами. В этом они берут пример с американцев: шутка ли, Вашингтон хочет получить с Volkswagen до $80 миллиардов за примерно то же прегрешение. Volkswagen пока упирается, ни документы не хочет отдавать, ни инвестиции в американскую экономику сокращать, но Минфин США на пару с Минюстом и не таких дожимали…
Британию на этой неделе беспокоили модернизация британского ядерного щита и начало первого процесса по делу о махинациях с межбанковской ставкой. Греция одобрила Трансадриатический газопровод взамен окончательно усопшего Набукко. Основной же раскол в Европе принимает смутно знакомые по прошлому веку очертания. Нынче в ссоре Польша и Германия. Последняя даже не исключает введения санкций против Польши, ибо на ближайшем саммите НАТО Варшава намерена решительно заявить: «Тварь я дрожащая или право имею?», то есть поставит ребром вопрос о базах альянса в стране, дабы преодолеть германское вето. И вообще увеличит оборонный бюджет на 9,4%.
Потому как всякие беженцы и ираны ей неинтересны, она традиционно боится восточного соседа. На пару с Эстонией. И разумеется, под эгидой США, которые модернизируют ядерное оружие, неустанно призывают строить новые авианосцы и крепить ВМФ, опасаются российской ПРО (ну, как же! В России на дежурство заступили пять полков РВСН) и поэтому продолжат расширение своей системы ПРО. И вообще создали структуру для координации планетарной обороны. И это правильно! США обязаны предоставить военную защиту 67 странам из 197 всего имеющихся, при этом, по словам Обамы, позиции США в мире укрепились за последние 7 лет. Обязанность защищать нельзя разменивать на мелочи, только планетарная оборона, ни дюймом меньше! А для начала в проект бюджета на 2017 год надо заложить средства на противодействие РФ.
Внутри страны Обама ввел новые меры по ограничению продажи оружия, СМИ в отместку отчитались, что только за последние 5 дней 2015 года американские полицейские застрелили 20 человек. Многострадальная «Обамакэр» вновь оказалась под атакой республиканцев, но президент снова применил право вето. Аукнулся Обаме и «Кейстоун»--TransCanada подала иск против администрации США. Накапливаются проблемы и в нефтяной отрасли, ибо реальный ценовой крах гораздо глубже биржевого, и конца падению не видно.
Все финансовые мучения мирового нефтегаза оказались напрасны.  Впрочем, проблемы стран-экспортеров нефти существеннее. Самым ярким примером можно считать Венесуэлу, где падение нефтяных доходов прямо ведет к краху государства. Отражает это конфликт в парламенте, к разрешению которого были привлечены и армия, и Верховный суд. Первая выразила «безусловную» поддержку президенту Мадуро, второй попросту объявил парламент вне закона. Оппозиция, приняв все это во внимание, все-таки согласилась с лишением трех депутатов полномочий и потеряла большинство в парламенте. Мадуро тем временем утвердил новый состав правительства. И рефреном в мировых новостях идут обращения Венесуэлы к экспортерам нефти о снижении добычи, дабы удержать падение цен. Согласно прогнозам, ВВП этой страны в 2016 году снизится на 3,3%, худший результат по всему миру.
Прогнозируют эксперты и падение российской экономики в текущем году, впрочем, Всемирный банк ожидает рост уже 2017-м. Пока же в России экспорт продукции наконец превысил экспорт сырья, импорт из стран дальнего зарубежья сократился более чем на треть, а из некоторых стран--вдвое. Даже объем российско-китайской торговли достиг дна. Эксперты паникуют, но не учитывают общий экономический спад. Даже мировые миллиардеры за первую неделю года потеряли около $194 миллиардов. Турбулентность на рынках намекает на разворот потоков капитала--теперь деньги бегут с развивающихся рынков. Ситуация напоминает схожий разворот в начале 1980-х годов, когда на фоне подъема ставок ФРС и падения цен на сырье, «золотой миллиард» эффективно «ободрал» Третий мир. Сегодня в этом в уравнении еще дешевая нефть и война на Ближнем Востоке.
Но вернемся в Россию. Неожиданные последствия антироссийских санкций выразились в том, что семь государств ЕС увеличили товарооборот торговли с Россией в прошлом году, в основном--за счет импорта. ЕБРР в 2015 году впервые ничего не инвестировал в Россию. Из прочих новостей стоит упомянуть сокращение расходов на обслуживание МКС и снижение пассажирских перевозок РЖД. Украинская тема крутится вокруг взаимных экономических санкций, вступивших в силу с 1 января. Экспорт в Россию упал на 53%, инфляция достигла 43,3 процента. С прекращением подачи электроэнергии в Крым в прошлом году начался окончательный разрыв ранее единой энергосистемы: РФ решила не продлевать договор о поставках электроэнергии на Украину, Киев сказал, что не очень-то и надо. Все это происходит на фоне традиционного «газового бодания». Украина за 2 месяца сократила запасы газа в ПХГ почти на четверть, но по-прежнему не хочет покупать газ по предложенной цене.
ЕС кротко рассчитывает на сотрудничество с «Газпромом» по транзиту газа через Украину. Запущен новый виток судебных тяжб: «Укрнафта» обратилась в гаагский арбитраж с иском к России, Минфин России тоже в январе подаст свой иск к Украине.  Над Соглашением об ассоциации с ЕС по-прежнему дамокловым мечом висит голландский референдум. Ситуация на Донбассе обострилась, хотя вроде бы вступил в силу режим прекращения огня. МВФ все еще не знает, когда выделит очередной транш Украине. В Китай пришла волна нестабильности. С начала года биржи лихорадит, а на экономическом горизонте обозначились очертания экономических гениев из Long-Term Capital Management. Торги на фондовых рынках Китая останавливались дважды, что аукнулось даже на фондовом рынке США. Международные резервы Китая сократились на полтриллиона долларов, и Центробанк все равно проводит интервенции для стабилизации офшорного юаня.
За 2015 год банки всего выдали новых кредитов на $1,7 триллиона. И похоже, что денежки эти имеют тенденцию бежать за рубеж, власти даже ограничили продажу долларов США, что вроде как капля в море, но с учетом численности населения может оказаться существенным. Пекин по-прежнему вкладывает огромные средства и усилия в строительство инфраструктуры: активно строит подземные нефтехранилища, планирует построить 30 тысяч км железных дорог, строить и модернизировать аэропорты почти на $12 ммллиардов. Кроме этого расширяет своё присутствие в Антарктиде и работает над проникновением на европейский рынок.
И напоследок о КНДР. Для начала Северная Корея показала пуск баллистической ракеты с подлодки, а затем и вовсе объявила об успешном испытании водородной бомбы, что вызвало немалый переполох. Южная Корея включила свою пропаганду через динамики на границе, американский B-52 вошел в ее воздушное пространство, а воинский контингент США был приведен в полную боеготовность. Специалисты в итоге отчитались, что заряд при ядерном испытании КНДР залегал на глубине 770 м, но что планировалось достичь этим подрывом, пока остается загадкой.
За рамками обзора остались протесты в Бразилии, неудачный бизнес «Аль-Джазиры» в США, очередные упреки в непрофессиональном расследовании катастрофы MH17 голландцами, почти провалившееся государство Молдавия, заявка Сербии на поставку вооружений из России, национальная нефтегазовая компания и валютные проблемы Туркмении, приватизация 65 крупных компаний на фоне обвалившегося тенге в Казахстане, очередная атака исламистов в Сомали, рекордная сумма инвестиций в возобновляемые источники энергии, отчеты Airbus и Boeing, послание японского премьера Путину и многое другое



Российская политика на украинском направлении в последний месяц явно активизировалась: Борис Грызлов был назначен Владимиром Путиным полномочным представителем в Трехстороннюю контактную группу в Минске, состоялся серьезный разговор Путина с Обамой по телефону, Грызлов нанес визит в Киев, где у него был часовой разговор с глазу на глаз с Петром Порошенко (по имеющийся у украинской прессы информации, Борис Вячеславович привез последние предложения российского президента). Всё это венчалось встречей главного куратора Украины и Донбасса Владислава Суркова--с Викторией Нуланд в Калининграде. Шутники после нее даже заговорили о пакте Суркова-Нуланд. Стали интересоваться, когда же будут опубликованы секретные протоколы к нему, и как будет поделена Украина. И только ли Украина, или снова и Прибалтика. Шутки шутками, но эта встреча, безусловно, нечто серьезное. Точнее, свидетельствующая об ОЧЕНЬ серьезных намерениях Москвы и Вашингтона в отношении Киева. Если раньше Россия и Европа в лице Берлина и Парижа делали всё для того, чтобы не допустить Вашингтон к реальным переговорам по урегулированию войны в Донбассе, как того просила американская сторона, понимая, что американское присутствие затруднит достижение мирных договоренностей, то теперь американцы стали вместе с Россией, пожалуй, чуть ли не главным фактором давления на Киев с тем, чтобы принудить последний на полном серьезе выполнять Минские договоренности. Именно для этого--для выработки плана принуждения Киева — и встречались Сурков и Нуланд. Как мне стало известно от источника, близкого к одному из членов российской делегации на переговорах в Калининграде, Сурков и Нуланд достигли ряда компромиссов по Украине. Правда, мой собеседник попросил не детализировать пока их содержание в прессе, сказав, что они касаются выработки методов «принуждения Киева к выполнению Минска-2», а также обеспечения безопасности и возможности проведения выборов в Донбассе. «У нынешней демократической администрации в Белом доме сейчас выборы на носу, поэтому, во-первых, им не нужна война в Донбассе, которая, понятно, чем завершится для украинской армии. Во-вторых, им надо показать прогресс в мирном урегулировании. Так что они будут давить на Порошенко: выполняй Минск-2; делай всё от тебя зависящее, чтобы были приняты необходимые законы — и о выборах на территории, контролируемой ДНР и ЛНР, и об особом статусе, и об амнистии». Но самое главное достижение переговоров в Калининграде, по словам моего источника, стало то, что американская сторона согласилась рассмотреть предложенный Кремлем статус Донбасса. Формально эта территория по замыслу российской стороны должна обрести статус «договорной автономии». Что это значит? «Вот смотрите, Донбасс остается, естественно, формально, территорией Украины, но согласно украинским законам ему предоставляется автономия. При этом Донбасс получает право на внешнеполитическую активность. Он будет иметь возможность на заключение фактически международных договоров», — пояснил мне мой собеседник значение термина «договорная автономия Донбасса». Таким образом, ДНР и ЛНР, оставаясь в составе Украины, на самом деле и формально становятся де факто независимыми территория от Киева. Одним из таких признаков независимости и станет право заключать внешнеполитические договора. Чем, конечно же, не преминут воспользоваться Захарченко с Плотницким, заключив их с Россией, Абхазией и Южной Осетией. Та помощь и то сотрудничество, которые сейчас налажены с последними, попросту будет легализовано в глазах мирового сообщества.  Вспомните, что резолюция ООН, принятая в нулевых по Косово, признавала то, что эта территория является территорией Сербии, но давала возможность косоварам на внешнеполитическую активность. Эту резолюцию никто не отменял, но Косово давно уже независимое государство. Вот так будет и с Донбассом: формально это украинская, а на самом деле уже российская территория. Американцы — реалисты. Они понимают, что после того, что случилось в отношениях Донбасса и Украины, нельзя будет возвратиться к прежнему статус-кво — ДНР и ЛНР на это никогда не пойдут. Попытка взять и впихнуть Донбасс обратно в Украину закончится новым восстанием и новой войной, и России не останется ничего другого, как поддержать ДНР и ЛНР в этой войне. А это означает только одно--очередное поражение Киева со всеми вытекающими отсюда последствиями. Поэтому американцам, видимо, ничего не остается, как согласиться на озвученный Сурковым в Калининграде проект «договорной автономии Донбасса» и начать интенсивно вместе с Россией принуждать Киев к выполнению Минска-2. Вот в этом и была суть встречи помощника президента России с помощницей госсекретаря США.


В 2015 году в ФРГ попросили убежище 4658 украинцев Корреспондент DW встретился с некоторыми из них в лагере для беженцев под Вюрцбургом. В 2015 году в Германии попросили убежище более одного миллиона мигрантов из разных стран. Есть среди них и граждане Украины. Правда, немного. На запрос DW Федеральное ведомство по делам миграции и беженцев (BAMF) ответило, что в прошлом году оно получило 4658 заявлений от украинцев. Кто эти люди? Что побудило их уехать в Германию и обратиться к властям с просьбой об убежище? Есть ли у них шансы остаться в ФРГ? Как живут украинские беженцы в ожидании рассмотрения их ходатайств? За ответами на эти вопросы корреспондент DW отправился в баварский город Вюрцбург, на окраине которого в двух переоборудованных под общежитие то ли складах, то ли гаражах военно-воздушной базы бундесвера наряду с беженцами из Сирии и Афганистана коротают дни и украинцы.  Майор из Донецка Олег приехал в Германию в начале октября 2015 года по туристической визе, отстоял в Берлине длиннющую очередь, чтобы зарегистрироваться как соискатель убежища, а затем был отправлен в Баварию. Сначала жил во временно переоборудованном общежитии для беженцев, потом его перевели в более основательное — под Вюрцбургом, где он и ожидает ответа от BAMF. Олегу 34 года, он холост. Родился, вырос, учился и работал в Донецке. Последнее место работы — управление внутренних дел Донецкой области, майор милиции. События на майдане он считает незаконным свержением власти, говорит, что был непосредственным свидетелем возникающих волнений на территории Донецкой области. При этом, однако, майор, по его словам, оставался верным присяге, в частности участвовал в организации охраны административных зданий с целью предотвратить захват власти сепаратистами. Между двух огней В июне 2014 года Олег в условиях, как он говорит, беспредела и фактически существовавшего двоевластия подал в еще действовавшее УВД Донецка рапорт об увольнении по собственному желанию, потом — заявление на отпуск и уехал к знакомым в Кировоградскую область. Но найти себе места ни там, ни в других областях, подконтрольных центральной власти, бывший майор не смог. «В любом уголке Украины, в любой области, — рассказывает он, — стоило мне показать, что я из Донецка и там прописан, то сразу же становился персоной нон грата». Олег получил справку о том, что он — перемещенное лицо, но проку от нее мало. Два месяца ему платили пособие по 440 гривен, два — по 220 и еще два — по 110. И все. Адрес его местожительства, указанный в справке, чисто виртуальный. По нему, говорит Олег, находится бывшая гостиница, в которой ему и не подумали предоставлять крышу над головой. Не получилось и с работой. Никто не рискнул трудоустраивать бывшего работника милиции, приехавшего из области, захваченной сепаратистами: мол, а что, если он — один из них? На запрос в МВД Украины Олег получил ответ: «Соответствующими службами проводится проверка относительно Вашей причастности к противоправным действиям на территории Донецкой области, повлекшей свержение законной власти, а также на причастность к сепаратистам. «Получается, — разводит руками Олег, — что я оказался между двух огней: мои бывшие начальники, перешедшие на сторону сепаратистов, считают меня изменником Донбасса, а центральная власть готовит на меня уголовное дело». Оснований получить убежище в Германии, считает он, у него не меньше, чем у сирийцев: «Ведь в Сирии, как и на Украине, тоже не по всей стране идет война».  Предприниматель  Игорь — сосед Олега по общежитию — тоже из Донецка. Ему 56 лет. «Я столяр, плотник, мебельщик, — говорит он, — есть и высшее экономическое образование». В Донецке он владел фабрикой по производству мебели. В австрийское оборудование вложил 70 000 евро. Заказы получал и из Швейцарии, и из Германии. Фирму у Игоря отняли. Кто? «Те, — отвечает, — что пришли к власти». По словам Игоря, полтора месяца его, к тому же, продержали в заложниках, еле откупился, а потом, спасая жизнь, с трудом нелегально выбрался из Донецкой области. «Я проукраинский, — объясняет Игорь, — мне что по-украински, что по-русски говорить — не проблема. Но все равно на нас — донецких — смотрят как на предателей, как на людей, которые привели войну на Украину». По-человечески Игорь может понять украинцев. «Если кто-то из их родных или близких положил голову там, — спрашивает он, — то как они могут относиться к выходцу из того региона»? И сам отвечает: «Конечно, негативно. Иди, мол, обратно, освобождай свою землю». Никаких перспектив для себя на Украине Игорь не видит, а последним аргументом в пользу решения уехать из страны стала реакция на его обращение с просьбой помочь ему как перемещенному лицу к уполномоченной Верховной Рады по правам человека Валерии Лутковской. Ответа он не получил. «На Украине ты никому не нужен вообще, — горько резюмирует он. — Что ты есть, что тебя нет». Игорь вообще-то собирался в Данию, но добрался только до Германии, где 8 октября и подал ходатайство об убежище. Виталий, Михайло и Санёк Среди украинских обитателей общежития для беженцев под Вюрцбургом корреспондент DW встретил еще троих персонажей. Была середина дня, но эти трое уже не очень уверенно держались на ногах. Виталий из Западной Украины, на вид лет 30-35, в Германии уже четыре месяца. Говорит, что был менеджером. Бежал в Германию от призыва. По повестке не явился, был объявлен в розыск. «Государство не оставило мне выбора, — отмечает он. — Либо идти убивать моих братьев, либо меня посадят на пять лет». Дома остались жена и дети. Михайло — другой. Ему уже под 60. Дальнобойщик из Киевской области. В Германию подался вслед за дочкой, которая, рассказывает, с зятем и внуками уже около года находится здесь и ожидает ответа на прошение об убежище. «Я там остался совсем один, — говорит Михайло, — вот и решил переехать к дочке». Третий из этой компании — Санёк, как представился совсем молодой парень, очевидно, не захотел разговаривать с журналистом, и, пока корреспондент DW общался с Виталием и Михайло, куда-то испарился.   Одинокие обитатели общежития для беженцев под Вюрцбургом получают в месяц по 186 евро на карманные расходы и одежду. У Олега и Игоря траты минимальные. Примерно 20 евро в месяц уходят на телефон. Три евро в квартал стоит «членство» в благотворительном магазине верхней одежды, где беженцам выдают по довольно щедрым нормам порой совсем новые вещи — обувь, брюки, свитера, рубашки… Полтора евро в неделю они платят за социальный продовольственный магазин, где можно набирать хоть целый рюкзак продуктов — хлеб, фрукты и овощи, молочные изделия, мясную нарезку. Все остальные деньги Игорь и Олег откладывают. Говорят, что на адвоката. Они реалистично оценивают ситуацию, ожидают негативного ответа от BAMF и собираются опротестовывать его в судебном порядке.






Переговоры Лаврова и Керри не принесли никаких успехов Сергей Лавров и Джон Керри провели новые переговоры по Сирии. Окончательно определилось главное тактическое противоречие сторон: кто именно будет представлять так называемую сирийскую оппозицию на переговорах с Асадом. Предложения, выдвигаемые Соединенными Штатами, заставляют американцев «выглядеть как идиоты», говорят политологи. Встреча министра иностранных дел Сергея Лаврова и госсекретаря США Джона Керри в Цюрихе не принесла ожидаемых результатов. Стороны выступили с дежурными заявлениями о необходимости переговоров, но не нашли взаимопонимания по ключевым вопросам.  Вместе против распада Сирии Лавров и Керри затронули очень широкой ряд тем: вопрос сирийского урегулирования, ситуацию на Украине, угрозу ядерных испытаний в КНДР. Поговорив несколько часов, представители США и России сделали ряд заявлений. Стороны отметили важность твердого международного ответа на ядерные испытания в Северной Корее, важность реализации Минских соглашений и соблюдения режима прекращения огня. Но главной темой переговоров стала ситуация на Ближнем Востоке. «Говорили о ситуации в Ираке, в Ливии. Наш общий вывод относительно различных конфликтов на Ближнем Востоке и на севере Африки заключается в том, что и Россия, и США твердо выступают за суверенитет и территориальную целостность всех государств этого региона, — передает РИА «Новости» слова Сергея Лаврова. — Прежде всего это касается Сирии и Ирака, потому что в отношении этих стран порой можно слышать суждения о том, что неплохо было бы создать на их месте несколько государств. И Россия, и США категорически против этого, будем в наших практических шагах с другими партнерами, в том числе в регионе, делать все, чтобы не допустить подобных сценариев», — заявил он. Что касается грядущих переговоров между представителями сирийского правительства и оппозиции, Лавров уточнил, что ни США, ни Россия, «безусловно», не будут непосредственными участниками этого процесса. «Но мы будем эти переговоры сопровождать в тех формах, которые будут наиболее полезны для того, чтобы сирийцы достигали договоренности о том, как им совместно решать задачи переходного периода, о том, какая у них будет новая конституция, как готовиться к досрочным выборам и многое другое», — уточнил он. Правда, сроки проведения самих переговоров уже под вопросом. Несмотря на тональность выступления по итогам встречи Лаврова и Керри, о солидарности позиций говорить рано. Так, министр обороны США Эштон Картер, выступая в Париже параллельно с Лавровым и Керри, заявил, что «Россия идет по неверному стратегическому пути в Сирии». Его поддержал министр обороны Франции Жан-Ив Ле Дриан, сказав, что России надо «сконцентрировать свои усилия на ударах по ДАИШ и прекратить атаковать те группировки оппозиции, которые сами ведут борьбу против ДАИШ». С надеждой на январь Межсирийские переговоры представителей властей и оппозиции запланированы на 25 января и должны состояться на международной площадке — в Женеве. Возможность проведения их в срок и ранее ставилась под сомнение. После встречи Лаврова и Керри сомнений стало еще больше. «До конца января остается еще много дней. Все-таки 11 — это не несколько», — ответил Сергей Лавров на вопрос, готовы ли стороны к проведению переговоров в ближайшие дни. Конкретная дата переговоров еще не утверждена. «Называются различные даты, но окончательное решение принимает генсек ООН по совету и рекомендации своего спецпосланника Стефана де Мистуры», — уточнил глава МИД РФ. Главное, сказал при этом Лавров, что речи об их переносе не идет, пока. «У нас нет каких-либо размышлений о том, чтобы переносить начало переговоров с января на февраль. Это позиция и России, и США. Мы уверены, что в январе такие переговоры должны начаться», — сказал Лавров.  «Такого варианта нет» Главный же вопрос, который до сих пор остается нерешенным, — это состав на этих переговорах представителей так называемой сирийской оппозиции. В этом моменте у России и США имеются противоречия: согласованного между ними списка оппозиционеров, не принадлежащих к террористическим структурам и имеющих возможность принимать участие в политическом процессе, до сих пор нет. На данный момент Москва направила свои пожелания «о том, как бы мы видели состав переговорщиков со стороны оппозиции, Стефану де Мистуре, американцы, как я понимаю, тоже, как и другие участники международной группы поддержки Сирии», пояснил Лавров. Итоговый список сейчас прорабатывается, добавил министр. При этом Москва сохраняет позицию неприемлемости участия в переговорах группировок, которые считаются экстремистскими, таких как «Джаиш аль-ислам» или «Армия ислама». Договоренности об участии «Армии ислама» в переговорах нет и быть не может, потому что он «и не предполагался», пояснил глава российского МИДа. При этом незадолго до переговоров Лаврова и Керри телеканал Al Arabiya сообщил, что сирийские оппозиционеры выдвинули на переговоры одного из полевых командиров «Джаиш аль-ислам» Мухаммеда Аллуша. Об этом заявил координатор оппозиции САР Риад Хиджаб на пресс-конференции в столице Саудовской Аравии. Он добавил, что делегацию возглавит Асаад аз-Зоуби, всего в ее состав войдет 17 человек. «Выдвижение Аллуша стало ответом в адрес России», — добавил сам аз-Зоуби. Напомним, что приглашения на межсирийскую встречу стороны должны получить от Стефана де Мистуры, который отправит их от имени генсека ООН, «когда страны Международной группы поддержки по Сирии придут к согласию насчет того, кого из оппозиции следует пригласить», отмечали в ООН. Об этом напомнил и Сергей Лавров. Глава МИД Саудовской Аравии Адель аль-Джубейр же выражал несогласие с такой формулировкой, отмечая, что оппозиция сама решит, кем будет представлена. Напомним, что Эр-Рияд недавно объявил себя площадкой для переговоров представителей сирийской оппозиции. Саудовская Аравия занимает крайне негативную позицию относительно президента Сирии Башара Асада.  «Американцы выглядят как идиоты» Президент Института Ближнего Востока Евгений Сатановский убежден, что договориться по ряду вопросов, например по составу делегаций от сирийской оппозиции на переговорах, не удается потому, что «нам пропихивают террористов, разного типа «Аль-Каиду». «Потому что у них там больше никого нет. Мы с террористами не договариваемся, мы их уничтожаем. У американцев нет оппозиции — им пихают ее Катар, Турция, саудовцы… А там сплошная «Аль-Каида», ДАИШ. Террористы на террористах. Поэтому всякий раз, как нам дают список, наши говорят: «Ребята, а вы не хотите заметить, что господин такой-то отрезал головы, а господин такой-то сам сказал, что он «Аль-Каида»… И американцы выглядят как идиоты», — сказал Сатановский. «Эр-Рияду, Дохе и Анкаре надо завести своих бандитов хоть в какую-нибудь систему, где они будут считаться оппозицией, — уточняет собеседник. — А если еще удастся уговорить, как они считают, «глупых русских» сдать Асада, то вообще замечательно! Они прикончат его, и будет как в Ливии», — уверен он. Что касается предстоящих переговоров в Женеве, то Сатановский ничего от них не ждет. Главным он считает продолжение российской операции в Сирии. «Вот сегодня еще 600 целей накрыли, 217 пунктов освободили. Кроме асадовских войск, которые потихоньку наступают, там еще 10 500 человек из антиасадовской оппозиции уже на нас работают», — рассказал он.




Страсти накаляются. Едва придя в себя после традиционно долгого новогодья, украинское общество неожиданно обнаружило, что события разворачиваются чересчур быстро. Для ленивого Киева, который неспешно начинает рабочий день в 10 часов утра, рабочую неделю завершает обеденным перерывом в пятницу, который старается себя не тревожить мирскими проблемами с Рождества католического до Крещения православного, темп вдруг навалившейся политической жизни — целое испытание. СМИ буквально фонтанируют ошеломляющими новостями. Продление Минских соглашений на 2016 год. Прилет в украинскую столицу постоянного члена Совбеза РФ Бориса Грызлова, невзирая на «войну с Россией» и прекращение с ней же авиасообщения, санкции, шманкции… Тайные переговоры Порошенко с посланником Москвы. Настолько тайные, что пришлось занавешивать их пасторальными картинками из Галичины, дабы не раздражать и без того раздраженных радикалов. «Мозговой штурм» помощника президента РФ Владислава Суркова и заместителя госсекретаря США Виктории Нуланд. Пирожками, говорят, угощались. Русскими. С пылу с жару. Про начинку умолчали. Шесть часов «штурмовали» украинский вопрос. Украину на пирожки не позвали. И, главное, молчат как рыба об лед — что в итоге? К чему пришли и от чего ушли? Каков хитрый план и кто кого сливает?
 Обалдеть, что делается! Но и обалдеть как следует не успеть. Фонтан новостей не иссякает. Не замерзает. Незаметно подкралась парламентская неделя. Голосование за изменения в украинскую конституцию. За особый статус мятежных территорий Донбасса. Украину принуждают к миру. Мягким дипломатическим путем. 300 депутатов должны отдать голоса за обновленную конституцию. По большому счету об этом договорились Россия и Запад. Это и есть та самая игла, которая в яйце, которая в утке, которая на смереке. Вокруг этого и кипит, и пенится, и выплескивается через край. С одной стороны — украинская партия войны, жаждущая продолжения военного банкета. С другой — камень преткновения в виде Минских соглашений, однозначно предусматривающих и особый статус для ДНР и ЛНР, и особое выборное законодательство для республик. Внезапно оказалось, что выбор у украинского парламента невелик: или проголосовать, или сорвать голосование. Проголосовать — означает отказаться от войны. Сорвать голосование — означает демонстративно пойти против договоренностей России и Запада. Бросить в печи войны еще тысячи жизней. И сломать еще десятки тысяч. Без всякого шанса на победу. Победа — только в воспаленном воображении симпатиков партии войны. Для них апофеоз победы — Донецкий аэропорт имени Прокофьева. Который не смогли удержать никакие «киборги». Превращенный в руины. Как нельзя лучше соответствующий лозунгу «Донбасс будет либо украинским, либо безлюдным!». Никакой другой победы партия войны не мыслит. И добиться победы не в состоянии. Любой марш-ползок к ней гарантированно заканчивается «котлом». Даже неонацист Андрей Билецкий, командир пресловутого полка «Азов», не так давно предсказал очередной «котел» под Бердянском в случае эскалации конфликта. Дмитрий Ярош — тот вообще пристрастился к вышиванию икон и обезглавил «Правый сектор». Ушел с головой в строительство новой партии. Вояк из батальона «Торнадо» судят за организацию банды, мародерство, пытки, изнасилования. Их личный Нюрнберг. Это о качестве сил т.н. АТО. «Небесная сотня» давно стала «Небесной армией». Это о количественной стороне войны. О «потерь нет». Ну а главная военная тайна украинской партии войны — Украина вообще не способна воевать без поддержки извне. На боевых знаменах начертаны крылатые слова: «Заграница нам поможет! Запад — с нами!» А если не поможет и не с ними, партия войны мгновенно становится толпой опасных маргиналов, управляющих вооруженными бандитами. Осенью прошлого года, когда изменения в украинскую конституцию голосовались в первом чтении, у здания Верховной Рады случилась кровавая заваруха с участием «Свободы». С метанием гранаты. Ну и где он теперь, Олег Тягнибок, лидер «Свободы»? Что вообще слышно про «Свободу? На что влияет теперь «Свобода»?  Под радикалов и маргиналов кредитов не дают. Совсем. Партия войны загнана в угол. Принять особый статус территорий, подконтрольных ДНР и ЛНР, она не может по своей природе. Устроить бузу под стенами парламента в день голосования — очень даже может и всеми фибрами души этого жаждет. Понимая при этом: либо придется повторить судьбу «Свободы», либо нужно идти до конца — устраивать еще один вооруженный переворот. Буйные уже ищут обертку — дескать, народ восстанет, утомленный чередой предательств. В роли восставшего народа готовы выступить подконтрольные партии войны батальоны и завсегдатаи майданов. «Ветеран украинского революционного движения и политики» (так нынче СМИ именуют политических безработных) Тарас Стецькив заявил: «Тактическая альтернатива — выйти из Минского процесса и запустить другой, более выгодный процесс для Украины. Мы тут оказываемся одни против троих. Все хотят закрыть украинский вопрос за счет Украины. Нужно расширить число стран, которые на международно-правовом уровне разрешат этот вопрос». Идея послать действующие Минские соглашения и сочинить что-нибудь другое будоражит воинствующие умы и адреналинит. Но вот только Украину не спрашивают. И на пирожки не зовут. Как сказал недавно в эфире одного из ведущих украинских телеканалов Вадим Карасев, директор киевского Института глобальных стратегий: «Вы знаете, как относится Запад? Вот есть президент. Он — управляющий этой страной. Он должен обеспечить 300 голосов как управляющий территорией. Потому что мы сегодня настолько слабы, что к нам такое вот отношение». Карасев долго говорил. И про то, что Донбасс не победить, и про успешную реформу российской армии, и про необходимость загнать людей с оружием «за флажки», и про то, что Россия — сосед и нужно как-то сосуществовать, и про российско-украинскую общность — языковую, культурную, гуманитарную, и про Путина — сильного лидера, и про то, что Россия, вопреки прогнозам, не распадется, и про долговую петлю Украины, и про низкое качество украинского политического класса. Забавно было на журналистов смотреть. Они с трудом себя держали в руках, чтобы не пугать зрителей отвисшими челюстями и выпученными от изумления глазами. Зрители, впрочем, тоже ошалели. Наверняка решили, что Карасева зазомбировали в России невидимыми фиолетовыми лучами. А Карасев просто понял, что грядут неизбежные и неотвратимые перемены. И со спокойной душой теперь ретранслирует те настроения в высшем эшелоне власти, которые имеют место быть. Истинные настроения, а не симулякры, которые предъявляются разгоряченной прессе, настроенной на волну войны, питаемую войной и заточенную на подбрасывание дровишек в костер войны. И экс-президент Леонид Кравчук тоже уловил направление ветра. Он — мастер определять, куда дует ветер. Теперь произносит речи по телевизору в защиту особого статуса Донбасса. Мол, это совсем не страшно. Порошенко поставлен перед выбором без выбора — либо обеспечить выполнение Минских соглашений на уровне парламента, либо ввергнуть Украину в политический кризис, грозящий полным хаосом. А Германия между тем торопит с выборами в Донбассе, опасаясь нового витка вооруженного противостояния. «Когда они медлят с выборами, это откладывает перспективы устойчивого решения конфликта. И проблема не в том, что выполнение положений Минских соглашений растягивается во времени, а в том, что обе стороны становятся все нетерпеливее и растет угроза новой эскалации», — убежден глава МИД ФРГ Франк-Вальтер Штайнмайер. Он напомнил, что закон о выборах для территорий, подконтрольных ДНР и ЛНР, должен быть принят украинским парламентом до конца января. Выдержит ли Украина испытание минскими соглашениями, будет ясно совсем скоро. Называются разные даты парламентского дня икс — 28 января и 2 февраля. 300 голосов пока нет. Есть 290, как утверждает «стратег» Карасев. 280-285 — такую цифру озвучивает лагерь партии войны. Раскаленные страсти еще и закипят. Забрызжут искрами. Народу в эти критические дни предстоит узнать еще много неожиданного.


Без чапаева


Людей всегда привлекали и привлекают тайны. Более того, многие из нас уверены, что всё самое важное происходит где-то там, «за кулисами». Именно поэтому «тайный» визит Бориса Грызлова в Киев для беседы с Петром Порошенко и «тайная» встреча Владислава Суркова с Викторией Нуланд вызвали ажиотаж, а также разнообразные сплетни и слухи. Однако мир так устроен, что всё самое важное в нём всегда лежит на поверхности. Просто надо уметь его видеть. Чтобы знать и понимать важное, необязательно быть посвящённым в некие тайные знания. Поэтому в Минских соглашениях большое значение имеет не то, о чём говорили Порошенко с Грызловым, или Нуланд с Сурковым, а то, что на данный момент уже сделано для реализации Минска-2.
Только это может приоткрыть завесу над перспективами мирного урегулирования украинского конфликта. Любое дело делается, только если его делают. В феврале «второму Минскому соглашению» исполнится год. По сути,--это канун юбилея. Юбилеи обычно празднуют. Но есть ли в данном случае повод для праздника? Стоит признать, что через год после подписания Минских соглашений, ни один из пунктов этого документа не был выполнен. Подчёркиваю--ни один. Более того, в январе 2016 года процесс мирного урегулирования вернулся на исходную позицию, с которой началась его реализация. Сейчас, как и год назад, продолжается стрельба в зоне конфликта. После январских праздников в Донбассе стреляют много, часто и из всех видов оружия. Наступательные операции не проводятся, но то, что вялотекущий военный конфликт продолжается--очевидный факт.
Таким образом «вторые Минские соглашения», как и первые, фактически остались на бумаге. В телевизионных новостях каждый день идут сюжеты о миномётных и артиллерийских обстрелах Донбасса. На данный момент нет даже иллюзии перемирия. Теперь она никому не нужна. Почему же до сих пор не реализованы минские соглашения? Как в очередной раз утверждает официальный Киев, в срыве Минска-2 целиком и полностью виновата Москва, а также её сателлиты--ДНР-ЛНР. Понятное дело, что утверждение украинских властей является абсолютной «истиной». Все же знают, что иных утверждений украинские власти не делают. Яростные вопли о срыве Владимиром Путиным Минских соглашений отчётливо слышны в Европе и США. Причём их бы там услышали, даже если бы Порошенко внезапно потерял дар речи.
О виновности России пронзительно кричала бы тишина. Не секрет, что Запад слышит только то, что хочет слышать. Такой вот у него специфический слух. При этом совершенно непонятно, каким образом Москве удаётся не выполнять Минские соглашения. Ведь в их тексте нет ни одного российского обязательства. Подчёркиваю--ни одного. И это понятно, если учитывать, что война в Донбассе--гражданская. Да, обе стороны конфликта поддерживаются извне. ДНР-ЛНР получает помощь от России, Украину содержат США и Европа, но ведь в отношении последних санкции не вводятся. А ведь именно они создали украинский конфликт, организовав и поддержав государственный переворот. При этом очень странно выглядят санкции, введённые в отношении России, из-за того, что она оказывает помощь Донбассу.
Обратите внимание, против политического режима, возникшего в результате насильственного, антиконституционного захвата власти, санкции введены не были. Против США, организовавших государственный переворот на Украине, санкции введены не были. В отношении украинского президента, отдавшего приказ армии начать военную операцию против гражданского населения, санкции введены не были. А вот против России, которая поддержала ДНР-ЛНР в их борьбе с незаконными неонацистскими формированиями, попытавшимися утопить Донбасс в крови, и украинской армией, выступившей против собственного народа, санкции ввели. Замечательно получается, не правда ли? И при этом Запад продолжает с каким-то фантастическим цинизмом рассказывать о том, что такое законность и справедливость, которые он якобы защищает по всему миру.
Примерно такая же абсурдная ситуация сложилась и с выполнением Минских соглашений. Если внимательно ознакомиться с их содержанием, то без труда можно заметить, что они состоят из двух частей. Первая часть это-- обязательства Украины, а вторая часть--обязательства ДНР-ЛНР. Причём в тексте Минска-2 особо подчёркивается последовательность выполнения пунктов. Для чего это сделано? А для того, чтобы лишить Киев возможности обмануть Донецк и Луганск.  Представьте себе ситуацию, при которой украинская армия берёт под свой контроль границу в Донбассе, а вооружённые формирования ДНР-ЛНР разоружаются (как этого хочет Киев). При этом нет ни закона об амнистии, ни закона о выборах в «отдельных регионах Донбасса», ни поправок в конституции Украины, закрепляющих особый статус этих «отдельных регионов». Ни-че-го. А вместо этого--неонацистские карательные батальоны, украинская армия и СБУ.
Как вы думаете, что после этого произойдёт? Нетрудно догадаться, не так ли? ДНР-ЛНР после этого просто будут утоплены в крови. В «отдельных регионах Донбасса» начнётся массовый террор. Т.н. «сепаров» и «ватников» будут убивать без суда и следствия тысячами. А Запад сделает вид, что ничего не происходит. Как это было весной и летом 2014 года. Обязательства и обещания представителей нынешнего политического режима на Украине, а также их западных покровителей, не стоят даже той бумаги, на которой они написаны. Договариваться с ними о чём-то можно лишь держа в одной руке заряженный пистолет, а в другой--ручную гранату (желательно — с выдернутой чекой). В противном случае вам перережут горло прямо за столом переговоров, а потом ещё будут этим гордиться как выдающимся подвигом. Верить Киеву, тем более Вашингтону и Брюсселю нельзя ни при каких обстоятельствах. Об этом наглядно свидетельствует трагическая судьба тех, кто им поверил.
Именно поэтому в Минских соглашениях прописана строгая последовательность их реализации, в соответствии с которой её начало возлагается на Киев, а завершение--на Донецк и Луганск. В противном случае очередное гнусное предательство и большая кровь будут неизбежны. Существование нынешней Украины без предательств и преступлений уже трудно себе представить. Она ими дышит, как всё живое дышит воздухом. Таким образом, восставший против госпереворота регион пока ещё готов вернуться в состав Украины, но на условиях особого статуса, предоставляющего автономию и безопасность. И это условие Украина ему должна обеспечить. Должна, но не обеспечила. Нет ни прекращения огня, ни отвода тяжёлых вооружений, ни согласованных договорённостей о проведении местных выборов, ни закона об амнистии, ни обмена и освобождения всех заложников и пленных, ни особого статуса «отдельных регионов Донбасса», зафиксированного в Конституции. Нет ничего…
А ведь уже практически прошёл год, с момента подписания Минских соглашений. Возникает ощущение, что Киев пытается целенаправленно сорвать реализацию Минска-2. Впрочем, об этом говорят не только ощущения, но также здравый смысл и элементарная логика. Главная тайна Минских соглашений заключается в том, что они совершенно невыгодны ни нынешнему политическому режиму на Украине, ни Соединённым Штатам, которые этим режимом управляют. Для первого Минские соглашения это--поражение и капитуляция, для вторых это--очередной проигрыш в геополитической игре. Минск-2 выгоден лишь простым украинским гражданам. Но кого сейчас на Украине волнуют интересы простых граждан? Ведь они давно уже стали покорным, расходным материалом своих майданных правителей. Так почему же нынешний политический режим в Киеве заинтересован в провале Минских соглашений?
 Во-первых, «особый статус отдельных регионов Донбасса», по сути, перечёркивает как «революцию достоинства», так и «АТО». Ведь майдан фактически породил ДНР-ЛНР. Это его главный результат (если не учитывать уход Крыма, разрушение украинского государства и финансово-экономический коллапс, накрывший после майдана страну). А т.н. «антитеррористическая операция»--это попытка исправить главный результат майдана путём уничтожения народных республик. Причём, попытка крайне неудачная, кровавая и бессмысленная. Именно поэтому признание Украиной «особого статуса» ДНР-ЛНР будет не просто очередным её поражением, а официальной и безоговорочной капитуляцией в войне с самопровозглашёнными республиками.
Во-вторых, донецкая автономия в составе Украины (с внешнеполитическими и внешнеэкономическими полномочиями, а также собственной армией) это--тяжёлый политический противовес центральной власти, который обречён играть очень важную роль во всех политических и государственных процессах на Украине и изнутри влиять на всё украинское государство в целом. По сути, если донецкая автономия возникнет, она станет альтернативным Киеву центром власти, влияния и силы, без которого ни одно важное решение на Украине не сможет быть принято.
В-третьих, донецкая автономия--прецедент расширения региональной власти и полномочий. И этот прецедент захотят повторить многие региональные элиты Украины. У них сам собой возникнет резонный вопрос: если это можно Донецку и Луганску, то почему это нельзя нам? К тому же надо учитывать тот факт, что в условиях недееспособной и нищей центральной власти, многие регионы захотят максимальной автономии по донбасскому варианту, чтобы получить возможность самостоятельно решать свои финансово-экономические проблемы. Центральная власть, неспособная содержать дотационные регионы, им не нужна. Уже сейчас, в условиях новой руины, многие украинские области остро нуждаются в прямом торговом и хозяйственном взаимодействии с иностранными партнёрами. В нынешних раскладах Киев превратился в ненужного и обременительного посредника. А для некоторых регионов Киев стал ненасытным нахлебником.
Поэтому «особый статус некоторых регионов Донбасса» будет первым шагом к федерализации, а, возможно, и конфедерализации Украины.
В-четвертых, донецкая автономия--это очень тяжёлое финансово-экономическое бремя для нищей Украины, с её разрушенной экономикой и пустой казной. А ведь если ДНР-ЛНР войдут в состав Украины, восстанавливать их придётся Киеву. То есть украинской власти надо будет финансировать практически неконтролируемые ею территории. Вряд ли подобная перспектива вызывает у неё восторг и энтузиазм.
 И, наконец, в-пятых стоит признать, что к появлению донецкой автономии абсолютно не готова майданная часть украинского общества, доведённая официальной пропагандой до состояния массового психоза. Ведь два года ей последовательно вбивали в голову, что в Донбассе живут не люди, а «ватники», «колорады», «сепары» и прочие недочеловеки, продавшиеся Москве за бутылку водки. И что с ними надо не договариваться, а уничтожать. Ну, или в лучшем случае, их надо держать в железной клетке. Над созданием в массовом сознании украинских обывателей подобного образа донбасских «недочеловеков» не покладая рук трудятся не только СМИ, но и разнообразная т.н. творческая интеллигенция Украины.
Украинским «рыцарям света» упорно противопоставляются абсолютно расчеловеченные донбасские «орки». И тут, после реализации Минских соглашений, вдруг окажется, что в ДНР-ЛНР тоже живут люди. Причём люди, у которых есть своё мировоззрение, свои ценности, своё достоинство и право на свободу, свои интересы, с которыми «правильные украинцы», отскакавшие майдан, отслужившие в «АТО» и отработавшие в волонтёрских структурах, обязаны считаться. Более того, если Минские соглашения будут реализованы, и возникнет донбасская автономия с её особым статусом, то на Украине и статус вчерашних донбасских «недочеловеков» окажется более высоким, чем у любого «пэрэсичного украинолюба». Это будет не только статус победителя, но и статус гражданина, имеющего, по сравнению с иными гражданами Украины, гораздо больше личных возможностей, обусловленных автономией его родного региона. Всё это в целом делает Минские соглашения абсолютно невыгодными для существующего сейчас на Украине политического режима. А поэтому, вероятнее всего, в ближайшее время Киев перестанет себя утруждать даже имитацией реализации Минска-2.
При этом не стоит забывать, что Соединённым Штатам (в отличие от их недалёких европейских сателлитов) реализация Минских соглашений также не нужна. В геополитическом плане Вашингтону необходим затяжной конфликт на Украине. Для США он--крючок, при помощи которого они держат Россию под финансово-экономическим и политическим давлением. Конфликт на Украине это--механизм деструктивного воздействия на Российскую Федерацию. И Вашингтон заинтересован в как можно более длительном воздействии подобного рода. Именно поэтому реализация Минских соглашений ему не выгодна. Таким образом, в желании похоронить Минские соглашения США и Украина--союзники.
Что стоит ожидать в ближайшее время, с учётом сложившейся ситуации? Вероятнее всего Киев попытается выйти из Минских соглашений, устроив ряд демаршей и провокаций, чтобы ответственность за это возложить на Россию. Очень похоже на то, что времена Минска-2 подходят к своему концу. Что будет, если Киев откажется от Минских соглашений? Вероятнее всего, США и Украина попытаются навязать России свой вариант мирного урегулирования. Но крайне сомнительно, что Москва его примет. Скорее всего, американцы предложат то, на что русские никогда не согласятся. А это, в свою очередь означает, что, либо произойдёт замораживание конфликта, с окончательным оформлением независимости ДНР-ЛНР, либо Украина попытается ещё раз уничтожить донбасские республики силой оружия. В Киеве сейчас уверены, что у ВСУ достаточно сил для проведения на Донбассе блестящего блицкрига.



Без чапаева


История жизни государств изобилует кризисами--геополитическими, социально-политическими, экономическими, финансовыми, демографическими, энергетическими, экологическими… И все названные кризисы гуляют по украинским просторам с момента появления незалежной на свет Известно, что если слово «кризис» написать на китайском языке, то оно будет состоять из двух иероглифов, один из которых означает «опасность, проблему», другой — «благоприятную возможность». Перед государством, оказавшимся в кризисе, всегда есть два пути. Первый путь — это разработка в кратчайшие сроки антикризисной стратегии и форсированное решение вставших перед страной и народом задач. Второй путь — это отказ признать наличие кризиса, непонимание природы возникших угроз, продолжение движения по инерции без стратегических ориентиров — к краху.
Исходной точкой геополитического кризиса, постигшего Украину, стал 1991 год, когда произошла «крупнейшая геополитическая катастрофа ХХ века» —гибель Советского Союза. До этого момента ни на одной карте мира, ни в какие исторические времена государства с названием «Украина» не было. В 1991 году территория, государственная граница, промышленная, транспортная и прочая инфраструктура, весь научно-технический, военный, ресурсный потенциал бывшей Украинской Советской Социалистической Республики (УССР) в полном объеме и безвозмездно были переданы вновь образованному государству. И этот потенциал, доставшийся незалежной 25 лет назад, был бездарно растрачен.
Геополитический кризис привёл к кризису экономическому. Вспомним, что было и что стало. К 1990 году, по данным ООН, Украинская ССР занимала 10-е место в мире по уровню жизни, опережая некоторые развитые страны Европы. Советская Украина имела лучшее в мире образование, одну из лучших научных школ, одну из лучших в мире медицину. Всё это было доступно. Такие отрасли науки и производства, как кибернетика, математика, судостроение, ракетостроение, самолётостроение, турбостроение, приборостроение, были на Украине одними из самых передовых в мире.
 На территории Украины находился самый большой в мире торговый флот--и в течение буквально первых трёх лет незалежности он исчез в неизвестном направлении, как сегодня исчезает вся Украина. На том пути, каким пошло развитие кризиса, иного быть и не могло. На территории Украины при распаде Советского Союза проживало около 17% населения СССР, здесь находилась четверть всей промышленности Союза. Если рассматривать промышленный потенциал Украины отдельно от других 14 советских республик, то по добыче угля, железной руды, выплавке стали, производству сахара Украина на рубеже 1989-1990 годов прочно занимала 1-е место в Европе, опережая Великобританию, Францию, ФРГ, Италию.
Всё это было… Имея на старте незалежности превосходную производственную базу, Украина стала полностью зависимой от импорта. Последние 10 лет импорт на Украине хронически опережает экспорт, а их разность достигает 8-10% ВВП. Если посмотреть на структуру экспорта, то здесь выделяется металл, из которого за рубежом выпускают высокотехнологичную продукцию с высокой добавленной стоимостью, поставляемую затем на Украину. Сегодня то, что осталось от собственного производства Украины, обеспечивает себя товарными ресурсами лишь на две трети. На экспорт идёт преимущественно сырьевая продукция низкого уровня переработки… Помимо унаследованного от СССР промышленного и научно-технического потенциала, развитого аграрно-промышленного сектора, помимо чернозёма высочайшего качества (более 20% чернозёма планеты), Украине досталась разветвлённая транспортно-логистическая инфраструктура, республика имела, казалось, все шансы стать державой, объединяющей Европу и Азию транзитными коридорами.
Вместо этого — тупик. Если взять статистику производства за двадцать лет (1990-2010) и посмотреть, что было и что стало, то цифры говорят сами за себя, здесь не нужен никакой комментарий. А вот как менялся ВВП Украины за те же 20 лет. Только по одному показателю доли машиностроения в ВВП (в 1990 году — 31%, к концу 2010 года — 13%) видно, что Украина уверенно переходит в категорию недоразвитых стран. Она уже не в состоянии выпускать даже свой автомобиль, поскольку все материалы и комплектующие к нему приобретаются за рубежом. В одном только Харькове было сосредоточено до 80% машиностроительных предприятий Украины с численностью рабочих на каждом по 25-30 тысяч человек. На Харьковском тракторном заводе (ХТЗ) работало 52 тысячи человек. На предприятиях города выпускали системы управления межконтинентальных балистических ракет и ракет-носителей, системы управления космических аппаратов, системы управления вооружением и промышленными объектами, сложнейшую радиотехнику, производили системы электроники для подводных лодок и военных кораблей и пр.
Здесь производили самолёты, танки, трактора, турбины для атомных, тепловых и гидроэлектростанций, выпускали подшипники и сложную радиоприемную, навигационную, анализирующую аппаратуру, аппаратуру радиоконтроля, радиомониторинга и специализированной радиосвязи. В Харькове работали более 120 НИИ, из них половина--союзного значения. Как центр машиностроения Харьков занимал третье место в СССР после Москвы и Ленинграда, он был студенческой столицей Украины, здесь были сосредоточены классические вузы, выпускающие специалистов всех профилей… Всего этого уже нет. Утеряно безвозвратно, разворовано, уничтожено…
Давно нет и в помине былой гордости за то, что при строительстве советского лунохода его колёса были спроектированы и произведены на Харьковском велосипедном заводе. Какая там гордость--сегодня на Украине никто и не догадывается о том, что было на месте нынешних индустриальных пустырей. Финансовый кризис поднимает волны и штормит незалежную все эти несчастные годы. Государственная финансовая система в глубоком расстройстве. Кризис проявляется в резком несоответствии доходов бюджета его расходам, в падении валютного курса гривны, во взаимных неплатежах субъектов экономической деятельности, в несоответствии денежной массы в обращении требованиям закона денежного обращения. Власти Украины, получив когда-то великолепно организованную банковскую сеть, полностью её развалили и продали иностранным банкам. Если сейчас из банковского сектора Украины уйдут все иностранные банки, страшно даже представить, что будет.
А что же люди, живущие в этом государстве? К 1991 году население УССР составляло 51 623 500 человек, но оказалось, что для новой власти такое количество людей--это слишком много. Чем меньше людей, тем меньше проблем. И покатился ком с молодыми и старыми, с учёными и производственниками, с аграриями и инженерами…. Ком социально-экономического кризиса Украины докатился до чудовищного дна.  На начало 2016 года население Украины составило уже 42 545 059 человек. 10 миллионов человек просто исчезли! А ведь из этого номинального количества от 8 до 10 миллионов граждан Украины вынуждены находиться за её пределами, чтобы хоть как-то зарабатывать на жизнь себе и своим семьям. Многие из них уже никогда не вернутся в незалежную. Так что реальная численность населения Украины на январь 2016 года составляет не статистические 42 миллиона человек, а 32-34 миллиона.
Вот данные по движению населения за 2015 год: родившихся 449 117 человек; умерших 673 248 человек; естественная убыль--224 131 человек; механическая убыль (миграция)--3 850 человек. Сделав на основе этой динамики нехитрые расчеты, мы увидим, что к концу 2016 года численность населения Украины уменьшится ещё на 226 765 человек и составит 42 318 294 человека (минус 8-10 миллионов, работающих на постоянной основе в других странах). Это означает, что в текущем году население Украины будет сокращаться со скоростью 621 человек в день. По данным Пенсионного фонда Украины, 76,6 % пенсионеров получают пенсию от 950 гривен (социальная) до 1573 гривен, средняя пенсия--1500 гривен. Для сравнения: в Польше пенсионер в пересчете на украинскую валюту в среднем получает 9 000 гривен, в Германии —31 000 гривен.
И ничем ассоциация Украины с ЕС тут не поможет. Минимальная заработная плата и прожиточный минимум для трудоспособного населения установлен в 2016 году на уровне 1378 гривен, пособие на рождённого ребёнка составляет 860 гривен в месяц, или 28 гривен в день. Оплата коммунальных услуг стандартной трёхкомнатной квартиры — примерно 1500 гривен, то есть среднестатистическому пенсионеру его пенсии на оплату жилья не хватает. А еда? А лекарства? Люди живут как мухи-однодневки. То население, которое ещё остаётся на Украине, действительно является главной проблемой властей этой страны. Такова парадигма незалежной украинской государственности--никто ни за что никакой ответственности не несёт. Ни моральной, ни уголовной, ни материальной.
Образ жизни незалежной Украины —отсутствие ответственности за содеянное. Вспомним. Главный идеолог Компартии Украины и потом первый президент Украины Леонид Кравчук, участвовавший в развале СССР, полностью расшатал корабль «Украина» и за три года, не справившись с управлением, направил его в пучину кризисов, утопив надежды народа на лучшее будущее. Он понёс хоть какую-то ответственность? Леонид Кучма взял в руки качающийся штурвал и повёл корабль под лозунгом «Украина — не Россия» куда-то в украинские степи, да так умело, что были практически полностью разорваны кооперационные и производственные связи со смежными российскими предприятиями.
Пришедший ему на смену Виктор Ющенко поменял флаг, на котором было написано: «Украина це Европа», но застрявший на мели корабль уже не мог сдвинуться с места. Сменивший его Виктор Янукович затеял свою игру--попеременно делал вид, что идёт то в Европу, то в Россию. И доигрался. Вся эта вереница украинских президентов--воплощённая безответственность.  Парадигма государства Украина близка понятиям уголовного мира. Этим правителям не до народа, не до понимания законов управления. Им бы успеть, прорвавшись к власти, урвать свой кусок. Быть честным, порядочным, работящим стало на Украине «непрестижно», даже стыдно. Не стыдно кичиться дурью и считать себя щирым украинцем.
Хотите знать, что такое народ Украины сегодня? Спросите, куда делись миллионы русских, населявших Украину 25 лет назад! Их больше нет! Они утонули вместе с этим потерявшим руль кораблём в пучине «незалежной» истории. Как ни горько, но точку невозврата Украина прошла.



После каждой встречи крупных и малокалиберных политиков Вашингтона и Москвы, вроде той, что прошла недавно в Калининграде, украинские и российские аналитики, кто во что горазд, пытаются понять, о чем шла речь. Кого сливают-то-- Украину или, наоборот, Донбасс? А на каких условиях? Многие даже углядели аналогию с «мюнхенским сговором» 1938 года, на котором судьба Чехословакии решилась без ее участия.
Но нэнька-Украина--это вам не безропотная Чехословакия. Нэнька-Украина--страна победившего Майдана, известная на весь мир. С ее мнением невозможно не считаться. Я бы даже сказал, именно она определяет повестку глобальных игроков в последние два года. Ради нее, ради удовлетворения ее священных амбиций и поруганной чести были объявлены санкции России, а цены на нефть свалились в штопор. Можно уверенно утверждать, что Петр Порошенко, Арсений Яценюк— это те люди, которые управляют мировыми процессами, заставляя великие державы плясать под их дудку--например, выдавать Украине кредиты. Хотя всем давно известно, что отдать их ей нечем.
Ради нее МВФ поменял свои правила, и теперь может кредитовать даже страны, объявившие дефолт--это ли не всемирная перемога? В Давосе, например, директор-распорядитель фонда Кристин Лагард провела переговоры с Петром Порошенко о третьем транше, который Фонд задолжал Украине еще за прошлый год. Явно против своей воли, ведь встречаться с украинским президентом ей не хотелось. Но кто такая глава МВФ по сравнению с Петром Порошенко? Выкрутили руки женщине и заставили сесть за стол переговоров. А после она даже что-то ободряюще пролепетала о том, что к подписанию меморандума о взаимопонимании стороны близки, как никогда.
Лучше б дала денег, конечно, но такая перемога стала бы слишком легкой. В этой ситуации, заметьте, опять сказалась влиятельность Украины. Кристин Лагард могла бы отказаться от встречи--мол, сначала реформы, потом повидаемся. И никто бы ее не осудил. Не тут-то было. Уверен, что и весь экономический форум в Давосе был организован ради этой встречи. Во всяком случае, форум этого года-- наверняка.
Как и форум прошлого года, на котором блистал Петр Порошенко с крашеной металлической пластиной, символизирующей обломок взорванного автобуса. Кто бы, кроме украинского президента, додумался привезти с собой вырезанный болгаркой обломок? Никто, конечно. А Петр Порошенко заставил себя слушать видных экономистов, вынудил их смотреть на крашеную железяку. Исключительно из-за собственного скудоумия они так и не поняли, какое отношение она имеет к глобальным вызовам, стоящим перед планетой.
Очень влиятельный и упрямый человек. Имеет свой стиль в международной политике. В этом году, правда, устроители форума, продавшиеся Путину, урезали украинскую делегацию и уговорили сменить тему «Украинского ланча». Участники из Киева предложили обсудить российскую агрессию на Донбассе, а швейцарцы потребовали сформулировать название более абстрактно--что-то о глобальных тенденциях и инвестициях, имеющих отношение к Украине. Дескать, форум все же экономический, серьезный. Вы бы еще артистов привезли. Трусы, что с них взять.
«В этом году состав нашей делегации сокращен до минимума, многие не смогут попасть на официальное мероприятие и посетят только «Украинский ланч», — рассказала газете «Вести» политтехнолог Анна Быкова.—Причина-- решение оргкомитета: он банально сократил квоту на наших представителей».
Но такие случаи редки. Чаще Украину все же внимательно слушают. Как и любую влиятельную страну. Совершенно естественно, что мир ждал официального комментария Украины о встрече Суркова и Нуланд в Калининграде. Ведь внимательные наблюдатели знают, кто был настоящим, хотя и тайным, инициатором переговоров между Москвой и Вашингтоном. Конечно, Киев, кто ж еще.
И наконец слова прозвучали. «Тот факт, что такие переговоры проходят без нас за столом, не означает, что наши партнеры с нами не делятся. Мы на самом деле знаем, что эти переговоры проходят для нас,--сообщил директор Департамента политики и коммуникаций Министерства иностранных дел Украины Алексей Макеев. Более того, этот пока мало известный, но тоже очень влиятельный чиновник мирового уровня рассказал, как устроена нынешняя глобальная политика.
—Когда встречаются наши американские партнеры с российскими, когда едут представители Германии и Франции в Россию, мы с ними согласовываем эти моменты. Мы делимся с ними информацией. Они сообщают нам об этих результатах, мы говорим на одном языке, поэтому эти переговоры не без нас, за нашей спиной, а они для нас».
Вот как, оказывается, обстоит дело. Похоже, ни Франсуа Олланд, ни Ангела Меркель, ни Барак Обама шагу не могут ступить без согласия Петра Порошенко. Он им иногда позванивает и заставляет ехать в Москву на переговоры: «Отвлекись-ка, Ангела, от своих беженцев и езжай к Путину. И Франсуа прихвати. Пока летите, я сформулирую требования и перезвоню. Ждите».
А если должны встретиться чиновники рангом ниже, то Петр Порошенко им не звонит--не его уровень. Джону Керри отдает распоряжения глава МИДа Павел Климкин. А Виктории Нуланд--директор Департамента политики и коммуникаций МИД Украины. Наконец-то мы познакомились с этим серым кардиналом мировой закулисы. Представляете, как Сурков удивился, когда Нуланд на переговорах в Калининграде, вместо того чтобы ответить на прямо поставленный вопрос, вдруг заюлила и сказала, что должна посоветоваться с Алексеем Макеевым? Поди и не понял, кто это такой. И напрягся в недоумении. Теперь будет знать.
Все политические звезды первой величины перед встречами с россиянами согласовывают повестку с Киевом, а после встреч за закрытыми дверями первым делом звонят в Киев отчитываться, как все прошло. И еще поди заискивают, пересказывая детали: я, мол, в этот момент даже кулаком по столу стукнул--правильно сделал?
Я считаю, в корне неправильно. После каждого раунда переговоров в Москве или Калининграде все президенты, канцлеры и премьер-министры разных стран должны прилетать на Украину и отчитываться перед Майданом. Нечего шушукаться в мобильники.


Подруга, желая, чтобы дочь соответствовала интеллектуальному потенциалу родителей, записала малышку в шахматную секцию. Через пару месяцев Светлана, сама неплохо играющая в шахматы, решила сыграть с дочкой - проверить ее подготовку в секции. Игра пошла интенсивно, напряженно и даже красиво. И вот, к удивлению и радости матери, на шахматной доске сложилась крайне опасная для нее ситуация.
Уровень и накал эмоционального напряжения достигли своего апогея. Дочка подняла на мать лучезарные глазки и произнесла:
- Ну че, мамуля, сдавайся! Тебе ****ец!
Когда оторопевшая мать попыталась узнать, откуда у дочурки такие шахматные познания, та, не смутившись, ответила:
- А дяденька-преподаватель сказал, что когда возникает такая ситуация на доске, - надо обязательно говорить мат...



     Несмотря на интеллектуальную ущербность, заставлявшую их верить, что «майдан» навеки отдаст им Украину в собственность, что капитализация этого актива будет только возрастать и что Запад решит за них и для них все проблемы, украинские власти оказались все же умнее представителей маргинальной, но шумной группы российских экспертов, увидевших в Минске-2 «слив» Донбасса и до сих пор рассматривающих сквозь призму концепции «национального предательства» любую новость: от метели под Оренбургом до критического высказывания президента России о вожде мирового пролетариата.
Если до октября 2015 года Петр Алексеевич Порошенко, нареченный президент Украины, еще питал какие-то иллюзии по поводу того, что Меркель и Олланд поддержат его оригинальное «прочтение» минских соглашений, то на встрече «нормандской четверки» в Париже горькая правда открылась ему во всей полноте. Оказалось, что Франция и Германия не собираются мухлевать и читают Минск ровно так же, как и Россия.
Оставалась еще надежда на американских хозяев. Но у тех оказались свои проблемы с выборами. К тому же Париж и особенно Берлин были достаточно серьезно настроены на честную игру по Минску (им самим был крайне необходим мир на Украине и восстановление нормальных отношений с Россией). В Вашингтоне решили, что украинский проект оказался недостаточно прибыльным и перспективным, чтобы из-за него в сложной ситуации создавать новые проблемы во взаимоотношениях с ЕС, который и так уже тяготится американской опекой, обходящейся ему слишком дорого.
В общем, к декабрю 2015 года созрели и американцы. Украинское руководство с негодованием узнало, что «весь цивилизованный мир» требует от Киева выполнять минские соглашения именно в том виде и в той последовательности, на которых настаивала Москва.
И как быть? Ведь соглашения изначально вызвали у «патриотов» Украины не меньшую бурю эмоций, чем у «патриотов» России. Только в Киеве значительно большее количество людей совершенно оправданно считало, что Порошенко в Париже предал «национальные интересы» наци-олигархического режима, чем было в России апологетов теории «слива Донбасса» Кремлем. Тогда их успокаивали тем, что неудобные для Украины пункты никто выполнять не собирается, а Россию, мол, задавят санкциями и заставят передать Киеву контроль над границей и разоружить ополчение Донбасса.
Теперь выяснилось, что все это неправда и через два года войны Донбасс должен получить особый статус, делающий его принадлежность к украинскому государству полуфиктивной. Но, что самое обидное для акцентуированных «патриотов» Украины, статус Донбасса оказывался выше, чем у любого другого украинского региона. Донецк и Луганск получали автономию, с правом собственной внешнеэкономической и внешнеполитической деятельности и с собственными силовыми структурами, которые должны были эти их новообретенные права защищать. И не они должны были перечислять налоги в центр, а центр был обязан вложить миллиарды долларов в восстановление разрушенного в ходе военных действий.
Душа среднего «патриота», за два постмайданных года стремительно обнищавшего, так и не увидевшего вожделенного безвизового режима с ЕС? а некоторые и на вступление надеялись, повоевавшего неизвестно за что, похоронившему друзей, а, возможно, и ставшего инвалидом, не могла вынести такого надругательства над светлыми «идеалами майдана». Власть, рейтинг которой уверенно стремился к нулю, а у премьера Яценюка готовился прыгнуть в отрицательные значения, оказалась перед угрозой бунта собственных идейных сторонников. Причем, что самое неприятное, вооруженных сторонников.
Петр Алексеевич Порошенко предпринял несколько попыток уговорить американцев отменить свой смертельный для Киева вердикт и добиться от Вашингтона разрешения не выполнять минские соглашения. Возможно, впервые в жизни он был честен и искренен. Не знаю, понял ли Порошенко, что говорить правду легко и приятно, но американцы проигнорировали его признания в нехватке ресурсов для убеждения или принуждения депутатов к голосованию за правильные формулировки. Петру Алексеевичу дали ясно понять, что приказы не обсуждаются. Если же кто-то не может выполнить приказ, то «незаменимых у нас нет».
Как США меняют вышедших в тираж «своих сукиных детей», Порошенко знал. Поэтому со всем возможным рвением бросился формализовывать минскую капитуляцию Киева. Во-первых, Конституционный суд убедительно попросили подумать над правильной трактовкой процедуры внесения изменений в Основной закон, с тем, чтобы не ограничивать Петра Алексеевича жесткими временными рамками при сборе 300 голосов. Во-вторых, с подачи порошенковской администрации в СМИ началось обсуждение реальных, а не находившихся на обсуждении в парламенте фиктивных, изменений в конституцию, во исполнение пунктов Минска.
Впрочем, поскольку свой первоначальный проект предполагавший вместо заявленной «децентрализации» усиление президентских полномочий, Порошенко из Рады не отозвал, не исключено, что в добрых старых традициях украинской политики он хотел немного сжульничать и, под соусом выполнения пожеланий Вашингтона, протащить вначале свой проект, а уж затем заняться особым статусом Донбасса. Все равно по последнему надо готовить новый конституционный закон и заново проходить всю полугодичную процедуру.
В-третьих, Порошенко попытался под сурдинку борьбы за выполнение Минска избавиться от потерявшего остатки рейтинга, но поддерживаемого США премьера Яценюка. Арсений Петрович придерживался в отношении Минска-2 критической позиции, а фракция его «Народного фронта» в Раде постоянно не додавала нужные голоса. Логика Порошенко была проста и понятна--если Вашингтону нужен Минск, а Яценюк саботирует выполнение соглашений, значит, американцы должны пожертвовать Яценюком.
Порошенко заявил в Раде, что Минск надо выполнять, а фракция Блока Петра Порошенко официально присоединилась к требованию отставки премьера. Распад коалиции Петра Алексеевича не пугал, поскольку главное требование США-- «никаких досрочных выборов»--он готов был выполнить. В конце концов, в случае распада коалиции он получал только право распустить парламент, но не обязан был этим правом воспользоваться немедленно. С высокой долей вероятности с подвешенным угрозой роспуска парламентом Порошенко было бы даже проще работать. Половина депутатов знает, что в новый состав Рады не попадет, и проголосует за что угодно, лишь бы не было досрочных выборов.
Яценюк, из-под которого уже почти вырвали премьерское кресло, тем не менее сделал красивый ответный ход. Вспомнив о демократических принципах украинской государственности, Арсений Петрович потребовал принятия изменений в Конституцию (а по сути – новой Конституции) на всенародном референдуме.
Ход сильный. Отказать народу в референдуме по столь животрепещущему вопросу не только неэтично, но еще и проблематично с точки зрения украинского законодательства. Особый статус Донбасса можно трактовать как территориальное изменение, поскольку унитарная Украина вступает с частью своей территории в договорные отношения, отказываясь от части принадлежащих ей суверенных прав в Донбассе. Между тем, согласно действующей конституции Украины, любые территориальные изменения санкционируются только всенародным референдумом, результаты которого обязана имплементировать Рада.
При этом, если вопрос будет вынесен на референдум, понадобится новое широкое обсуждение текста поправок. То есть, Яценюк получит возможность в союзе с другими политическими силами, нивелировать уже почти протащенные через Раду поправки, усиливающие личную власть Порошенко. Более того, есть шанс поменять общий расклад политических сил. Сейчас все хотят избавиться от премьера (кто-то надеется сам занять его место, кто-то рассчитывает выторговать новые бонусы в процессе утверждения нового правительства, кто-то думает, что с другим премьером у него сотрудничество сложится лучше, чем с Яценюком). Но в случае рассмотрения поправок в конституцию на референдуме у каждой группы появятся свои пожелания.
В то же время Порошенко торговля вокруг изменений не нужна. Один проект, усиливающий его полномочия, он уже почти протащил (надо только собрать 300 голосов для окончательного утверждения). Второй проект (об особом статусе Донбасса) ему продиктуют после того, как он окончательно будет согласован западными «друзьями и партнерами» с Москвой. В первом случае попытки депутатов что-либо поменять идут вразрез с интересами Порошенко, во втором--с его обязательствами перед Вашингтоном. Таким образом, в случае организации конституционного референдума именно Порошенко будет противостоять всему остальному политикуму и «патриотической» украинской общественности.
Более того, в ходе референдума будет совсем несложно провалить не нравящиеся украинским «ястребам», сгруппированным вокруг Яценюка, требования Минска-2. А ответственность перед американцами за провал будет нести Порошенко. Яценюка же ни в чем обвинить нельзя. Даже предложение о референдуме можно подать как единственную возможность избежать долгой и сложной процедуры проведения конституционных изменений через Раду--для организации референдума требуется не полгода, а два-три месяца (при желании можно и быстрее успеть).
То есть, внося предложение об имплементации минских договоренностей путем всенародного референдума, Яценюк создает условия для торпедирования ястребами Минска, с возложением ответственности за негативный результат на Порошенко. Причем надо иметь в виду, что решение, принятое на референдуме, отменить без нового референдума будет невозможно.
События на фронте, в частности продолжающиеся обстрелы Донецка и Горловки, внезапное прекращение украинской стороной участия в работе совместного центра по контролю и координации, провокационные передвижения войск и боевой техники в прифронтовой зоне свидетельствуют о том, что как минимум часть украинского генералитета также не в восторге от перспективы прекращения боевых действий и фиксации поражения Украины. Следовательно, позиция Яценюка сильна не только с формально юридической точки зрения, и не только может быть успешно представлена как американцам, настаивающим на скорейшем выполнении Киевом минских решений, так и украинским ястребам. В придачу премьер может опереться на часть формально подчиненного Порошенко, а на деле глубоко оппозиционного идее минского мира силового ресурса.
Противники Минска-2 в киевской власти сделали попытку консолидироваться и блокировать процесс выполнения соглашения. Они считают, что лучше еще раз попытаться развязать войну с Россией, будучи уверенными, что Запад не сможет отказать Украине в помощи, что бы он по этому поводу ни думал. Можно было бы высказать надежду, что консолидация противников Минска вызовет ответную консолидацию его сторонников, но таковых в Киеве только Порошенко и тот вынужденный сторонник, под давлением США.
Так что фактически судьба соглашений, а с ними судьба войны и мира, Украины и Донбасса будет решаться в чисто бюрократическом противостоянии двух далеко не самых талантливых, даже на общем удручающем фоне, украинских политиков, волею США, благодаря своим глупости и сервильности, вознесенных после переворота к вершинам власти. До сих пор везло Порошенко и в подобных противостояниях он побеждал. Но ведь иногда везение не вовремя заканчивается.



После экологической катастрофы на Аляске, вызванной разливом нефтяного пятна, была проведена реабилитационная программа по лечению тюленей,средней стоимостью $80 000 на одно животное. После лечения двух тюленей
с большой помпой и при стечении народа выпустили на волю в залив. Через минуты на глазах у изумленной публики их обоих сожрала касатка.
Студентка-психолог из Hью-Йорка специально наняла плотника, для того чтобы поставить эксперимент о том, как среднестатистический человек реагирует на придирки к своей работе. Через 4 часа работы под присмотром
студентки и непрекращающихся комментариев, плотник набросился на нее с топором и сделал калекой на всю жизнь.
Супруга зашла на кухню и увидела, что ее муж дергается в конвульсиях, держась за электрический чайник, включенный в розетку. Она схватила швабру и постаралась оторвать мужа от электроприбора, сломав при этом ему руку в двух местах. До этого момента муж слушал альбом своей любимой
группы на своем любимом Walkman'е.
Два борца за права животных устроили маленькую демонстрацию в Бонне, возле загона для свиней, которых собирались отправить на бойню. Благодаря дыре в изгороди, 2000 свиней вырвались на волю и затоптали
насмерть своих защитников.
Иракскому террористу Каю Рахайету, не хватило денег на марки, которые он наклеил на посылку с бомбой, поэтому почтовая служба прислала ее с отметкой «возвращено отправителю». Забыв, что именно находится в
посылке, незадачливый террорист вскрыл ее и взлетел на воздух вместе со своим домом.
Житель Калифорнии попытался вручную остановить свой припаркованный автомобиль, который внезапно покатился в озеро. В результате этих действий он был сбит с ног и утонул.
У микроавтобуса, двигавшегося по горному серпантину, внезапно отказали тормоза. Водитель, испугавшись, выпрыгнул из кабины, бросив восемь пассажиров на произвол судьбы. Hесмотря на огромные трудности, пассажирам удалось остановить «резвого скакуна», все остались живы,
кроме водителя. Тот приземлился своей головой прямо на асфальтовое покрытие.
Владелец бара в Арлингтоне отказался налить очередную порцию спиртного сильно «набравшемуся» клиенту. Тот вспылил и начал избивать попавшуюся под руку официантку. Оттащив разбушевавшегося нарушителя спокойствия от
женщины, посетители бара вызвали полицию. Hо побывать в полицейском участке герою было не суждено. Вырвавшись «из плена», он выбежал из бара на улицу, где и был сбит насмерть подъезжающими полицейскими машинами.
Пробравшись под покровом ночи к пристани для яхт, двое молодых людей украли водный мотоцикл и решили покататься. Hа утро их трупы были обнаружены в ближайшем доке, который бедняги вовремя не успели заметить из-за кромешной тьмы и огромной скорости.
Служащий завода по производству битумных эмульсий погиб, решив проверить остаточный уровень битума в одном из резервуаров емкостью 38000 литров. Для этого он воспользовался ни чем иным, как: ацетиленовой горелкой.
Огнеопасное содержимое взорвалось, откинув тело несчастного на 30 метров.
Hе сумев удержать грузовик на дороге, водитель врезался в телеграфный столб, который, естественно, опрокинулся. Выбравшись из кабины, шофер увидел, что один из проводов упал прямо поперек машины и решил перерезать его при помощи ножниц по металлу. Его смерть была похожа на
казнь на электрическом стуле.
Выпускной бал в одном из колледжей Хорватии был прерван в результате взрыва ручной гранаты, которой играл один из студентов. Шестеро его друзей, с азартом наблюдавших за «жонглером», также погибли на месте.
Четверо подростков, проживающих на Hьюфаундленде, решили поиграть в популярную в тех краях игру--прыжки с льдины на льдину. Обычно в эту игру играют в штиль у самого берега. Чтобы усилить ощущения, «герои»
решили заняться этим в 50-ти метрах от берега в небольшой шторм. В результате таких шалостей только одному из них удалось спастись.
Столкновения племен нередки в Северной Гане. В тех местах люди часто обращаются к колдовству для того, чтобы быть неуязвимыми к оружию. 15 мужчин одного племени обратилось с подобной просьбой к шаману, и тот снабдил их мазью против пуль. Результатом проверки действенности
снадобья стала мгновенная смерть одного из них. Шаман, естественно, был побит.
Один из жителей штата Теннеси решил пощекотать себе нервы, промчавшись на автомобиле по железнодорожному переезду перед проходящим поездом. Все
было бы удачно, если бы еще один герой не решил сделать тоже самое. В результате оба погибли, столкнувшись друг с другом на огромной скорости по одну из сторон переезда.
Один из жителей Глазго решил полакомиться медными электрическими проводами, которые питают электропоезда. Дело в том, что в промежутках между поездами ток по проводам не течет. План злоумышленника мог бы сработать, если бы расписание электричек, найденное в обугленном как и
тело кармане, не оказалось устаревшим--поезд прибыл на 10 минут раньше...
Двое работников буровой установки решили отдохнуть и покидаться снежками. Один из них находился недалеко от работающего бура, когда он рукой зачерпнул снег. Руку затянуло: От бедняги не осталось практически ничего.
Житель Каира утонул в результате того, что, изрядно набравшись в баре и обнаружив, что платить нечем, он кинулся в озеро, решив таким образом скрыться от бармена.
13-ти летняя девушка умерла, решив потоксикоманить инсектицидом.
При реконструкции здания магазина подарков каменщик обнаружил в дымоходе второго этажа груду человеческих костей. Как выяснилось позже эти кости
принадлежали вору, попробовавшему ограбить магазин таким оригинальным способом--через дымоход. Лучше бы он воспользовался отмычкой!
 Hациональному Парку Танзании,
не смотря на предупреждения экскурсовода, вышла из автобуса для того, чтобы запечатлеть на видеокамеру красоту природы, в результате чего была растоптана разъяренным слоном.
Два друга, офицера полиции, работавших в университете штата Иллинойс очень не любили своего шефа. Для того, чтобы снять напряжение, они часто после работы играли в необычную игру собственного изобретения под названием «Приятная Разрядка» или «Рана на миллион долларов».
Предновогодняя ночь не стала исключением. Один из друзей взял пистолет коллеги и со словами «я очень удивлюсь, если он заряжен» вставил ствол себе в рот. Это был его последний раунд...
Кататься по автомобильной трассе ночью в темной одежде очень опасно. 18-ти летний житель Hью-Мексико видимо даже не подозревал об этом, решив прокатиться на скейтборде с бутылочкой текилы в руке. Водитель грузовика
пытался избежать столкновения, однако не успел, и боковое зеркало разбило голову бедняги вдребезги.
32-х летняя жительница Флориды Карла заснула за рулем, в результате чего ее автомобиль упал в канал с водой глубиной 10 метров. Проснувшись от удара и «оценив обстановку», она позвонила 911. Оператор стал убеждать ее открыть боковое окно, дабы потом открыть дверь. В ответ Карла
заявила, что если она это сделает, вода ринется внутрь салона и она погибнет. Ее мертвое тело вместе с машиной вытащили час спустя, при этом ключи зажигания почему-то оказались в бумажнике.
В марте Каирские полицейские были обескуражены своей находкой--среди пустыни они нашли застреленного 20-ти летнего бедуина-пастуха. Вокруг не было ни людей, ни следов. Следствие установило, что пастух заснул среди
отары овец с заряженной винтовкой и одна четвероногая нечаянно наступила на курок.
Hе обратив внимание на сработавшую пожарную сигнализацию, подвыпивший литературный критик из Hью-Йорка забрался на крышу горящего дома,
прихватив с собой сэндвич, попкорн и виски. Как только подъехали пожарные, он начал поучать их, как бороться с огнем. Старший пожарник, раздосадованный такой наглостью, в гневе кинул в «лектора» мертвую, но все еще продолжавшую полыхать собаку, которая благополучно приземлилась между ног «оратора». Как заявили врачи, отныне «горе-критик» не сможет
иметь детей.
Как известно, Господь ограждает святые места от вандализма и осквернения. Двое 16-ти летних воров, видимо, даже не подозревали об этом, решив ограбить церковь. Один из них--Трэвис уже спускал украденный генератор с крыши церкви, как вдруг шнур обмотался вокруг его куртки, и воришка, соскользнув с крыши, повис в воздухе. Трэвис мог
перерезать шнур ножом, мог попытаться выбраться из куртки, но он по необъяснимым причинам не предпринял ничего. Его товарищ убежал с испугу, а на утро полиция обнаружила мертвого Трэвиса, погибшего от переохлаждения--в ту ночь шел ледяной ливень.
Мексиканские сталактитовые пещеры несут проклятие тем, кто пытается их разграблять. Попытка похитить один из огромных кристаллов увенчалась бы успехом, если бы горе-грабитель не стоял непосредственно под ним--
отломившийся сталактит убил беднягу на месте.
Болдуин Стрит в городке Дьюндин (Hовая Зеландия) занесена в Книгу Рекордов Гиннеса как улица с самым крутым уклоном--38 градусов. Два студента университета решили ночью прокатиться по ней. В качестве средства передвижения они выбрали двухколесную мусорную тележку, затащили ее в начало улицы, уселись, оттолкнулись и поехали вниз. Они
неслись словно ракета, как вдруг их «болид» врезался в припаркованный автомобиль. К cожалению, одного из «гонщиков» постигла участь Аэртона Сенны.
Канадский офицер полиции, работавший в отделе по борьбе с незаконным оборотом наркотиков, на деле убедился, что действия значат больше, чем слова. Он умер от передозировки, приняв конфискованное им у торговцев «зелье». Примечательно, что на его патрульном автомобиле была написана фраза «Скажи HЕТ наркотикам!».
Hе смотря на предупреждение властей о недостаточной толщине льда и дикий снегопад, три рыбака из штата Огайо поехали на подледную рыбалку на тяжелом джипе-внедорожнике. Как и следовало ожидать, лед не выдержал
такой массы, приведя к гибели всех троих. «Hо даже такие примеры не останавливают людей», сказал местный шериф, «Только мы вытащили трупы трех несчастных и положили их в мешки, как увидели еще одну кампанию
любителей острых ощущений, идущих на верную смерть!».
Тракторист со своим другом, изрядно выпив, поехали кататься на тракторе. Алкоголь «взял свое»--трактор перевернулся на 360 градусов и как по
мановению волшебной палочки встал на колеса. В результате аварии крыша трактора стала выпуклой. Сердобольный хозяин, решив исправить ситуацию, ударил по крыше огромной кувалдой. К сожалению, голова сидевшего в кабине товарища оказалось не столь крепкой...
Молодой человек решил перерезать себе горло опасной бритвой. Закинув голову назад, он перерезал себе трахею. По пути в больницу доктор негодовал по поводу молодых идиотов, которые и горло-то себе толком перерезать не могут. Он объяснил, что голову нужно наклонять вперед, тогда можно достать до сонной артерии. Оправившись после неудачной
попытки, паренек выполнил инструкции врача--на этот раз попытка закончилась летальным исходом.
Деревенская свадьба шла полным ходом. И вот подошло время похищение невесты. Сею счастливую новость сообщили жениху. Hовоиспеченный муж помрачнел и куда-то удалился. Вскоре его обнаружили повесившимся на
берегу реки.
24-х летний каменщик из Уфы погиб в результате того, что, работая в нетрезвом виде, оступился и упал в работающую бетономешалку.
15-ти летний подросток решил порыбачить рядом с деревенской дорогой, до которой добралась разлившаяся река. Закидывая телескопическую удочку, он зацепился за линию высоковольтных передач. К сожалению, спасти рыбака не
удалось:
35-ти летний Анатолий Копалкин со своим другом решил похитить несколько сотен метров алюминиевого кабеля с неподключенной по их мнению линии электропередачи. Первым делом Анатолий забрался на опору и открутил
изолятор, на котором крепился кабель. После этого Копалкин забросил на кабель веревку с крючком, подтянул его к себе приготовился рубить. Hа линии было напряжение в 35 киловольт. Электрическая дуга возникла на расстоянии 60 сантиметров от кабеля до Анатолия. Разряд прошел через него, через опору и ушел в землю. Обугленный герой рухнул вниз.
Однажды зимой рабочие демонтировали сельский клуб. Когда настало время обеда, один из плотников спросил разрешения забрать себе старые деревянные брусья от крыльца. Получив согласие, он стал пилить брус,
сидя на нем же, на высоте более 3 метров и, отпилив, естественно, упал. Hо погиб он не от падения, а от того, что прилетевший следом за ним брус
проломил ему голову.
14-ти летний подросток, нашедший боевой патрон на стрельбище, решил его разобрать. После нескольких не удачных попыток вскрыть его отверткой он закрепил патрон в тисках и ударил по капсюлю молотком. В результате
рикошета от тисков пуля убила юношу, попав ему в живот.
Поехал как-то деревенский парнишка на мотоцикле в соседнюю деревню. Шлем он не надел, а вот фуфайку накинул, причем задом наперед, поскольку время было холодное. Один из поворотов ему одолеть не удалось и он улетел в канаву, потеряв сознание. Ехавший в это время по дороге
грузовик остановился, и колхозники бросились бедняге на помощь. Тут кто-то из них заметил, что лицо у парня повернуто в сторону,
противоположную линии пуговиц. Hу и повернули ему голову на 180 градусов...
В самый разгар рабочего дня один из рабочих решил перекурить прямо в цеху. Выбрал укромное местечко на крышке какого-то люка, и приступил. Покурив, естественно, бросил незатушенный бычок в дырочку в люке. Через
доли секунды он уже уносился с огромной скоростью в строго вертикальном направлении, но крышу цеха ему преодолеть не удалось. Как выяснилось позже, под этим люком работали сварщики с ацетиленом.
Подвыпивший охранник московского банка попросил коллегу ударить его ножем в грудь, дабы проверить бронежилет на прочность. Коллега ударил: Бронежилет не выдержал и 25-летний охранник умер от попадания в сердце.
Один кузнец использовал артилеррийский снаряд от танка в качестве наковальни в течение 10 лет. Однажды утром он самым трагичным способом обнаружил, что снаряд был «жив».
Армандо Пинелли, 70-летний житель Италии, долго спорил с соседом, кто из них будет сидеть на единственном стуле в тени пальмы. Он выиграл спор, после чего дерево упало прямо на него.
В Нью-Йорке человек попал под машину. Он совершенно не пострадал, однако прохожий, ставший свидетелем, посоветовал ему притвориться серьезно пострадавшим и потребовать компенсацию. Человек согласился, но как
только он снова лег перед машиной, та сдвинулась с места и задавила его насмерть.
Поверив слухам, что муж ей изменяет, Вера Червак из Праги бросилась с третьего этажа и упала прямо на мужа, который возвращался домой к любимой супруге. Позже она пришла в себя в госпитале, а вот муж скончался на месте.
Альпинист-ветеран Жерар Омель совершил шесть подъемов на Эверест. Он умер у себя дома, когда, меняя лампочку, упал с лестницы и ударился головой о раковину.
80-летняя Аделаида Магнозо вытащила из шкафа складную кровать и легла спать. Она погибла, когда ложе неожиданно вернулось в исходное положение.
Жительница Нью-Йорка Джулия Карсон умерла от сердечного приступа. Так решили врачи. Начались приготовления к похоронам. Вдруг во время отпевания она пришла в себя, села в гробу и спросила, что здесь
происходит. Ее дочь Джули скончалась на месте от шока.
Линда Гуди из Стоунхэйма, штат Массачусетс, отменила круиз на Карибские острова, поскольку ей приснилось, что она умирает в машине. Наверное, ей все-таки было бы лучше поехать, поскольку через несколько дней ее нашли
задушенной в собственной машине на стоянке.
Около 50 любопытных собрались на мосту вьетнамского города Хошимина, чтобы понаблюдать за самоубийством молоденькой девушки. Мост не выдержал их веса и рухнул в реку. Погибли девять человек. Девушку спасли.
В Гонконге 65-летняя Чаи Ван-Фонг решила возблагодарить Бога за то, что ее невестка сумела выбраться из автокатастрофы целой и невредимой. Когда она молилась во дворе многоэтажного дома, где проживала с семьей сына,
ее убил упавший сверху мешок цемента.
Амигдалиа Бальта, 86 лет, найдена умершей от голода в своем доме на Греческом острове Эвия. А в банке остались принадлежащие ей 350 000 фунтов и коллекция из 150 золотых соверенов.




  В  клубе «Открытая Россия» в Лондоне прошла встреча с поэтом Игорем Губерманом. Мы публикуем расшифровку этой встречи--должно же быть в нашей жизни что-то светлое и прекрасное. Но предупреждаем: если вы не готовы принять великий и могучий русский язык во всех его ярких проявлениях или считаете, что вашим детям достаточно знать его урезанный вариант, то уберите себя и детей от монитора.
Добрый вечер, друзья! Спасибо, что пришли сюда. Надеюсь, что вы действительно получите удовольствие. Я как-то в Москве от целой семьи получил записку, они написали: «Спасибо вам. Мы каждый раз с огромной радостью уходим с вашего концерта». Вы знаете, я очень люблю во всех религиях традицию начинать всякое серьезное действо с молитвы. Я с молитвы и начну, но так как я еврейский, так сказать, выкидыш, то я свою молитву написал в волоколамской тюрьме в восьмидесятые годы:
Благодарю тебя, Создатель,
Что сшит не юбочно, а брючно,
Что многих дам я был приятель,
Но уходил благополучно.
Благодарю тебя, Творец,
За то, что думать стал я рано.
За то, что к водке огурец
Ты посылал мне постоянно.
Благодарю Тебя, Всевышний,
За все, к чему я привязался,
За то, что я ни разу лишний
В кругу друзей не оказался.
И за тюрьму благодарю,
Она во благо мне явилась,
Она разбила жизнь мою
На разных две, что тоже милость.
И одному Тебе спасибо,
Что держишь меру тьмы и света,
Что в мире дьявольски красиво,
И мне доступно видеть это.
Ну вот, я вам буду читать старые стишки, новые стишки. Знаете, я начну с грустных. Я уверен, что здесь человек десять, как минимум, пишут стихи, и они знают, что если начал новый цикл или новую книжку с грустного стиха, то так все и пойдет грустное. А вот свою прошлую книжку начал с такого грустного стишка:
Нынче бледный вид у Вани,
Зря ходил он мыться в баньку,
Потому что там по пьяни
Оторвали Ваньке встаньку.
И вся книжка про грустное очень. Я вам сейчас оттуда почитаю стишки и вы увидите, как опасно начинать с грустного стишка.
При хорошей душевной погоде
В мире все гармонично вполне.
Я люблю отдыхать на природе,
А она отдохнула на мне.
На кепку мне упал комок,
И капля тронула ресницы:
Не все, что с неба, шлет нам Бог —
Довольно много шлют и птицы.

Вовлекаясь во множество дел,
Не мечись, как по джунглям ботаник,
Не горюй, что не всюду успел,
Может, ты опоздал на «Титаник».

Русь воспитывала души не спеша,
То была сурова с ними, то нежна.
И в особенности русская душа
У еврея прихотлива и сложна.

Когда к нам денежки с небес
Летят, валясь у изголовья,
То их, конечно, шлет нам бес,
Дай бог и впредь ему здоровья.

Дебаты, диспуты, баталии
Текут бесплодно и похоже.
А жены стали шире в талии,
А девки стали брать дороже.

Нынче книгу врача я листал,
Там идея цвела, словно роза.
Наши чувства, что совесть чиста,
—Верный признак начала склероза.

Любил я книги, выпивку и женщин
И большего у бога не просил.
Теперь азарт мой возрастом уменьшен,
Теперь уже на книги нету сил.

Пришла ко мне повадка пожилая,
Которую никак уже не спрячу:
Актерскую игру переживая,
В театре я то пукаю, то плачу.

Доволен я сполна своей судьбой:
И старюсь я красиво, слава богу,
И девушки бросаются гурьбой
Меня перевести через дорогу.

Я храню еще облик достойный,
Но, по сути, я выцвел уже.
Испарился мой дух беспокойный,
И увяли мои «фаберже».

Душе моей пора домой,
В ней высох жизни клей,
А даже дух высокий мой
Остоебенел ей.

Вот такие грустные стишки я вам буду читать, уж извините. Теперь я должен сделать два предупреждения, которые я тупо и усердно делаю 25 лет, с тех пор как начал забывать стишки. Я даже не извиняюсь перед теми, кто, может быть, случайно у меня на концерте бывал, потому что вы наверняка забыли, а я просто не люблю недоумевающих глаз у зрителей. Первое предупреждение относится к тому, что у меня в стихах попадаются крылатые строчки из русской классики. Я вам сейчас почитаю примеры такой игры с классиками, и вы уже не будете удивляться, слыша раскaвыченные цитаты. Стишки, написанные с Некрасовым:
Ведь любой, от восторга дурея,
Сам упал бы в кольцо твоих рук.
Что ж ты жадно глядишь на еврея
В стороне от веселых подруг?

Он даму держал на коленях,
И тяжко дышалось ему.
Есть женщины в русских селеньях
— Не по плечу одному.


Но думаю, двустишия, написанные с Некрасовым, вы наверняка слышали в детском саду или в яслях:
В лесу раздавался топор дровосека,
Мужик топором отгонял гомосека.

А несколько лет назад я был в Одессе. Там есть замечательный поэт Михаил Векслер. Молодой, лет сорока, наверное. Он издал свою первую книжку стихов, подарил мне. Я ее стал листать и наткнулся на двустишие--я позеленел от зависти. Вот какое двустишие он сделал на строчки Некрасова:
Войдет ли в горящую избу
Рахиль Исааковна Гинсбург?

Вот стишки, написанные с Пушкиным:
Ах, как бы нам за наши штуки
Платить по счету не пришлось.
Еврей--как много в этом звуке
Для сердца русского слилось.

Согревши воду на огне,
Когда придешь домой,
Не мой, красавица, при мне
И при других не мой!

Вот стишок, написанный с Тютчевым:
Когда к нам дама на кровать
Сама сигает в чем придется,
Нам не дано предугадать,
Во что нам это обойдется.

Еще один чужой стих вам прочту--умирал от зависти. Неизвестный мне автор взял две очень знаменитые строчки Маяковского и прибавил к ним еще две. Получилось вот что:
Если мальчик любит мыло
И зубной порошок,
То у этого дебила
Будет заворот кишок.

Второе предупреждение касается вот чего: у меня в стишках попадается неформальная лексика. Я на всякий случай предупреждаю. Вы знаете, я не только на вас проверил, есть возможность.
Меня за неформальную лексику осуждают интеллигенты среднего возраста. А старики и старушки просто наслаждаются. Привыкли, что ли, я даже не знаю. У меня был такой стишок:
Старушки мне легко прощают
Все неприличное и пошлое.
Во мне старушки ощущают
Их не случившееся прошлое.

Конечно, эту анестезию хорошо начинать со слов Юрия Карловича Олеши, великого знатока русской литературы. Он когда-то сказал, что он видел в своей жизни очень много всякого смешного, но никогда не видел ничего смешнее, чем написанное печатными буквами слово «жопа». А потом мне одна лингвистка подарила замечательные слова великого русского лингвиста Бодуэна де Куртенэ.
Академик Бодуэн де Куртенэ сказал так: «Жопа--не менее красивое слово, чем «генерал», все зависит от употребления». Я надеюсь, что оно у меня будет адекватным. И потом, наше ухо, привыкшее к невероятной пластичности русского языка, ловит с наслаждением и готовностью любую возможность как-то изменить понятие, имя, фамилию. У меня товарищ сидел в лагере, мы сидели одновременно, но в разных лагерях, уже в ссылке встретились. У них в лагере сидел старый еврей-хозяйственник, что-то украл у себя на заводе. У него была фамилия Райзахер. У него была кличка «меняла».
Ну хорошо, я вас честно предупредил. Я еще вернусь на полминуты к первому предупреждению. Я хочу прочесть стишок, который мы написали с Пушкиным недавно, когда у нас когда в Израиле началась зима:
Зима, крестьянин, торжествуя,
Наладил санок легкий бег.
Ему кричат: «Какого ***,
Eще нигде не выпал снег!»

Знаете, что интересно в этой аудитории? Я вас всех вижу и слышу, тем более часть из вас смеётся очень нервно, господа. Вы знаете, это вполне объяснимо: это страх за детей, за внуков, что они будут знать неформальную лексику. Не волнуйтесь, оставьте всякие волнения. Дети, если им суждено знать русский язык (я помню, что я выступаю в Лондоне), то они будут его знать целиком и полностью. Потому что великий, могучий и правдивый русский язык проникает в наших детей и внуков не только от посредника--какой-нибудь, там, хулиган Степка или Исаак ему что-то рассказал около помойки или в яслях,--а просто из воздуха.
Я вам сейчас расскажу факт, который наверняка уже изучают социальные психологи. У меня в Америке, в Бостоне, есть семья приятелей. Там глава семьи — бабушка, она такая вся из себя филолог, заканчивала филфак в Питерском университете. Дети работают, бабушка-филологиня целиком посвятила себя внуку. Она ему рассказывает о великом культурном городе на Неве, она ему читает, она с ним разговаривает. Мальчик приехал в Америку в возрасте одного года, сейчас ему уже лет девять, наверное. У него прекрасный русский язык, пластичный, большой словарь--все, как вы понимаете, от бабушки, потому что кругом английский. Как-то они были в гостях, внук долго читал наизусть первую главу «Евгения Онегина». Все хвалили его и бабушку. Выходят, идут к машине.
«Вторая половина декабря, в Бостоне гололед. Внук вдруг говорит: «Бабушка! Однако, скользко на дворе. Дай, пожалуйста, руку. По крайней мере, наебнемся вместе».
То есть совершенно не нервничайте, и все будет хорошо. И еще я вам хочу сказать: друзья мои, чтобы наше общение было по-настоящему интересным и для вас, и для меня, пишите, пожалуйста, записки. Я очень люблю записки. Кто читал книги моих воспоминаний (а их уже три), знает, что в каждой книжке есть целая глава с записками.
Знаете, лучшую записку я в свое время получил на Украине. Мне ее написала какая-то молодая женщина: «Игорь Миронович, можно мне с вами хотя бы выпить, а то я замужем?».
Выступал в Татарстане, в Казани, получаю записку: «Игорь Миронович, заберите нас с собой в Израиль. Готовы жить на опасных территориях. Уже обрезаны. Группа татар». Записки непредсказуемы.
В Архангельске получил такую странную записку: «Игорь Миронович, а существует ли всемирный еврейский заговор, и как туда записаться?».
 Вообще, очень много вопросов про евреев-- в России, на Украине. Знаете, в России евреев почти не осталось. Я из Израиля, я везде читаю главу о евреях, отсюда записки. Мне в Саратове одна девчушка прислала такую грустную записку: «Игорь Миронович, что вы все читаете про евреев, есть и другие, не менее несчастные».
Одной запиской я очень горжусь. Уже лет десять, как я ее получил в Самаре. Опять-таки молодая женщина написала:
«Игорь Миронович, я пять лет жила с евреем, потом расстались. И я с тех пор была уверенна, что я с евреем на одном поле срать не сяду, а на вас посмотрела и подумала: сяду!».
Записки бывают информационные, благодарственные, даже благословляющие. И редко--ругательные, я их очень люблю, но, к сожалению, мало получаю. В Твери как-то получил записку, написанную крупным, неровным, явно старческим почерком, без обращения: «Мне стыдно за вас, представителя Израиля. И за еврейскую молодежь, сидящую в зале, в то время как вы со сцены употребляете названия злачных мест». И в скобках--«жопа».
Гениальную по лаконичности записку я получил в Питере совсем недавно--явно от какой-то богобоязненной, религиозной старушки:
«Игорь Миронович, много материтесь. Боженька услышит--язык отхуячит».
Словом, пишите записки, друзья, а я вам почитаю стишки.

Брякают налитые стаканы,
Я к себе за стол зову не всякого.
Я лишь тех зову, чьи тараканы
Бегают с моими одинаково.

Мы в любви к познанию едины,
Труден путь познания и долог —
В наши сокровенные глубины
Лезет и психолог, и проктолог.

Сядет курица на яйца,
Вылупляются цыплята.
А поэт на яйцах мается —
Никакого результата

Томлюсь когда тоской, в родном пространстве
Я силюсь отыскать исток тоски —
Не то повеял запах дальних странствий,
Не то уже пора сменить носки.
Теперь живу я, старый жид,
Весьма сутуло,
И на столе моем лежит
Анализ стула.
Я много поездил по нашей планете,
Всюду меня красота волновала.
Такие пейзажи бывают на свете,
Что сколько ни выпьешь, а кажется мало.
На пути к окончательной истине
Мы не стонем, не плачем, не ноем.
Зубы мы некогда чистили,
А теперь мы под краном их моем.

Мы столько по жизни мотались,
Что вспомнишь — прольется слеза.
Из органов секса остались
У нас уже только глаза.

Я прежний сохранил в себе задор,
Хотя уже в нем нет былого смысла.
Поэтому я с некоторых пор
Подмигиваю девкам бескорыстно.

Дряхлеет мой дружеский круг,
Любовных не слышится арий,
А пышный розарий подруг —
Уже не цветник, а гербарий

С роскошной концовкой короткой
Хочу написать я рассказ:
Кутузов и Нельсон за водкой
Беседуют с глазу на глаз.

Я нелеп, недалек, бестолков,
Да еще полыхаю, как пламя.
Если выстроить всех мудаков,
Мне б, конечно, доверили знамя.

А если мне вдруг повезет на Руси
Из общего выплыть тумана,
То ****и заказывать будут такси
На улицу И. Губермана.

Я вам почитаю маленькую главку, недавно мною написанную, о политиках. Когда мы все жили в советской империи, мы не знали, что есть такие люди--политики. Были вожди, которые указывали нам курс. В семидесятые-восьмидесятые годы ходила в самиздате моя подборка о вождях. Она звучит очень по-московски:

Вожди дороже нам в двойне,
Когда они уже в стене.

А тут смотрите: политиков полно, они выступают, пишут, мы можем как-то о них судить. Я про них немножко написал. Подборка называется «Беда державе, где главней, кто хитрожопей и говней».
Время наше будет знаменито
Тем, что сотворило пользы ради
Новый вариант гермафродита:
Плотью--мужики, а духом--****и.

Хотя политики навряд
Имеют навык театральный,
Но все так сочно говорят,
Как будто секс у них оральный.

Брехню брехали брехуны,
А власть захватывали урки.
В итоге правят паханы
И приблатненные придурки.

Без фарта невесел наш жизненный путь,
Тоскует земля без дождя.
Младенцам нужна материнская грудь,
Политикам--жопа вождя.

Одна мечта все жарче и светлей,
Одну надежду люди не утратили:
Что волки превратятся в журавлей
И клином улетят к ****е матери.

Я не люблю любую власть,
Я с каждой не в ладу.
Но я, покуда есть, что класть,
На каждую кладу.

О! Давайте я вам почитаю из любимых своих главок — про выпивку. Я к выпивке очень неравнодушен, чего уж греха таить.
«Выпивка — очень полезная штука».
Вы знаете, чтобы не тратить время на слова, расскажу, как несколько лет тому назад выпивка сыграла целебную роль в моей жизни, просто спасительную.
Мне, знаете ли, восемь или девять лет назад сделали операцию. Надо начать с предоперационной--кто не знает, что это такое, дай ему бог, и не узнает. Предоперационная--большая комната, как полтора этих зальчика, там пять-шесть кроватей. Это очередь уже под нож хирургу. Думаю, уже немножко уколотые мы там лежим, потому что такое блаженство легкое. Вдруг ко мне подходит мужик в зеленом операционном костюме, из операционной вышел, русскоязычный, и говорит: «Игорь Миронович, меня прислала бригада анестезиологов, мы вас сейчас усыпим, поэтому не сможем пообщаться. Они просили меня вам передать, что мы вас очень любим и постараемся, чтобы все было хорошо. Игорь Миронович, вы как себя сейчас чувствуете?» Я говорю: «Старина, я себя чувствую плохо, начинайте без меня». Он засмеялся и ушел. Сделали мне операцию, лежу в послеоперационной, вокруг капельницы, всякие причиндалы, и врачи идут, кто на русском, кто на иврите, желают скорейшего выздоровления и уходят. А один остается-- молодой, чуть за тридцать. И говорит: «Игорь Миронович, а почему вы ничего не едите? Уже вторые сутки кончаются после операции, надо что-нибудь есть». Я говорю: «Не охота». Он говорит: «А выпить вам хочется?» Я говорю: «А у тебя есть?» Он говорит: «У меня есть полбутылки чивас-регал». Это один из сортов виски, который я очень люблю. Я говорю: «Неси скорее!» Он идет к дверям. Смотрю--молоденький, худенький. Я говорю: «Слушай, ты только спроси у какого-нибудь местного профессора, мне вообще можно выпивать-то?» Он говорит: «A что вы меня так обижаете? Я и есть ваш местный профессор». Принес он мне полбутылки виски, я выпил глотков пять для начала, вечером пришел приятель, мы допили, покурили. И я стремительно начал поправляться. Уже на четвертый день после операции я снова писал стишки--грустные, больничные, конечно. Сейчас я вам какой нибудь вспомню.
Ручки-ножки похудели,
Все обвисло в талии,
И болтаются на теле
Микрогениталии.

Словом, выпивка--это замечательно. Это серьезная глава:

Я в любое время суток
По влеченью организма
Побеждаю предрассудок
О вреде алкоголизма.

Резался я в карты до утра,
В шахматы играл с отвагой русской.
Лучшая настольная игра —
Это все же выпивка с закуской.

Пьем на равных в результате,
Как на слаженном концерте.
Слабый духом спит в салате,
Сильный духом спит в десерте.

Налей нам друг, уже готовы
Стаканы, снедь, бутыль с прохладцей,
И наши будущие вдовы
Активно с нами веселятся.

Я рад, что вновь сижу с тобой,
Сейчас бутылку мы откроем.
Мы объявили пьянству бой,
Но надо выпить перед боем.

Любая мне мила попойка,
Душе дарящая полет.
Я выпил в этой жизни столько,
Что не любой переплывет.

Да, выпив, я валялся на полу,
Да, выпив, я страшней садовых пугал.
Но врут, что я ласкал тебя в углу —
По мне так, ласкал б я лучше угол.

Последний стишок в этой подборке очень хорошо практически во всем мире читать накануне выборов:
Вверх ни глядя, ни вперед,
Сижу с друзьями-разгильдяями.
И наплевать нам, чья берет
В борьбе мерзавцев с негодяями.

Я забыл рассказать об очень интересном влиянии выпивки на организм. Вы знаете, три-четыре рюмки крепкого спиртного исторгают из нас эмоции, которые мы обычно прячем, как воспитанные люди. Я вам сейчас объясню, что я имею в виду. У меня в Киеве есть товарищ-бард. Он пишет песни и сам их исполняет с такими же, как он, и однажды у них был такой свальный концерт бардовский, семь или восемь человек, он пел последним. Они уже все отпели, ушли в артистическую, гримерку и выпили свои рюмки. Он приходит и говорит: «Ребята, вы знаете, что меня только что сравнили с Высоцким». И его же друзья-коллеги, старые приятели, вдруг мрачные и злобные такие, неприязненные взгляды. В комнате повисла неприязненная атмосфера. Он говорит: «Ко мне подошел незнакомый какой-то мужик, похвалил мои песни и то, как я их пою, а потом говорит: «А по сравнению с Высоцким ты говно». И у них мгновенно посветлели лица.
Теперь я вам почитаю, про нас, про евреев, потому что всем надо знать про нас правду. Я хочу поделится одним чисто научным наблюдением. Я свой любимый народ уже повидал в очень многих странах. В Австралии был дважды, в Америке раз десять, всю ее исколесил, ну Израиль, Россия. Средний образ знаете ли не такой, какой у нас был в Советском Союзе. И я пришел вот к какой идее. Мы действительно необыкновенный народ. В том смысле, что мы очень поляризованы, на полюсах интеллекта, ума и глупости у нас повышенное количество народа. В результате там, где огромное количество народа, где ум, сообразительность, быстрота реакции, то все, за что одни евреев обожают, а другие терпеть не могут до ненависти. Зато на противоположном полюсе у нас такое же количество дураков и даже идиотов.
«Еврейский дурак — самый страшный дурак. Потому что он с амбицией, с апломбом, очень часто с эрудицией и все может объяснить.
И чтобы не быть голословным, а то вы так насторожились, я приведу примеры с обоих концов. Если в зале есть меломаны, то, может, кто-нибудь помнит: был когда-то такой знаменитый скрипач Буся Гольдштейн. Выборка одесской школы. Так вот этому мальчику в 1934 году было 12 лет, и его в Колонном зале Дома Союзов в Москве сам всесоюзный староста Калинин награждал орденом за победу на каком-то международном музыкальном конкурсе. Колонный зал, мальчику 12 лет, его мама перед самым началом церемонии отзывает и говорит: «Буся, когда дедушка Калинин пришпилит тебе орден, ты громко скажи: «Дедушка Калинин, приезжайте к нам в гости». Он говорит: «Мама, неудобно». Она говорит: «Буся, ты скажешь!» Начинается церемония, Калинин ему пришпиливает орден, мальчик послушно говорит: «Дедушка Калинин, приезжайте к нам в гости!» И тут же из зала хорошо поставленный голос, дикий крик Бусиной мамы: «Буся, что ты говоришь? Мы же живем в коммунальной квартире!». Вы думаете они через неделю получили квартиру? На следующий день.
Теперь с этого полюса. Год наверное 1997–98-й. В Америку на постоянное место жительства приезжает старый еврей, в прошлом--полковник авиации, это было в то время, когда еще бывали собеседования, и чиновник американский через переводчика спрашивает (мне этот переводчик и рассказывал): «Почему вы покинули Россию, вы же сделали такую карьеру — полковник авиации?--Я уехал от антисемитизма». Тут чиновник говорит: «А как это вас задело? Вы все-таки доросли до полковника?» Напоминаю, год 1997-й или 1998-й. Еврей и говорит: «Когда в 1973 году в Израиле шла война, наша подмосковная эскадрилья собиралась лететь бомбить Тель-Авив, а меня не взяли!»
Вот такие мы все разные. Здесь, наверное, много любителей политизированных стишков. Но, например, о великом противостоянии этой маленькой страны, чудовищному, на мой взгляд, арабскому окружению, вы знаете, я не пишу. Я лет десять назад на эту тему написал стишок, у меня просто нет новых идей никаких. Стишок был такой:
И вечности запах томительный,
И цены на овощи плевые,
И климат у нас изумительный,
И только соседи ***вые.

Поэтому я вам просто про нас немножко почитаю.
Здесь мое исконное пространство,
Здесь я гармоничен, как нигде,
Здесь еврей, оставив чужестранство,
Мутит воду в собственной среде.

Евреи рвутся и дерзают,
Везде дрожжами лезут в тесто.
Их потому и обрезают,
Что б занимали меньше места.

Умения жить излагал нам науку
Знакомый настырный еврей,
И я благодарно пожал ему руку
Дверями квартиры своей.

По многим ездил я местам
И понял я не без печали:
Евреев любят только там,
Где их ни разу не встречали.

Умеют евреи хранить свой секрет,
Ответит любой, кого спросим,
Что атомной бомбы в Израиле нет,
Но если придется, то сбросим.

В атаке, в бою, на бегу
Еврей себя горько ругает.
Еврей, когда страшен в бою,
Его это тоже пугает.

Еврейский дух слезой просолен,
Душа хронически болит.
Еврей, который всем доволен, —
Покойник или инвалид.

Друзья мои, я вот чувствую, что вы немножко в дискомфорте, от того, что стоит человек и смеется над собственным любимым народом. Я во втором отделении буду читать о России, вы крепко оттянетесь.
Те рискуют, играя ва-банк,
Те в конфузии чахнут, в неврозе,
А еврей — он и наглый, как танк,
И застенчив, как хер на морозе.

С Талмудом по наслышке я знаком
И выяснил из устного источника:
Еврейке после ночи с мясником
Нельзя ложится утром под молочника.

Я уже стал израильтянином, очень полюбил Израиль, но не разлюбил Россию. Душа у меня как-то привязана к обеим странам, но уже израильтянин. И вот когда был юбилей, сравнительно недавно, любимой страны, я написал патриотичный поздравительный стих, за который меня ругает все русскоязычное население. Все, наверное, знают, что шабат — это суббота.
Здесь еврей и ты, и я.
Мы единая семья:
От шабата до шабата
Брат наебывает брата.

По-моему, патриотический стишок. К сожалению, по этой теме меня опередил московский поэт Федоренко или Федорченко, я все время путаю. Он написал на еврейскую тему в России стих, по-моему, гениальный. От него бы Тютчев не отказался.
Пустеет в поле борозда,
Наглеет в городе делец,
Желтеет красная звезда,
У ней растет шестой конец.

В России в последние два-три года вышло три переиздания моей любимой книги, и я вдруг вспомнил о клятве, которую давным-давно сам себе дал. Клятва заключалась в том, что я буду всякой мало-мальски новой аудитории (а сегодня такая, безусловно) рассказывать, что окончание моей любимой книги написал не я, а русский народ.
Я книжку «Прогулки вокруг барака» написал в лагере. Я там очень подружился с блатными, и блатные--хозяева, собственно, жизни лагерной--они мне так устроили, что в начале десятого, когда из санчасти уходили начальство и врачи, меня туда запускали. И я где-то до часу записывал все, что происходило в лагере. Словом, книжка двигалась. От того, что рукопись хранилась в надежном месте, я ходил по зоне веселый, бодрый, спать только очень хотелось. Наверное, слишком бодрый, потому что как-то замполит, мальчишка-лейтенант лет двадцати-- двадцати двух, мне с омерзением заявил:
«Губерман, ну что ты все время лыбишься? Ты отсиди срок серьезно. Тогда вернешься--в партию возьмут».
Да, знаете, я был уверен, что об этой тайной моей рукописи знают только пять человек, которые мне это устраивали. Ну, может, шестой еще, я у него не спрашивал. Но как-то меня между бараками остановил пахан наш из зоны--а зона большая, две с половиной тысячи человек. Пахан-- вор лет сорока. Я с ним был знаком, но по лагерной иерархии мы с ним не общались. Он меня останавливает, угостил сигаретой с фильтром--нигде тогда не курили сигареты с фильтром в российских тюрьмах и лагерях. И говорит: «Ты, говорят, книжку пишешь?» Я говорю: «Пишу». Он говорит: «И все про нас напишешь?» Я говорю: «Все напишу». Он говорит: «И напечатаешь?» Я говорю: «Для этого и пишу». Он мне: «Я смотрю, ты нервничаешь, но я тебя вот для чего остановил: если ты возьмешь и все про нас напечатаешь, сразу просись обратно в этот же лагерь». Он мне даже объяснил, почему: второй раз на одной и той же зоне сидеть гораздо легче.
И вот я при таком народном одобрении закончил, рукопись вынес за вахту вольнонаемный врач-хирург. Я потом очень много лет его искал. Я думаю, что он спился: он очень крепко поддавал. Он спрятал ее в Красноярске. Я сидел довольно далеко на границе Красноярского края и Иркутской области. А в ссылку попал как раз в километрах двухстах от Красноярска. Такой шахтерский поселок--сейчас уже, наверное, город-- Бородино. Там открытый угольный карьер, там добывают уголь, и там я работал слесарем-электриком.
«Я инженер-электрик по образованию, но враг народа, поэтому слесарь низшей категории».
Приехала жена с семилетним сыном. Мы съездили в Красноярск, привезли эту пачку бумажек. Получилась книжка, и я ее уже хотел отправлять друзьям в Москву, чтобы они ее отправили в Америку или Израиль и напечатали, потому что я уже пошел ва-банк. И вдруг я сообразил, что в этой лагерной книжке я должен написать хотя бы абзац в конце, что я уже не в лагере, что я уже на свободе. На относительной свободе, в ссылке, но уже не в лагере. И я этот крохотный абзац придумывал месяца три, если не четыре. Я в таком отчаянии ходил! Вот ходишь и понимаешь, что больше ты уже ничего не напишешь.
А поселок к нам этим временем присматривался. Мы в этом шахтерском поселке были белыми воронами: москвичи пожилые, интеллигенты, евреи. А за что сидели, нельзя спрашивать. Я потом узнал у бывалых сидельцев: нельзя расспрашивать, за что ты сидел. Если ты по пьянке или по дружбе рассказал, за что, очень хорошо, а так нельзя. Поселок молчал и держался в догадках. Мне очень помог мой семилетний сын. Он, малявка, никак не мог запомнить название конторы, в которой я работаю слесарем. РСУ--разрезо-строительное управление. А по вечерам мы ходили в кино. Нравы там патриархальные, зальчик человек на триста. Нравы патриархальные, повторяю. Наши надзиратели сидели с нами вместе.
«Идет какой-то американский боевик, и любовник говорит своей любовнице: «Знаешь, милая, я хочу тебе признаться. Я на самом деле работаю в ЦРУ». И мой сын на весь зал мечтательно так говорит: «Как папочка».
А так как меня и раньше в этом подозревали, все встало на свои места: американский шпион с нами сидит, хороший мужик, с ним можно выпивать, чифирить. Пошла замечательная жизнь. А я пребывал в таком диком состоянии, причем его, это состояние, надо скрывать и на работе, и дома.
Теперь о том, кто мне написал это окончание. У нас справа через избу жил тракторист Петя. Невысокий мужик--как в России говорят, метр в шляпе на коньках. Как все мужчины такого роста, очень категоричный, самонадеянный, все знает. Он жил замечательно: утром выгонял свой трактор в восемь часов с каким-то прицепом, в четыре приезжал, выпивал бутылку плодово-ягодного вина. Кто-нибудь еще помнит плодово-ягодное вино? У нас оно называлось «Слеза Мичурина». Выпивал бутылку вина, садился на скамейку возле своей калитки и давал всем прохожим консультации по всем вопросам мироздания, геологии, медицинe. Абсолютно неграмотный мужик--ну, кончил он три класса на двоих с братом и тракторное училище. А отвечал он на все вопросы. И к нему приходили люди. И вот на исходе четвертого месяца плетусь я вечером в булочную в жутком состоянии--до сих пор его помню. И около Пети стоят две старушки, тоже наши соседки по той же улице, дома через два. Они смотрели на меня, я прошел, поздоровался. И спиной услышал окончание книги. Я домой бежал бегом! Я рад, что исполнил клятву: за меня окончание книги написал русский народ.
«Одна из старушек сказала: «Но ведь они люди какие замечательные». А Петя ответил: «***вых не содют!»
Спасибо вам за слушательское великодушие. Я не профессиональный актер, а когда читаешь «в болото», бывает тяжко. Дело даже не в смехе, а в лицах, в дыхании, когда чувствуешь, что аудитория с тобой. А смех--это уже полное счастье. У меня был такой стишок:

Несложен мой актерский норов:
Ловя из зала волны смеха,
Я торжествую, как Суворов,
Когда он с Альп на жопе съехал.

Но давайте ответим на записки. У меня был такой стишок:
В толпе замшелых старичков
Уже по жизни я хромаю,
Еще я вижу без очков,
Но в них я лучше понимаю.
«Игорь Миронович, в зале хорошая еврейская девочка на выданье. Посодействуйте, если можете.
Это поразительно. В России огромные залы, от 500 до 1000 человек, и в каждом зале я получаю по две-три записки: «Помогите выйти замуж за еврея». Я отвечаю стереотипной фразой: «Русской девушке теперича нелегко найти Гуревича». Посодействовать? Хорошо. Только я должен сначала на невесту посмотреть.

Тоскуете ли вы по России?
Бог с вами!
Что с ней будет?
В ближайшее время ничего хорошего.
Почему люди так озлобились? Верите ли вы, что всё образуется?
Обязательно образуется, только не при нашем поколении и не при вашем. Понимаете, чтобы с этими вопросами покончить-- что бы мы ни говорили о России и что бы у меня ни спрашивали --все упирается в одно имя. И вот его все ругают. Чтобы с этим покончить, хочу рассказать историю одной моей знакомой. Она все время меняла мужиков, и такая мразь были эти мужики, кошмар полный. И на последнем ее мать сказала: «Машенька, но ведь это уже абсолютная мерзота. Как ты с ним можешь?» И она ответила гениальной исторической фразой. Она сказала: «Мамочка, а ты уверена, что следующий будет лучше?»

Почему так получается, что чeм сильнее бьет судьба, тем светлее и добрее люди?
Это не так. Я много встречал людей, которых судьба била и добила до совершенно скотского состояния. Так что это зависит от каких-то внутренних черт, на мой взгляд.

Игорь Миронович, у вас был прекрасный эпиграф лет 10 назад от имени…
Это не эпиграф был, а просто на обложке. Я сам про себя написал на обложке первой книги, которую издал в Израиле, якобы отзывы всякой иностранной печати, где смешивались английские газеты, французские, американские. И там себя очень хвалил. А отдельно была похвала от югославской поэтессы Поебанки Навзнич. Она тоже была в восторге, но написала: «Жалко, что я не знаю русского языка».

Что это за феномен--русские евреи? Откуда такая тяга к русской культуре?
Записка немного раздраженная, поэтому я не могу объяснить. Но думаю, что точно такая же тяга была у евреев к немецкой культуре. «Лорелею», скажем, написал еврей Гейне. О чем тут говорить? Евреи немедленно ощущают чужую культуру и очень ей пропитываются. Замечательный раввин Штейнзальц написал, что отсюда нарекания на евреев, что они похищают чужую душу. Нет, просто евреи так впитывают. Можно перечислять бесконечный ряд евреев, которые сделали бог знает сколько в русской культуре, что ничуть не увеличивает любви к ним авторов таких записок.

Стали ли мне близки израильтяне, или я по-прежнему считаю своими русских?
В сущности, это разновидность вопроса, который уже был мне задан. В России очень часто спрашивают: «Как у вас с ивритом?» На каждом концерте есть хоть один такой вопрос. А в городе Барнаул было таких шесть. Очевидно, у них нет собственных проблем. И там я разозлился и придумал на этот вопрос ответ: у меня с ивритом проблем нет, проблема у тех, кто хочет со мной поговорить на иврите. А помните этот замечательный стих Игоря Иртеньева?

Меня спросили на иврите:
«Вы на иврите говорите?»
А я в ответ на чистом идиш:
«Ты чо, в натуре, сам не видишь?!»

Кюлле Писпанен (ведущая вечера и пресс-секретарь Михаила Ходорковского): Меня очень интересует ваше мнение на тему того, о чем можно шутить. Особенно, после расстрела редакции «Шарли Эбдо». Как вы считаете, в юморе могут быть запретные темы?
Игорь Губерман: Я думаю, что нет. Все зависит от вкуса того, кто шутит. Думаю, что запретов никаких нет. А Бог, я думаю, обожает, когда над ним шутят, потому что ему безумно надоели славословия.
К.П. : Возвращаясь к тому, что сейчас происходит в России. Считается, что при цензуре (а у нас сейчас временами и на местах вводится цензура) пышным цветом расцветает творчество. Нужно ли ущемлять творческих людей, чтобы они лучше и плодотворнее работали?
И.Г. : Вы знаете, у меня на этот счет очень мерзкое мнение. Мне кажется, судя по тем творческим людям, которых я знаю, их чем сильнее ущемляешь, тем лучше для творчества. Я не про цензуру, но знаете, кроме цензуры существует жуткая самоцензура.
К.П. : Я ее и имею в виду. Конечно, на местах есть цензура, закрываются какие-то блоги, газеты, сайты, но есть и огромное количество людей, которые занимаются самоцензурой, уже просто боятся что-то говорить.
И.Г. : Бог его знает, ласточка. Я не знаю. Цензорами были такие хорошие люди, как Тютчев, Гончаров, Никитенко.
К.П. : Боюсь, что сейчас в Роскомнадзоре не особо много Тютчевых сидит. Вы как выходец из Советского Союза, проживший там большую часть жизни…
И.Г. : Да, 53 года. Как раз один из вопросов был: «Сколько вам лет?» Мне через полгода 80. Чему вы хлопаете?
К.П. : Вашему прекрасному состоянию. Завидуем. Сейчас я, человек, живущий в России, вижу, как полным ходом идет обратная советизация. Бесконечные «старые песни о главном», плоские шутки, «кривые зеркала», возвращение гимна, хождение строем по Красной площади и прочим площадям нашей необъятной родины. Как вы думаете, можно ли и нужно ли это каким-то образом прекращать?
И.Г. : А что нужно вообще прекращать? Народные шествия?
К.П. : Советизацию, насильственное возвращение народонаселения в то время, когда будто бы было очень хорошо. В застой, в советские времена.
И.Г. : Мы, по-моему, с вами кардинально расходимся. Вы предполагаете, что все это происходит сверху, а я полагаю, что это все делает сам российский народ. И властная верхушка, назовем ее так, просто ощущает, что это нужно.
К.П. : Это вечный вопрос: телевидение реагирует на запрос или навязывает запросы?
И.Г. : На телевидении сидят мерзавцы, о которых даже неудобно говорить. Это совершенно разные вещи. Это не народ. Народ оболванивается, но он хочет оболваниваться. Те, кто не хотят, читают интернет. Была такая замечательная средневековая история. В один женский монастырь приехал некий крупный религиозный деятель. Ему сказали, что здесь проходила огромная толпа крестоносцев, и они изнасиловали всех монахинь. «Кроме двух», — добавил человек, который это рассказывал. Приехавший, естественно, спросил: «А что же эти две?» А тот ответил: «А они не хотели». Грустно, но это так.
К.П. : Все-таки еще немного о вас хочется узнать.
И.Г. : Не надейтесь.
К.П. : Пусть эта надежда умирает последней. Вы сидели в тюрьме. Есть два мнения. Что сидельческий опыт может быть полезен в этой жизни, и об этом говорил Солженицын. Шаламов же говорил, что никакого прикладного значения этот опыт не должен иметь.
И.Г. : Я отвечу по-английски: «It depends». Лично я очень благодарен советской власти за эти пять лет. Мне было безумно интересно.
К.П. : В «Прогулках вокруг барака» вы писали, что ехали в поезде, и один мужчина вам сказал: «Игорь, ты мужик охуенный, но я вижу, что ты не выебываешься, а просто привык говорить «спасибо» и «пожалуйста». Ты брось эти слова, здесь так не принято».
И.Г. : Он сказал, что если ты будешь продолжать так говорить, то до зоны не доедешь. Просто человека это раздражало. Я даже не знаю, почему, и как-то никогда в это не погружался. Тогда как раз выпала моя очередь спать. В нашем купе спального вагона было 22 человека. Когда в Челябинске двое сошли, такой простор образовался! Я продолжал говорить, и все прошло хорошо. Это был очень опытный мужик, который ехал на какое-то переследствие.
Вопрос из зала : У меня вопрос в продолжение о евреях, но несколько обратный. Не что русского в евреях, а что еврейского в русских евреях? По-моему, для многих советских евреев еврейство заключалось в антисемитизме и возможности уехать в Израиль. Насколько советских евреев можно считать настоящими евреями? Что в них культурно еврейского? Они скорее русские, и отличие лишь в том, что был антисемитизм, антисемитская атмосфера и возможность уехать.
И.Г. : Вы хотите спросить, насколько советские евреи были евреями? Советское еврейство заключалось в том, что огромное количество евреев приняло христианство, потому что они искали какую-нибудь религию с еврейской страстью. Иудаизма в стране не было абсолютно, а священники были. Я знаю, что только Александр Мень, светлой памяти, наверное с тысячу евреев обратил в христианство. Евреи очень… Я не люблю слово «духовность». У меня был такой стишок: «У духовности слишком кипучей очень запах обычно пахучий». Так вот, у евреев очень сильна черта, которую я просто не хочу называть духовностью. Поэтому евреи и искали себе какую-нибудь религию и находили ее в очень разных вещах — в частности, в комсомольской работе. Были вполне чистые, светлые, яркие комсомольцы.
Вопрос из зала : В евреях еще очень силен патриотизм.
И.Г. : Да, чудовищный патриотизм был и у немецких евреев, просто сумасшедший. Такой сильный, что они даже приветствовали свое уничтожение. Известны и такие факты.
Меня спросили, пишу ли я стихи на заказ. Когда у друзей юбилеи, я всегда пишу длинный стих. Если он удачен, даже в книжке его публикую. У меня была одна история с заказным стишком. Мне в Иерусалим позвонил из Нью-Йорка владелец какой-то туристической фирмы русскоязычной. Он сказал: «Игорь Миронович, через нашу контору тысячи людей ежегодно ездят по всему миру, а к вам в Израиль боятся из-за вашей ситуации. Вас любят, знают, напишите какой-нибудь зазывный стих». Гонорар обещал, и что оператор приедет. Приехал оператор, и я на фоне Старого города читал совершенно заказной стих:

Мы евреям душу греем,
И хотя у нас бардак,
Если хочешь быть евреем,
Приезжай сюда, мудак.

Знаете, гонорар выплатили, а стишок не пригодился.
Вопрос из зала : А есть у вас переводы на какой-нибудь язык?
И.Г. : Сейчас вышел сборник, переведенный на иврит. И мы даже читали: я--по-русски стишок-оригинал, а переводчик-- перевод. И русская публика иногда переводу на иврит смеялась больше, чем стишку. Мне объяснили, что они смеются от радости того, что понимают.
Помните, был замечательный стих про Омара Хайяма?

Из гроба встал Омар Хайям,
Кто переводчик? Ося Румер.
Омар послал его к ***м,
Улегся в гроб и снова умер.

Переводчик--Рискин, доктор наук. Он еще певец, у него чудовищное количество талантов. С такими талантами он и на свободе!
Вопрос из зала : Вы в России часто бываете? У вас там программа примерно такая же?
И.Г. : Я бываю там раз в полгода и читаю то же самое, абсолютно ничего не выпуская. Публика реагирует изумительно. Вы знаете, российская публика вообще лучшая в мире, потому что она очень хорошо слышит слово и верит слову. У этого прекрасного свойства есть обратная сторона: она точно так же верит Жириновскому и прочим подонкам.
Очень люблю отвечать на следующий вопрос: «Радует ли вас узнавание на улицах?» Конечно, радует, что греха таить. Особенно, когда идешь с женой, и тебе кланяется какой-нибудь солидный человек, я всегда на нее кошусь: дома ты об меня ноги вытираешь, а тут мне такие люди кланяются.
С узнаванием происходят удивительные вещи, сейчас вам расскажу историю. В Одессе накануне своего 70-летия я получил замечательный подарок. Я знал, что в Одессе есть некая фраза и знал, к кому она относилась, но у меня была мечта услышать эти слова, обращенными к себе. И вот моя мечта сбылась за неделю до 70-летия. Я шел по Одессе--кто знает, я шел по Дерибасовской, мимо парка, где тогда стояли художники.
Меня обогнал мужичонка лет сорока, узнал, остановился и сказал заветные слова: «Я извиняюсь, вы Губерман или просто гуляете?».
И.Г. : Я расскажу вам еще одну историю про узнавание. Она чуть раньше произошла. Я тогда достиг пика известности-- думаю, что такой у меня уже не будет никогда. Меня в Испании, в Мадриде, в музее Прадо, в мужском сортире опознал русский турист. История немного физиологична, но ее нельзя не рассказать. Стоим мы в сортире, тесно прижавшись к нашим писсуарам. Почему тесно, знаете? Опять-таки, одесское происхождение. В Одессе над писсуарами раньше часто висела табличка: «Не льсти себе, подойди поближе». Это писали уборщицы. Мы стоим, друг на друга не глядя, и вдруг он наклоняется к моему уху и говорит: «Вы Губерман, который пишет «гарики»?» Я говорю: «Да». И он, не прекращая процесса, мне на ухо жарким шепотом начинает говорить немыслимые комплименты. А я в это время из чувства вежливости, чуточку скосив на него глаза, с ужасом вижу, что он пытается одновременно из правой руки переложить в левую, чтобы мне ее пожать. Я ушел первый.
Что-то еще у меня было про узнавание? Тут меня опасливо спрашивают, почему я так плохо отношусь к графоманам. Это неправда: я хорошо отношусь к графоманам, это все-таки творчество. Все графоманы. Лев Толстой был графоманом. Все, кто любит переносить знаки на бумагу. Дальше уже зависит от вкуса и способностей, будешь ли ты писать дальше или нет. У меня к графоманам только одна претензия: они шлют свои произведения мне. Вот смотрите, я развиваю жанр четверостиший, называется он «гарики».
«Меня зовут Игорь, дома всегда звали Гарик. Бабушка замечательно произносила мое имя. Она говорила: «Гаринька, каждое твое слово — лишнее».
И.Г. : А сейчас появились тысячи «мариков», «петиков», «васиков», «юриков». Одна старушка уже издала три тома «ириков». И все это шлют мне. Это нехорошо. А на самом деле, я нормально отношусь к графоманам. Хочешь — пиши. Если друзья это слушают на пьянках, если жена не возражает — пиши на здоровье.
Более того, вы знаете, что среди метров и километров ужасных, туманных, грамматически неправильных произведений вдруг могут написать четверостишие или двустишие, которое никогда не напишут профессионалы. Несколько лет назад мне один мужик из Екатеринбурга прислал большую поэму. Он наверняка пожилой человек, наверняка еврей, потому что поэма об истории России. Он рассмотрел историю России от пещерного периода до XX съезда партии. Жуткие стихи. И вдруг посередине, на уровне Киевской Руси,-- блестящее четверостишие, которое профессионал никогда не напишет.

Но как бы тело ни болело,
Стрелу татарскую кляня,
Оно у князя было цело
И даже село на коня.

В Иерусалиме моя соседка по району написала огромную поэму про любовь и сунула ее мне в почтовый ящик. Чистая графомания, кошмар! Но в начале две строчки изумительные--только к ним должна была быть иллюстрация. «Любимый открыл мой природный тайник, оттуда забил стихотворный родник».

А потом, вы знаете, не всегда можно обнаружить... Вот год или два назад мне в Питере один мужик прислал очень бодрый стишок. Сразу увидев грамматическую неправильность (а графоманы плохо относятся к грамматике и синтаксису), я решил, что это графоман. А стишок был бодрый, и я прочитал его друзьям-профессионалам. Они говорят: «Талантливый мужик». А стих вот был какой: «Осень наступила, нет уже листов, и глядят уныло ****и из кустов». Согласитесь, талантливо. Так что, пусть себе пишут на здоровье.
Вопрос из зала : Вот, к примеру, в Яд ва-Шеме в Иерусалиме вы идете, и вам рассказывают историю еврейского народа, вспоминают всех: и кого убили, и кто убивал. Рассказывают про Галича, про Евтушенко, который был не еврей, но написал «Бабий Яр». В России или странах СНГ не вспомнили в полной мере репрессий, ГУЛАГа. А ведь это была кошмарная катастрофа. Как вы думаете, в наших странах когда-нибудь вспомнят, что именно произошло?
И.Г. : Я думаю, что чем больше проходит лет, тем меньше на это надежды, потому что люди не любят вспоминать неприятное, а тем более — кошмарное. Я могу на основе собственного опыта сказать, что издатели не издают сейчас книги о лагерях, потому что их просто не покупают. А что касается вообще забывчивости народной, то, вы знаете, забыли не только это. Забыли, например, чудовищную гигантскую помощь Америки во время войны. Не буду перечислять всякие там жиры, беконы и так далее. А еще же были «студебеккеры», некое количество всякой аппаратуры, были люди--в частности, Млечин,--которые впоследствии писали, что Советский Союз вряд ли, может быть, выдержал, если бы не было этой американской помощи. Все забыли. Вот так же забывается и то, и это. Народ, в общем-то, беспамятен. Вы часто это вспоминаете? Тоже ведь не очень. Вы это знаете, вы прочитали Шаламова, ужаснулись, и все прошло. Дальше торжествует жизнь. Вы не согласны? Я не буду вдаваться в подробности: я меньший дурак, чем вам кажусь, но не любят этого люди, не любят читать о собственных несчастьях и о собственных кошмарах. И уж тем более вспоминать о том, что было 4 миллиона доносов. На самом деле, их было на порядок больше. Люди опять-таки сами все это делали. Вы так на меня смотрите, как будто вновь вернулся тридцать седьмой год.
Вопрос из зала : Каким вы видите будущее Украины?
И.Г. : Каким я вижу будущее Украины? С Украиной беда, потому что там к власти пришли точно такие же люди, какие были. Они даже крадут по тем же схемам. Я недавно был в Киеве --все это очень печально. А что касается будущего России и Украины, я вам отвечу словами Белинского Виссариона Григорьевича, которые были написаны в 1842 году. Он сказал о том, что говорит о том, что будет через 100 лет лет, а дальше произнес фразу, которую я помню наизусть: «Завидую внукам и правнукам нашим, которым суждено видеть Россию, стоящую во главе образованного мира, дающую законы искусства и науки и принимающую благоговейную дань уважения от всего просвещенного человечества». Вот вам прогноз. Видите, какой хороший?
Давайте я тогда почитаю вам немножко про Россию. Я начну со стишков, которые писал еще в опасное время в Москве, в 1985-м или в 1986 году. Помните, как начиналась перестройка в марте 1985 года? И вы знаете, я еще года полтора или два писал стишки недоверчивые. Я не верил, что в России будет такое счастье, как свобода. И вот сейчас, когда в России сильно похолодало со свободой, — вы это знаете не хуже, а лучше меня, —многие стишки того времени оказались вполне справедливыми. 1985 год:

Много высокой страсти
Варится в русском пиве.
А на вершине власти —
Ебля слепых в крапиве

Вожди России свой народ
Во имя чести и морали
Опять зовут идти вперед.
А где перед — опять соврали

А вот этот стишок был когда-то посвящен Горбачеву:

Доблестно и отважно
Зла сокрушая рать,
Рыцарю очень важно
Шпоры не обосрать.

Словить иностранца мечтает невеста,
Надеясь пожить в заграничном кино,
Посредством заветного тайного места,
Которое будет в Европу окно.

Россияне живут и ждут,
Уловляя малейший знак,
Понимая, что наебут,
Но не зная, когда и как.

Много у Ленина сказано в масть.
Многие мысли частично верны.
И коммунизм есть советская власть
Плюс иммиграция всей страны.

Знаете, что интересно? Пока я в то время писал стишки недоверчивые, был даже пророческий один стишок. 1986 год:

Порядка мы жаждем, как формы для теста.
И скоро мясной мускулистый мессия
Для миссии этой заступит на место
И снова, как встарь, присмиреет Россия.

Так вот, пока я писал такие стишки, были поэты, которые в это же время писали стихи, заклиная бога, чтобы в России ничего не менялось. Думаю, многим известно имя московского поэта Станислава Куняева. Он сейчас главный редактор журнала «Наш современник». В 1986 году он написал изумительное четверостишие:
От объятий швейцарского банка,
Что мечтает зажать нас в горсти,
Ты спаси нас, родная Лубянка!
Больше нас никому не спасти.

И ведь угадал, засранец! У меня товарищ, прочитав это четверостишие, написал дивное двустишие: «Вчера читал Куняева. Мне нравится ***ня его».
Вы знаете, тогда я писал стишки, потеряв всякую бдительность. Звонили друзья утром, вечером--стишки уходили в самиздат. И «всевидящее око» не выдержало такой наглости. В самый разгар законности прав человека, в конце 1987 года, меня с женой вызвали в ОВИР, и дивной красоты чиновница сказала замечательные для эпохи законности слова: «Министерство внутренних дел приняло решение о вашем выезде».
Мы не спорили. И вот я вам немножко почитаю, что писал потом.

Нас много лет употребляли,
А мы по слабости и мелкости
Послушно гнулись, но страдали
От комплекса неполноценности.

Когда-то всюду злаки зрели,
Славяне строили свой Рим.
И древнерусские евреи
Писали летописи им.

Густы в России перемены.
Но чуда нет еще, покуда
астут у многих партий члены,
А с головами очень худо.
А вот про Витьку Шендеровича стишок--всем вам известный человек:

В российских накаляющихся спорах
Товарищ мой, по духу — гладиатор,
Участвуя в общественных раздорах,
Азартно льет говно на вентилятор.

Когда был первый путч в 1991 году, компания моих друзей нервничала: знали, что родные и близкие стоят на баррикадах. Словом, когда закончился этот путч, я на радостях написал стишок, который не часто вспоминаю и даже в книжки не включал. Я просто предупреждал своих друзей, живущих на Западе:
Получив в Москве по жопе,
Полон пессимизма,
Снова бродит по Европе
Призрак коммунизма.

А когда был второй путч, я нечаянно включил телевизор на хронике и обалдел от удивления. Я не знал, что во главе российской власти оставалось еще так много рожь, харь и рыл от прежней советской власти--советской, чекистской, профсоюзной. Я не знал, что их столько осталось. Естественно, от удивления написал стишок:

Секретари и председатели,
Директора и заместители.
Когда их шлют к ****и матери,
Они и там руководители.

Везде все время ходит в разном виде,
Мелькая между стульев и диванов,
Народных упований вождь и лидер
Адольф Виссарионович Ульянов.

Я Россию часто вспоминаю,
Думая о давнем дорогом.
Я другой такой страны не знаю,
Где так вольно, смирно и кругом.
Русское грядущее прекрасно,
Путь России тяжек, но высок.
Мы в говне варились не напрасно.
Жалко, что впитали этот сок.

Что-то расстраиваюсь всегда, о России читая. Последний стишок из этой подборки:
Народа российского горе
С уже незапамятных пор —
Что пишет он «***» на заборе,
Еще не построив забор.

Давайте, я лучше вам почитаю про любовь, про семью. Я отдельно прочитаю про любовь и отдельно про семью--разные вещи, знаете, да? Я про любовь знаю замечательную байку. Мне рассказывал один мужик про своего отца. Отец--мой ровесник. Шестидесятые годы. Его отец в молодости не пропускал ни одной юбки. Всюду срывал цветы удовольствия. И у него был такой набор слов, которые он говорил-говорил-говорил и часто очень удачно обаивал девиц. Как-то он в час пик едет в автобусе. Автобус набит битком, и этим ручейком входящих прибило какую-то симпатичную деваху. И он понимает, что не время и не место ее очаровывать, но решил попробовать. Говорил-говорил, а она молчала долго. А потом на весь автобус говорит: «Молодой человек, вы не только глупости болтаете, вы ими еще и толкаетесь».
Ну, про любовь я почитаю чисто личные стишки.

Мужик тугим узлом совьется.
Но если пламя в нем клокочет,
Всегда от женщины добьется
Того, что женщина захочет.

Занявшись темной девы просветлением
И чары отпустив на произвол,
Я долго остаюсь под впечатлением,
Которое на деву произвел.
К любви не надо торопиться.
Она сама придет к вам, детки.
Любовь нечаянна, как птица,
На папу капнувшая с ветки.

Какие дамы нам не раз
Шептали: «Дорогой, Конечно, да, но не сейчас,
Не здесь и не с тобой».

Она была задумчива, бледна,
И волосы текли, как черный шелк.
Со мной она была так холодна,
Что я оттуда с насморком ушел.

Всем бабам нужен макияж
Для торжества над мужиками.
Мужчина, впавший в охуяж,
Берется голыми руками.

В день Святого Валентина,
В день венериных оков
Серебрится паутина
На паху у стариков.

Много боли шляется по свету,
Божий мир являя в негативе.
Только ничего больнее нету
Крошки сухаря в презервативе.

Хватает на бутыль и на еду,
Но нету на оплату нежных дам.
Если я какую в долг найду,
То честно с первой пенсии отдам.

Живет еще во мне былой мотив,
Хотя уже я дряхлый и седой.
Красотку по соседству ощутив,
Я с пылкостью болтаю ерундой.

Последний стишок посвящен Сашке Городницкому--поэту, которого все, конечно, знаете. Мы дружим лет пятьдесят, наверное. Он еще старше меня. Он недавно жил у нас в Иерусалиме. Зачем приезжал--сейчас будет ясно.

Еще мы не в полной отключке.
И нам опасения лестны,
Чтоб как бы на свадьбе у внучки
Не трахнуть подругу невесты.

Давайте я вам про семью почитаю. Вы знаете, я в семейной жизни счастлив вот уже пятьдесят лет. Не знаю, как жена--она у меня молчаливый человек. В Москве есть замечательный автор афоризмов Боря Крутиер, мы с ним дружим. И по его совету я, заполняя любую анкету, в графе «семейное положение» пишу «безвыходное». Жена на меня часто обижается, что я пишу насмешливые стишки про семью. Но она сама надо мной шутит, как хочет.
«В позапрошлом году в мае в комнату, где я работаю, в раскрытое окно влетел голубь и затрепыхался по комнате. И жена мне кричит: «Гони-гони его скорее, а то он на тебя насрет, как на литературный памятник».
А название у подборки грустное. Мы его с Пушкиным придумали: «Семья от Бога нам дана. Замена счастию она».

Мужику в одиночестве кисло,
Тяжело мужику одному.
А как баба на шее повисла,
Так немедленно легче ему.

Неправда, что женщины — дуры.
Мужчины умней их едва ли.
Домашние тихие куры
Немало орлов заклевали.

Мужчина должен жить, не суетясь,
А мудрому предавшись разгильдяйству,
Чтоб женщина, с работы возвратясь,
Спокойно отдыхала по хозяйству.

Семья — устройство не вчерашнее,
Еще Конфуций замечает.
Мужик — животное домашнее,
Но с удовольствием дичает.

В устоях жизни твердокамен,
Семью и дом любя взахлеб,
Мужик, хотя и моногамен,
Однако, жуткий полиёб.

А вы знаете, почему любящие жены так нервничают, когда их любимые мужья приходят домой поздно ночью? Они волнуются, что с ними случилось что-нибудь хорошее.

Зря жены квохчут оголтело,
Что мы у девок спим в истоме.
У нас блаженствует лишь тело,
А разум думает о доме.

У нас в Израиле есть замечательный праздник--День семьи. Вот сейчас был, и я жене написал очень нежный стишок. Она часа два думала, продолжать ли со мной разговаривать. А стишок нежный.

Много лет мы вместе. Двое,
Как единый организм.
За окошком ветер воет,
Навевая оптимизм.

У меня, если в чем-то сомнения,
И решения ждут моего,
Мне жена говорит мое мнение,
И я вслух оглашаю его.

Плетясь по трясине семейного долга
И в каши варясь бытовой,
Жена у еврея болеет так долго,
Что стать успевает вдовой.

Чтобы перейти к своей любимой главе о старости, я рискну и расскажу вам один старый анекдот, который я жутко люблю. Вдруг вы его не знаете. Приходит очень дряхлый еврей к врачу-сексопатологу и говорит: «Доктор, что-то мы очень давно не трахались с моей женой Цилей». Доктор говорит: «Как давно? — Я не помню. Но есть телефон, можно позвонить и спросить у нее». Набирает номер и говорит: «Циля, когда мы с тобой последний раз трахались?» Из трубки: «Кто говорит?».
Я вам почитаю про старость. Я теперь уже по себе знаю, что старики капризные, подозрительные, обидчивые, любят давать советы. Но старики никуда не спешат. Старики иногда говорят удивительные слова. Вот пример. На автобусной остановке стоит настоящий панк: ярко-красная грива, виски гладко выстрижены и покрашены, один--ярко-синий, другой--ярко-зеленый. И с него глаз не сводит старый еврей. Они на остановке вдвоем, автобус не идет. Наконец, панку это надоело, и он, обращаясь к старику, говорит: «Ну, что вы так уставились на меня? Вы что, в молодости не совершали всякие безумства и безрассудства?» Старик говорит: «Совершал. Я в молодости переспал с попугаем и смотрю, не ты ли мой сын».
Я так люблю эту тему, что почитаю вам из двух подборок. Одна называется:
Грустно думать под вечер мужчине
О своей догоревшей лучине.

Вторая подборка называется:
В органах слабость,
За коликой спазм.
Старость не радость,
Маразм не оргазм.

У меня с этой фразой была интересная штука в Лос-Анджелесе несколько лет назад. Такой, знаете, крутой амфитеатр, очевидно, кинотеатр, человек 500 в зале. Я сказал: «Старость не радость, маразм не оргазм», и, как это редко, но бывает в больших аудиториях, смех не только вспыхнул одновременно, что естественно, но и погас одновременно. И в резко наступившей тишине какая-то женщина громко и грозно сказала своему мужу: «Вот это запомню».

Настала старости зима,
И дряхлы все до одного.
И те, кто выжил из ума,
И те, кто прожил без него.

Состарясь, не валяюсь я ничком,
А радость я несу себе и людям:
Вот сядем со знакомым старичком
И свежие анализы обсудим.

К очкам привыкла переносица,
Во рту протезы, как родные,
А после пьянки печень просится
Уйти в поля на выходные.

Время остужает плоть и пыл
И скрипит в суставах воровато.
Я уже о бабах позабыл
Больше, чем о них я знал когда-то.

Мне с девками уже не интересно.
От секса плоть моя освободилась.
Ища себе не занятое место,
В паху теперь духовность угнездилась.

Но у меня есть и бодрые стишки, вы за меня не расстраивайтесь.
Зря вы мнетесь, девушки,
Грех меня беречь.
Есть еще у дедушки
Чем кого развлечь.

Спасибо всем, кто за меня обрадовался.

Я дряхлостью нисколько не смущен
И часто в алкогольном кураже
Я бегаю за девками еще,
Но только очень медленно уже.

Бывает, проснешься, как птица,
Крылатой пружиной на взводе.
И хочется жить и трудиться,
Но к завтраку это проходит.

Напрасно языком я не треплю,
Мою горячность время не остудит.
Еще я с кем угодно пересплю,
Пускай только никто меня не будит.

Во мне смеркаться стал огонь,
Сорвав постылую узду.
Теперь я просто старый конь,
Пославший на хер борозду.

Того, что будет с нами впредь,
Уже сейчас легко достигнуть.
Мне, чтобы утром умереть,
Вполне достаточно подпрыгнуть.
Ничто уже не стоит наших слез,
Уже нас держит ангел на аркане.
А близости сердец апофеоз —
Две челюсти в одном стакане.

Нас маразм не превращает в идиотов,
А в склерозе много радости для духа.
Каждый вечер куча новых анекдотов,
Каждой ночью — незнакомая старуха.

Зря девки не глядят на стариков
И лаской не желают ублажать.
Мальчишка переспит и был таков,
А старенький не в силах убежать.

Когда время, годами шурша,
Подступает к границе своей,
На лице проступает душа,
И лицо освещается ей.

Не молясь и не зная канонов,
Я мирской многогрешный еврей.
Но ушедшие шесть миллионов
Продолжаются жизнью моей.

Те овраги, траншеи и рвы,
Где чужие лежат, не родня —
Вот единственно прочные швы,
Что с еврейством связали меня.

Полон жизни мой жизненный вечер.
Я живу, ни о чем не скорбя.
Здравствуй, старость! Я рад нашей встрече.
Я ведь мог и не встретить тебя.

На свете жить с азартом так опасно,
Повсюду так рискованны пути,
Что понял я однажды очень ясно:
Живым из этой жизни не уйти.

Я писал, как думал, а в итоге
То же, что в начале ясно мне:
Лучше легкомысленно — о Боге,
Чем высокопарно — о ***не.

К Богу вернусь я без ужаса,
Ибо не крал и не врал.
Я только цепи супружества
Бабам нести помогал.

Заметь, Господь, что я не охал
И не швырял проклятий камни,
Когда ты так меня мудохал,
Что стыдно было за тебя мне.

Вовсе не был по складу души
Я аскетом, монахом, философом.
Да, Господь, я не мало грешил,
Но учти, что естественным способом.

И спросит Бог: «Никем не ставший,
Зачем ты жил? Что смех твой значит?»
«Я утешал рабов уставших», —
Отвечу я. И Бог заплачет.

Спасибо, друзья мои, спасибо большое. Я уже вам говорил, я не профессиональный актер и не умею, как они, под аплодисменты упархивать и впархивать. Тем более, что здесь негде. Поэтому когда долго хлопают, скажу вам честно, стоишь идиот идиотом. Спасибо вам большое. Мне сегодня читалось очень хорошо. Будьте счастливы!




                1-28 февраля

На днях Россия, Украина, Донбасс и Европа, если так можно выразиться, отметят первую годовщину Минска-2. Многие в России восприняли год назад этот договор, как «слив Новороссии», как уступку Украине и Западу. Но такой взгляд на минский процесс ни имеет ничего общего с реальностью, потому что это не «слив», а ловушка для Украины. Почему? Да потому, что Украина не может выполнить положения Минска-2, но в то же время не может из него и выйти. Запад этого ей не даст, а Россия ни на какой Минск-3 никогда не пойдет.
Почему Украина не в состоянии выполнить Минск-2? Для того, чтобы это понять, надо на войну в Донбассе взглянуть глазами украинского патриота. Если донбассовец полагает, что в конце августа и в начале сентября 2014 года, когда подул «северный ветер», и в январе-феврале 2015 года, во время боев за Дебальцево, украинская армия была на краю от гибели, и если бы наступление не остановили, то Украина была бы фактически разгромлена, и можно было бы, сначала освободить всю Новороссию, а потом и Киев, то украинец, распропагандированный своим телевидением, политиками и общественниками, видит всю эту ситуацию по-другому.
Патриотический украинец считает, что летом 2014 года Украина была в шаге от взятия Донецка и Луганска и полного разгрома «российско-террористических войск», и если бы с одной стороны не вмешательство России, а другой--полная или частичная некомпетентность руководства ВСУ, то «ватнические» ДНР и ЛНР были бы стерты с лица земли. Да, в этот раз не получилось, но не все еще потеряно. Когда украинец смотрит на карту Украины, то он говорит себе или своим собеседникам в утешение, указывая на территорию ЛДНР: «Ты посмотри на эти «ДНР» и «ЛНР». Это же не территория даже, это же маленькие огрызки. Да, жаль, конечно, что москали забрали Крым, но они не смогли забрать не только то, что они называют «Новороссией», но и Донбасс.
Они контролируют не больше одной трети Донецкой и Луганской областей. И что в итоге? А в итоге то, что в этих неполноценных огрызках нормальному человеку жить нельзя. Или мы эту территорию рано или поздно освободим, или из нее сами жители разбегутся. Ничего страшного, мы своего часа подождем». Украинец считает, что, несмотря на поражение летом 2014 года, он в целом войну с Русским миром выиграл. И действительно, у него есть некоторые, хотя и иллюзорные основания так полагать. Он рассуждает так: Русская весна в Одессе, Харькове, Запорожье, Днепропетровске и других городах разгромлена. Новороссия не состоялась. Две трети Донбасса удалось взять под своей контроль--Гиркина вынудили сдать всю северную городскую агломерацию Донецкой области, а вслед за оставлением им Славянска и Краматорска ополчением ЛНР были оставлены Лисичанск, Северодонецк и фактически Луганск чуть было не перешел под контроль украинской армии.
По большей части, целостность за исключением Крыма и «огрызка» ЛДНР сохранить удалось. Разгром же в Иловайске и Дебальцево--это, конечно, позорное и досадное дело. Но в нем виновата Россия, которая помогла ватникам победить. Однако нам помог Запад. Благодаря санкциям, которыми он обложил Россию, и низкой цене на нефть, экономику Мордора вот-вот ждет крах. Затем последуют бунты и распад России. Ватникам некому будет помочь, и тогда закаленная в боях, хорошо вооруженная и обученная украинская армия войдет в мятежные Донецк и Луганск, над которыми вновь зареют жовто-блакытные прапора.
Над этими наивными рассуждениями можно и нужно смеяться, конечно, но нужно понимать, что в эту чушь верит большинство распропагандированных украинским телевидением украинских патриотических граждан. И вот они, эти граждане, видя перед глазами именно такую картину мира, и задаются вопросом: если Россия вот-вот распадется, то какого черта мы должны выполнять Минск-2? Мы его подписали, да, но мы вынуждены были это сделать перед лицом наступления русских. Но сейчас эта угроза снята--украинская армия сильна как никогда, линия фронта укреплена, ватники под действием алкоголя и наркоты разлагаются. Зачем в таком случае нам им помогать в легитимации их недогосударства--закреплять в Конституции децентрализацию, предоставлять особый статус террористам из ЛДНР, всех этих моторол и гиви амнистировать, проводить на этой территории местные выборы, если мы не сможем их проконтролировать.
Зачем нам все это, если мы не получим никакого контроля над границей? Плюс ко всему этому прибавляется ненависть к москалям, от которых должна быть очищена Украина, которая также не способствует выполнению Минска-2. Так вот, любой украинский президент, любое украинское правительство, которое пойдет на реализацию Минска-2, будет восприниматься украинским патриотическим сообществом (в том числе правосеками и боевиками из карательных батальонов) как зрадническое со всеми вытекающими отсюда последствиями. Как минимум, это может отразиться на рейтингах провластных партий и блоков, а как максимум-- может начаться вооруженный мятеж.
Все это прекрасно понимает Порошенко. Вот поэтому его человек в Минской контактной группе--Роман Бессмертный-- постоянно делает дикие заявления типа того, что Минск-2 закончился, а начался какой-то непонятный Минск-3, или то, что раз под Минском-2 нет подписи Порошенко, то он может его не выполнять. Банковая, понимая, что попала в ловушку Минска-2, хочет из нее освободиться. Но ничего у нее не получится. В общем, ситуация будет такая: ни мира ни войны. И она будет тянуться годами. Через какое-то время и Запад утратит большой интерес ко всем этим пертурбациям в Донбассе. Раз войны нет, то какой в Донбассе может быть интерес? Так что хватит уже говорить о «сливе Новороссии», а пора уже понять, что в итоге Минск-2 помог сохранить ДНР и ЛНР в качестве плацдарма, с которого рано или поздно начнется освобождение Новороссии.

Валера! Размышлял, размыхлял и понял. А понял то, вернее знал давно, но в последнее время сомневался, что украинцы и россияне одна и таже нация.
Кому-то будет странно это читать, кто-то скажет, сам украинских протягиваешь систематически и регулярно. Да, это так. Но прохожусь-то по властям, а все-таки власть и народ-- вещи разные. А если посмотреть, скажем так, в историческом плане, то рисуется очень забавная картинка. И, если посмотреть на Россию и Украину именно с высоты исторического птичьего полета, то получается, что разница невелика. Одним, так сказать, квасом мазаны. И одной субстанцией.
Осуждая и обсуждая майдан образца 2013 года и все за ним последовавшее, мы часто стали забывать, что русские майданили по полной программе. Не было такого? А 1991-й в Москве--это что было? Еще как майданили. И, в отличие от украинцев, майданили вообще не пойми за что. Но против СССР. И благополучно обменяли свое прошлое на свободный доступ к таким благам западной цивилизации, как джинсы, жвачки и подержанные автомобили. Ну, и «Макдональдс».
Чем, простите, украинцы хуже? Мы променяли СССР, они-- ту, советскую Украину. Вопрос только в том, что эти события разделяло целых 22 года. То есть, у наших украинцев было два десятилетия на то, чтобы внимательно смотреть и не повторять наших ошибок образца 1993 и 1996 годов. Однако, корм оказался не в коня, и в начале второго десятилетия 21 века они абсолютно не заморачиваясь, толпой поперли на те грабли, которые россиянам порасшибали лбы в начале девяностых. Ну и какие они после этого эксклюзивы?  Разница только в том, что 20 лет чем-то там были заняты непонятным. Своим. И в  сторону России не смотрели. А надо было бы. Потому что все, что сегодня происходит в Украине--это точнейшая копия того, что было в России.
Декоммунизация? Ха! Да вагон. Что, в России памятников не сносили? Сносили, еще как сносили. И наверняка в большем количестве, нежели в Украине. Просто тогда на это никто особо так внимания не обращал. На гребне всеобщей демократизации и пути в Европу или куда там еще всех несло. Кому надо за примером--пускай на Лубянку сходит. Ну, а про время от времени возникающие проекты сноса мавзолея Ленина просто молчу. Не потому, что поддерживаю или порицаю, просто надоело уже.
Всеобщее ограбилово, ваучеры, ЧИФы, ПИФы и прочее? Тоже одинаково. Только в России Чубайс, а на Украине--Пасхавер. А результат примерно одинаков был. Богатые побогатели, а кто ничего не имел, тот с тем же ничего и остался. А так, что русский, что украинец, неслись, подпрыгивая, в «МММ» и «Хопер-инвест» примерно с одинаковой скоростью. Ну, а сравнить президента-алкоголика Ельцина и Порошенко... Тут вообще как бы найдите 5 (10) отличий. Хотя нет, российский отжигал покруче. Но и результаты печальнее были.
Я это все вам к чему? А к тому, что слишком часто стали появляться высказывания на тему «хохлы предатели», «отрубить газ и электричество» и прочее. Ну, вот скажите, а сами россияне сильно от них ушли? Не очень. Так же скакали в свое время. Все отличие только в том, что было это пораньше, да действительно, есть, что отключить при случае. Если же украинцы все поголовно предатели, заслуживающие к себе самого негативного отношения, этакие «сидящие ровно на жердочке», не выходящие на борьбу с преступниками из правительства, давайте и на себя посмотрите.
Вы свое прошлое не перечеркивали? Вы свою страну спокойно не рушили? Ах, да, рушила преступная ельцинская клика во главе с Чубайсом, а  все были заняты тем, что выживали. Так и украинцы себя абсолютно так же ведут. Выживают. Вот хоть убейте, а не могу припомнить нигде в европейской части России в 1993 году массовых митингов и протестов. Хотя, как по моему сегодняшнему мнению, это был самый что ни на есть конституционный переворот. И то же самое россияне увидали в Киеве в 2014 году. И вполне справедливо отреагировали. Как наученные уже горьким опытом.
Более того, в 1996-м так же радостно прыгая, россияне у себя избрали Бориску на царство второй раз. Избрали? Избрали. И референдум провели. «Да-да-нет-да» помните? Помните. «Голосуй, или проиграешь» помните? Помните. Проголосовали, проиграли. На Украине что-то иначе? Не заметил. Что же получается, украинцы, сносящие памятники и голосующие за откровенных подонков и фашистов---предатели, а россияне, занимавшиеся примерно тем же самым--нет? Россияне вроде как умнее стали?
О да. Россияне стали умнее. Их научило многое, что миновало за 20 лет Украину. В том числе, и две войны. Причем, не сильно-то отличных от украинской гражданской. Стреляли так же жители одной страны в своих же сограждан. Нюансы, скажете? Кто стоял за созданием Ичкерии? Кто хотел тотального пожара на Кавказе? Именно нюансами и отличались чеченские войны от Донбасской. И именно благодаря этим нюансам победили те, кто и должен был победить. И именно поэтому мир сегодня, и мир завтра. И русский Кавказ, как явление, а не филиал какого-нибудь халифата.
Речь о том, что люди в принципе одинаковы, что в России, что в Украине. Одинаковы не просто, а катастрофически. И мести мнения разными метлами просто невозможно. Тут частности начинаются, куда ни посмотри. В качестве примера, знаете, кто сбил первый украинский самолет? Именно сбил, а не крест за это получил? Бойцы одного из батальонов, которым Россия помогала тогда. Док и Вольф, отец с сыном. Из-под Львова. Западенцы. Предатели. Террористы. И борцы с фашизмом одновременно. И из города, который и в лучшие-то времена не славился лояльностью, ибо все-таки больше Лемберг он, чем Львов. Но--факт.
То, что на Украине достаточно трезвомыслящих, но не активных социально людей--тоже факт. Так и в России таких горы. Диванных интернет-вояк. Выживающих, пар на интернет-страницах выпускающих, но не более того. Тоже предатели? Ну, знаете, тогда тут каждый второй такой. Россияне умнее? Россияне сильнее правдой? Опять да.
Но эта правда, она откуда взялась? А представьте, что за эти 20 лет не было бы Соловьева, Мухина, Старикова, Киселева, Вассермана и многих других, кто не долбили бы в российские головы то, что сегодня имеем? Простите, если судить по девяностым, не дальше украинцев бы ускакали. В том же болоте прыгали и квакали. Кто был главной силой майдана? Те, кому от 17 до 27. Фактически, чистые украинцы. Которым российские заморочки девяностых вдоль шаровар были. Но которым всю их сознательную жизнь долбили, что все зло от России. Вдолбили. Вот, плоды пожинаем.
А те, кто должен был их уму-разуму по идее учить, были заняты. Выживанием. В России что, иначе? Да, несколько иначе. Российское стадо в данной возрастной категории на майдан в основной массе не пойдет. Оно вообще никуда не пойдет. Что случись--максимум, репостами бороться в интернете будет. Проходили в 2014-м. Исключения? Да, есть.
Россияне и украинцы настолько одинаковы, насколько это вообще может быть возможным. Нельзя по толпе майданутых отморозков судить всех украинцев. Нельзя по Собчак и Макаревичу судить всех русских.  В своей массе россияне отличны от тех и других. Они сидят, и зачастую сидят на своей жердочке довольно ровно. И украинцы сидят. И все выживают. А кто-то громко вопит или высоко прыгает. Но от того, что у Собчак или Гайдар не отобрали российское гражданство, они русскими больше не стали. И меньше тоже. Они--неруси, но с гражданством.
Но россияне же не выходят на улицы с требованием взять и вышвырнуть ту же Набиуллину подальше от границы? Вот и на Украине не спешат за тем же в адрес Вальцмана или Яценюка. Все справедливо, все одинаково до безобразия. Да, россиянам как бы повезло в плане Путина. Хоть  у них  стали в последнее время многие плакать на тему, что все не так, и Путин не того, но это каждому свое. Вот если так посмотреть, то Путин--это единственная большая разница между Украиной и Россией. Этакий бонус России.
Многие возразят, а я такое скажу: послушал бы я россиян, если бы Борисок весь свой срок отсидел, да Рыжего в наследники поставил. Где бы вы плакали... Ну, где-нибудь да плакали, понимаю, без этого некоторым никак не прожить. Русский, украинец... да одно и то же в принципе. Все как с одного листа писано. И ошибки те же, и гонор тот же. Но вот россияне, в отличие от них, не оккупированы. Россиянам и легче, и проще. И сложнее одновременно. Я к чему весь разговор завел? Да к тому, что легко с российской-то колокольни судить. (А начитался я глубокомысленных пассажей со строны  авторов так называемого Русского мира—очень и очень много. И все статьи кричат о том, что Украина---это царствие фашизиа и ничего более. Однако...). И авторы жти все такие прям правильные да праведные. А украинцы сплошь и рядом предатели неблагодарные. А ведь благодарность--дело такое... из-под палки плохо выходит.
В одном недавнем материале я сравнил Украину с дурдомом, где власть захватили психи. А остальная масса продолжает жить и работать, как ни в чем не бывало. Хорошее сравнение, самому понравилось. Но продолжаю мысль. Не надо бомбить этот дурдом, не надо спецназ засылать. Надо выждать время, когда то, что психи нормальным наобещали, из голов выветрится. Крови меньше будет.
Нельзя кидаться такими словами, не стоит призывать к гноблению и всяким отключениям. Не каждый украинец--майданутый, и не каждый майдаун--украинец. Там и российского розлива хватало организмов. И своих в российском понимании там полно. Кто заявляет во всеуслышание, что «хохлы надоели», «хохлы предатели», тот в первую очередь льет воду на мельницу хунты. Но России такими криками не помочь, а скорее, наоборот, можно оказать неплохую посильную помощь министерству пропаганды, утверждающему именно то, что в России все спят и видят, как бы насолить украинцам.
Помощь--это не обязательно газ и уголь. Хотя я рад тому, что Путин не хочет, чтобы Егоза или Карс мерзли зимой в не отапливаемых домах. Как и сотни тысяч таких же, только мне не знакомых. Хорошо, что у меня и моих друзей мнения в этом вопросе совпадают.  Помощь--это еще и понимание того, что русские--абсолютно такие же, как и они. Просто им сейчас хуже, чем русским. Но это не повод для злорадства или еще чего-то. Это повод для того, чтобы просто поддержать так, как это должен сделать старший брат, у которого эти проблемы частично позади. Вот это---по-русски.  И плохо, что украинцы пока этого не понимают.
Вот такое мнение получилось. О русских, которые украинцы, или об украинцах, которые русские. О россиянах, короче. Понятно, что хунты, засевшей в Киеве, это никоим образом не касается. Равно как ее приспешниках, во всяких  «Азовах» и «Днепрах».  Но то, что торжество  невозможно без понимания того, что по обе стороны границы находятся люди с одним и тем же самосознанием, мне ясно и понятно. Хотелось бы, чтобы и в других странах понимание этого было бы побольше.  И главное--перестать видеть в каждом поступке властей Украины (а также Беларуси, Казахстана и других стран) предательство со стороны народа этой страны. Вот тогда мы точно получим мир.
Теперь о Донбассе. Моя боль и моя радость. Донбасс вообще особое явление в современной истории, что русской, что украинской. Люди Донбасса просто сделали тот шаг, который и отличает их от россиянина образца 1993 года и украинца образца 2013. Но это Донбасс—родина россиянина и украинца. И я украинских исключений на Донбассе не отрицаю.
Скажете, что крови на Донбассе было и есть? Да. Но Донбасс, повторю, тема отдельная. И я из тех, кто до сих пор искренне надеется, что рано или поздно, но все, кто причастен к крови на Донбассе, получат то, что заслуживают. То есть, говоря по-русски, веревку. Но на украинской гиляке. И украинскими руками.



                Разное

Накопилось много разного материала. Собрал в кучу и нарраввляю в «Дневник». Может быть кому-то будет интересно прочитать.

«Современная эра--еврейская эра, а двадцатый век --еврейский век», утверждает автор Юрий Слёзкин. Книга известного историка, профессора Калифорнийского университета в Беркли Юрия Слёзкина объясняет причины поразительного успеха и уникальной уязвимости евреев в современном мире; рассматривает марксизм и фрейдизм как попытки решения еврейского вопроса; анализирует превращение геноцида евреев во всемирный символ абсолютного зла; прослеживает историю еврейской революции в недрах революции русской и описывает три паломничества, последовавших за распадом российской черты оседлости и олицетворяющих три пути развития современного общества: в Соединенные Штаты, оплот бескомпромиссного либерализма; в Палестину, Землю Обетованную радикального национализма; в города СССР, свободные и от либерализма, и от племенной исключительности. Значительная часть книги посвящена советскому выбору--выбору, который начался с наибольшего успеха и обернулся наибольшим разочарованием.
Эксцентричная книга, которая приводит в восхищение и порой в сладостную ярость... Почти на каждой странице-- поразительные факты и интерпретации... Книга Слёзкина--одна из самых оригинальных и интеллектуально провоцирующих книг о еврейской культуре за многие годы. Найти бесстрашную, оригинальную, крупномасштабную историческую работу в наш век узкой специализации--не просто замечательное событие. Это почти сенсация. Именно такова книга профессора Калифорнийского университета в Беркли Юрия Слёзкина...
Важная, провоцирующая и блестящая книга... Она поражает невероятной эрудицией, литературным изяществом и, самое главное, большими идеями.





                ВВЕДЕНИЕ

Современная эра--еврейская эра, а XX век--еврейский век. Модернизация заключается в том, что все становятся подвижными, чистоплотными, грамотными, говорливыми, интеллектуально изощренными и профессионально пластичными горожанами; в том, что культивируются люди и символы, а не поля и стада; в том, что богатства ищут ради образования, образования ради богатства и того и другого ради их самих; в том, что князья и крестьяне превращаются в учителей и торговцев, наследственные привилегии сменяются приобретенным престижем, а место общественных сословий занимают отдельные личности, малые семьи и начитанные племена (нации). Модернизация--это когда все становятся евреями.
У одних князей и крестьян получается лучше, у других хуже, но никто не способен стать лучшим евреем, чем сами евреи. В век капитала они--самые предприимчивые из предпринимателей, в век отчуждения--самые опытные изгнанники, а в век специализации--самые искусные профессионалы. Некоторые из старейших еврейских специальностей--коммерция, юриспруденция, медицина, толкование текстов и культурное посредничество--стали самыми важными (и наиболее еврейскими) из всех современных занятий. Древность евреев стала причиной их образцовой современности.
Основной религией современного мира является национализм: вера, которая отождествляет новое общество со старой общиной и позволяет недавно урбанизированным князьям и крестьянам чувствовать себя на чужбине как дома. Каждое государство должно быть племенем, каждое племя-- государством. Каждая земля обетованна, каждый язык--адамов, каждая столица--Иерусалим, и каждый народ избран (и древен). Век национализма--это когда каждая нация становится еврейской.
В Европе XIX столетия (где зародился век национализма) величайшим исключением из правила повсеместного национального строительства были сами евреи. Наиболее успешные из всех современных племен, они были и наиболее уязвимыми. Главные триумфаторы века капитализма, они стали главными жертвами века национализма. Больше всех нуждавшиеся в защите государства, они получали ее меньше всех, поскольку ни одно из европейских государств не могло стать олицетворением еврейской нации. В большинстве европейских государств, иначе говоря, имелись граждане, сочетавшие беспримерные социальные успехи с безысходной племенной чуждостью. Время евреев было также веком антисемитизма.
Все главные современные (антисовременные) пророчества были также решениями еврейского вопроса. Фрейдизм, учение по преимуществу еврейское, провозгласил неизбывное одиночество «эмансипированной личности» неизбежной частью человеческой природы и предложил курс лечения, основанный на применении к человеческой душе принципа либеральных сдержек и противовесов (управляемое несовершенство). Сионизм, наиболее эксцентричная разновидность национализма, исходил из того, что лучший способ преодоления еврейской уязвимости состоит не в том, чтобы все стали как евреи, а в том, чтобы евреи стали как все. Марксизм самого Карла Маркса начался с положения о том, что окончательное освобождение мира от еврейства возможно лишь посредством полного уничтожения капитализма (поскольку капитализм есть неприкрытое еврейство). И, разумеется, нацизм, самый последовательный из всех видов национализма, настаивал на том, что создание подлинной национальной общности возможно лишь посредством полного уничтожения евреев (поскольку еврейство есть неприкрытый космополитизм).
Одна из причин, по которой XX век стал еврейским, состоит в том, что попытка нацистов уничтожить евреев привела к канонизации нацизма в качестве абсолютного зла и превращению евреев в универсальных жертв. Другие причины связаны с распадом российской черты оседлости и тремя последовавшими за этим мессианскими исходами: в Соединенные Штаты, оплот бескомпромиссного либерализма; в Палестину, Землю обетованную еврейского национализма; и в города СССР, свободные и от либерализма, и от племенной исключительности.

                Глава 1
               
                САНДАЛИИ МЕРКУРИЯ


В общественном и экономическом положении евреев средневековой и новой Европы не было ничего необычного. Многие аграрные и пастушеские общества включают в себя общины чужаков, выполняющих обязанности, которыми коренные жители заниматься не хотят или не могут. Смерть, деньги, болезни, торговля, магия, дикая природа и внутреннее насилие часто являются ремеслом людей с чуждыми богами, корнями и языками (или считающихся таковыми). Подобного рода специализированные иностранцы могут использоваться от случая к случаю – как личные рабы, писцы, купцы и наемники – или находиться под рукой постоянно, в виде демографически закрытых эндогамных племен. Их могут допускать – или принуждать – к выполнению определенных работ, потому что они этнические чужаки, или превращать в этнических чужаков, потому что они специализируются на выполнении определенных работ, – так или иначе, они сочетают возобновляемую этничность с опасными занятиями. В Индии такие самовоспроизводящиеся, но не самодостаточные сообщества образуют сложную символическую и экономическую иерархию; в других местах они ведут шаткое, а временами призрачное существование парий в отсутствие освященной религией кастовой системы.
В средневековой Корее народности коли сачук и хуа чук чаеин использовались как плетельщики, сапожники, охотники, мясники, колдуны, палачи, телохранители, шуты, танцоры и кукловоды. В Японии Асикага и Токугава одно племя (эта) занималось забоем животных, публичными казнями и похоронными услугами, а другое (хинин) монополизировало нищенство, проституцию, жонглерство, натаскивание собак и заклинание змей. В Африке начала XX века сомалийские иебиры практиковали магию, хирургию и обработку кож; фуга южной Эфиопии специализировались на лицедействе, резьбе и гончарстве; а бродячие кузнецы сахеля, Сахары и Судана были, среди прочего, менялами, ювелирами, могильщиками, музыкантами, скототорговцами, специалистами по обрезанию и посредниками при улаживании конфликтов. Европейские «цыгане» и «странники» – наследственные лошадиные барышники, предсказатели судеб, бродячие торговцы, ювелиры, музыканты, трубочисты, лудильщики, точильщики, старьевщики, сборщики металлолома и «социальные мусорщики» (специалисты по воровству и нищенству).
Большинство кочевых занятий подобного рода сопровождалось меновой торговлей, и некоторые постоянные чужаки превратились в профессиональных купцов. Шейх мохаммади из восточного Афганистана кочевали по традиционным путям сезонных миграций, торгуя необходимыми земледельцам промышленными товарами; хумли хиампа из западного Непала меняли тибетскую соль на непальский рис; яо, обитавшие в окрестностях озера Малави, освоили важный участок торгового пути вдоль побережья Индийского океана; а коороко из Васулу (ныне Мали) прошли путь от парий кузнецов до оптовых торговцев орехом кола.
Превращение изгоев в капиталистов отнюдь не редкость в Африке и Евразии. Еврейские, армянские и несторианские (ассирийские) предприниматели использовали свой опыт бродячих правонарушителей при создании успешных коммерческих корпораций в то время, как большинство их соотечественников, занятых в сфере обслуживания, оставались социально маргинальными мясниками, кузнецами, сапожниками, цирюльниками, носильщиками, коробейниками, извозчиками и ростовщиками. В мировой трансконтинентальной торговле доминировали диаспоры, пользовавшиеся политической и военной поддержкой – греческая, финикийская, мусульманская, венецианская, генуэзская, голландская и британская (среди прочих), – однако место для незащищенных и предположительно нейтральных чужаков находилось всегда. Точно так же, как бродячему торговцу шейх мохаммади разрешалось продать браслет скрытой от мужских глаз пуштунке или примирить двух воинов, не подвергая их честь опасности, еврей предприниматель мог безнаказанно пересекать христианско исламскую границу, брать на откуп крупные армейские подряды и заниматься запретным, но всегда нужным «ростовщичеством». В XVI и XVII веках армянские купцы руководили мощной торговой сетью, соединявшей османскую, сефевидскую, могольскую, российскую и голландскую империи посредством специально обученных коммерческих агентов, стандартных договоров и подробных руководств по международным ценам, тарифам и системам мер и весов. В XVIII веке интересы российской и османской дипломатий квалифицированно представляли балтийские немцы и греки фанариоты.
Чужеродность могла быть полезной и внутри сообщества. Не вступая в браки, драки и дружеские союзы с окружающим населением, профессиональные парии являлись символическими эквивалентами евнухов, монахов и безбрачных либо потомственных священников, поскольку они оставались вне традиционной сети соседских обязательств, кровной дружбы и родовой вражды. Инаданы, строго эндогамные оружейники и ювелиры Сахары, могли отправлять важные ритуальные функции на туарегских свадьбах, жертвоприношениях, церемониях наречения детей и празднованиях военных побед, поскольку на них не распространялись принятые у туарегов требования чести, правила уклонения от общения и законы брачной политики. Купцы навары служили бедуинам руала для обмена деликатной информацией с соседями; армянские «амира» обеспечивали османский двор надежными откупщиками, казначеями и производителями пороха; а еврейские арендаторы и «шинкари» позволяли польским землевладельцам выжимать доходы из крепостных, не жертвуя при этом риторикой патриархальных отношений.
Развитие европейского колониализма и вторжение коммерческого капитала в немонетарные системы обмена привели к появлению новых чужаков специалистов. В Индии парсы Бомбея и Гуджарата стали основными коммерческими посредниками между европейцами, внутренними областями Индии и Дальним Востоком. Потомки зороастрийцев, бежавших в VIII веке из исламизованного Ирана, они образовали замкнутое, эндогамное и политически автономное сообщество, которое оставалось вне индуистской кастовой системы и обладало относительно большей экономической маневренностью. Начав как бродячие торговцы, ткачи, плотники и поставщики алкоголя, с появлением в XVI столетии европейцев они перешли на финансовое посредничество, ростовщичество, судостроение и международную торговлю. К середине XIX века парсы стали ведущими банкирами, промышленниками и профессионалами Бомбея, а также лучшими в Индии знатоками английского языка и западных социальных норм.
Во второй половине XIX века более двух миллионов китайцев последовали за европейским капиталом в Юго Восточную Азию (где у них и ранее имелись многочисленные колонии), Индийский океан и обе Америки. Некоторые ехали в качестве неквалифицированных рабочих, однако очень многие (включая прежних «кули») быстро перешли в сектор услуг и со временем заняли господствующее положение в торговле и промышленности Юго Восточной Азии. В Восточной Африке нишу «посредников» между европейской элитой и туземными земледельцами и скотоводами заняли индийцы, которые прибыли после 1895 года на строительство Угандийской железной дороги и вскоре монополизировали розничную торговлю, конторские должности и «свободные» профессии. Индусы разных каст, мусульмане, сикхи, джайны, католики из Гоа, все они стали baniyas (торговцами). Так же поступили ливанские и сирийские христиане (а также некоторые мусульмане), отправившиеся в Западную Африку, Соединенные Штаты, Латинскую Америку и на Карибские острова. Многие из них начинали как торговцы вразнос («коральщики» африканского «буша» или mescates внутренних территорий Бразилии), затем открывали постоянные магазины и со временем переходили в промышленность, транспорт, политику, банковское дело, операции с недвижимостью и индустрию развлечений. И куда бы ливанцы ни приезжали, их главными конкурентами были армяне, греки, евреи, индийцы или китайцы – и не только они.
Все эти группы были вторичными производителями, специализировавшимися на предоставлении товаров и услуг окружавшему их земледельческому или пастушескому населению. Их главными ресурсами были люди, а не природа; их основной специальностью были «иностранные дела». Они были потомками – или прародителями – Гермеса (Меркурия), бога всех тех, кто не пасет стада, не возделывает землю и не живет мечом; покровителя посредников, переводчиков и перебежчиков; защитника мастерства, искусства и хитроумия.
В большинстве традиционных пантеонов существуют боги–плуты, аналогичные Гермесу, и в большинстве человеческих обществ имеются члены (гильдии или племена), которые обращаются к этим богам за помощью и поддержкой. Область их деятельности огромна, но внутренне последовательна, ибо везде пролегает вдоль границ. Имя Гермеса происходит от греческого «груда камней», и ранний его культ был связан с пограничными столбами. Протеже Гермеса общаются с духами и чужаками в качестве гонцов, жрецов, купцов, мастеров, проводников, гробовщиков, глашатаев, целителей, искусителей, переводчиков, провидцев, магов и бардов. Все эти занятия тесно связаны между собой, поскольку жрецы были гонцами, гонцы – жрецами, а искусные ремесленники – искусителями, равно как и купцами, которые также были гонцами и жрецами.
На Олимпе и далеко за его пределами производители и присвоители пищи уважали, боялись и презирали их. То, что они привозили из других миров, было часто чудесным и всегда опасным: Гермес был единственным проводником в Аид; Прометей, еще один искусный покровитель ремесленников, принес людям самый чудесный и опасный из всех даров; Гефест, божественный кузнец, сотворил Пандору, первую женщину и источник всех бед и соблазнов; а еще двумя римскими богами границы (помимо Меркурия) были Янус, двуликий покровитель начинаний, имя которого означает «дверь, вход», и Сильван, надзирающий за миром дикой природы («silvaticus»), раскинувшимся за порогом.
Можно отмечать героизм и смекалку, а можно чуждость и лукавство--так или иначе всем приверженцам Гермеса свойственно меркурианство, или непостоянство. Применительно к народам это означает, что все они странники и скитальцы – от полностью кочевых цыганских таборов до коммерческих сообществ, разделенных на лавочников и коммивояжеров, и до постоянно оседлых народов, считающих себя изгнанниками. Они могут не знать родины, подобно ирландским «странникам» или шейх мохаммади, потерять ее, подобно армянам и евреям, или не иметь с ней политических связей, как уехавшие за моря ливанцы или индийцы; их главное свойство – постоянная, профессиональная чужеродность (яванское слово «купец», wong clagang, означает «иностранец», «странник» или «бродяга»). Их мифы о собственном происхождении и символическом предназначении неизменно отличаются от мифов их клиентов, а их (временные) пристанища обычно не похожи на жилища их оседлых соседей. Еврейский дом на Украине не походил на соседнюю крестьянскую хату не потому, что его архитектура была еврейской (таковой не существует), а потому, что его никогда не красили, не латали и не украшали. Он не был частью ландшафта; он был скорлупой, в которой скрывалось подлинное сокровище – дети Израилевы и их память. Все кочевники определяют себя в генеалогических терминах; большинство «кочевых посредников» настаивает на генеалогическом принципе, находясь в окружении аграрных обществ, которые сакрализуют пространство. Все они народы времени, а не земли; народы одновременно «бездомные» и «исторические», «безродные» и «древние».
Каковы бы ни были источники отличий, наибольшее значение имеет сам факт их существования. Поскольку только чужаки могут заниматься определенными опасными, чудесными и постыдными профессиями, дальнейшее существование специалистов по этим профессиям зависит от того, как долго им удается быть чужаками. Согласно Брайану Л. Фостеру, в начале 1970 х годов народ мон в Таиланде был разделен на крестьян рисоводов и торговцев речников. Крестьяне называли себя таи, редко говорили по монски и утверждали, что на самом деле говорят на нем еще реже; торговцы называли себя мон, часто говорили по монски и утверждали, что на самом деле говорят еще чаще. Крестьяне не были уверены, что их предками были мон; торговцы были совершенно уверены, что их клиенты крестьяне таких предков не имели (иначе они не стали бы их клиентами). И те и другие соглашались, что заниматься торговлей, не жульничая, невозможно и что быть жуликом – значит нарушать правила крестьянского общежития. «В самом деле, торговец, который решит соблюдать традиционные запреты и обязательства, быстро обнаружит, что вести доходное дело ему вряд ли удастся... Он не сможет никому отказать в кредите и никогда не соберет долгов. Если он будет строго придерживаться существующих норм поведения, то о получении прибыли ему придется забыть».
Как сказано в аналогичном предписании более раннего периода, «не отдавай в рост брату твоему ни серебра, ни хлеба, ни чего либо другого, что можно отдавать в рост; иноземцу отдавай в рост, а брату твоему не отдавай в рост, чтобы Господь Бог твой благословил тебя во всем, что делается руками твоими, на земле, в которую ты идешь, чтобы овладеть ею» (Второзаконие 23: 19–20). Это означает среди прочего, что если ты хочешь отдавать в рост, то тебе придется быть иноземцем (или подвергнуться одомашниванию с применением разнообразных методов «клиентелизации» и «кровного братания»).
С точки зрения сельского большинства, все искусства искушают, а всякий коммерсант – корыстен (английские слова merchant – «купец», «коммерсант» – и mercenary – «корыстный», «наемник» – происходят, как и имя самого Меркурия, от merx, «товары»). И разумеется, Гермес был вором. Соответственно европейских купцов и ремесленников обычно выделяли в особые городские общины; в некоторых горных деревнях современного Эквадора владельцы магазинов – протестанты; а один китайский торговец, которого Л. А. Питер Гослинг наблюдал в малайской деревне, «во всем походил на малайца и скрупулезно соблюдал малайские обычаи, включая ношение саронга, тихую и вежливую малайскую речь и скромное и учтивое поведение. Однако в пору сбора урожая, когда он выходил в поле, чтобы забрать ту часть жатвы, под которую ранее давал кредит, он одевался по китайски, в шорты и майку, говорил отрывисто и вообще вел себя, по словам одного малайского крестьянина, «совсем как китаец».
Noblesse oblige, и потому многие иноземцы меркурианцы взяли себе за правило – если не вменили в добродетель – жить в чужих монастырях по своему уставу. Китайцы огорчают малайцев своей «грубостью» (icasar); инаданы изумляют туарегов отсутствием чувства собственного достоинства (takarakayt); японские буракумины уверяют, что не способны сдерживать эмоции; а еврейские лавочники Европы редко упускали случай поразить гоев своей назойливостью и многословием («жена, дочь, слуга, собака, все так и голосят вам в уши», злорадно цитирует Зомбарт). Цыгане в особенности, ежечасно нарушают общепринятые законы бизнеса, оскорбляя чувства своих клиентов. Они могут «тушеваться», когда находят это выгодным, но чаще всего они подчеркивают свою чужеродность с помощью резких речей, броских манер и ярких красок – нередко посредством изощренных публичных демонстраций вызывающей неуместности.
Подобные спектакли тем обиднее для коренного населения, что многие обидчики – женщины. В традиционных обществах чужеземцы смешны, опасны или отвратительны потому, что они нарушают нормы; самые же важные нормы – те, что регулируют половую жизнь и половое разделение труда. Чужеземные женщины всегда либо угнетены, либо распущенны – и нередко «прекрасны» (вследствие их угнетенности и распущенности, а также потому, что они – главная причина и главная награда большинства военных кампаний). Не все иностранцы странны в равной степени, но нет иностранцев страннее странников внутренних, для которых нарушение норм – профессия, призвание и символ веры. Торговцы среди пайщиков, кочевники среди крестьян и племена среди наций, они являются зеркальными отражениями своих хозяев – причем временами делают это намеренно и напоказ, в качестве профессиональных шутов, предсказателей будущего и карнавальных исполнителей. Распространенное среди аборигенов мнение, что меркурианские женщины и мужчины имеют склонность меняться местами   не только вариация на тему «извращенности иноземцев», но и наблюдение, основанное на реальных профессиональных различиях. Купцы и кочевники отводят женщинам более важные и заметные роли, чем крестьяне и воины, а некоторые из кочевых посредников живут преимущественно за счет женского труда (сохраняя, однако, патриархальную политическую организацию). Канджары Пакистана, которые специализируются на изготовлении игрушек, пении, танцах, нищенстве и проституции, получают основную часть годового дохода от работы женщин. То же самое верно в отношении цыган Европы, профессионально занимающихся пророчеством и попрошайничеством. В обоих этих случаях, а также в еврейских общинах Восточной Европы женщины играют важную роль в связях с внешним миром (как исполнительницы, рыночные торговки или посредницы при переговорах) и нередко считаются сексуально вызывающими и социально агрессивными – впечатление, которое они порой сознательно усиливают.
Той же цели служит демонстративная невоинственность мужчин, которая является непременным условием для вступления в должность внутреннего иноземца и обязательным показателем устойчивой чуждости (отказ от драки, как и отказ от гостеприимства, – чрезвычайно эффективный способ уклонения от межкультурных контактов). Буракумины, инаданы и цыгане могут быть «страстными» или «порывистыми», но никто не ждет от них воинской чести. Чтобы оставаться конкурентоспособными функциональными евнухами, монахами, исповедниками или шутами, они не должны производить впечатление полноценных мужчин. Василий Розанов, один из наиболее красноречивых российских антисемитов, говорит о еврейской «женственности, прилепленности и прямой привязанности, почти влюбчивости; во первых, лицом к лицу с тем человеком, с каким каждый из них имеет дело, и, во вторых, вообще к окружающему племени, обстановке, природе и быту (укоры пророков, да и очевидность)»11. Гермес был столь же слаб, сколь умен (ум компенсировал слабость); Гефест был хром, уродлив и комически неумел во всем, кроме изумительного своего мастерства; провидцы кузнецы германских мифов были горбатыми карликами с огромными головами; и все они – вместе с торговцами и ремесленниками, которым они покровительствовали, – ассоциировались с распутством и супружескими изменами. Три образа – бесстрастная нейтральность, циничное донжуанство и женский эротизм – сочетались в различных пропорциях и применялись в разной степени, однако общим для них было разительное отсутствие мужественности.


                * * *

Впрочем, иноземцы славны не столько образами, сколько действиями, а самыми главными действиями, определяющими человека и общество, являются прием пищи и производство потомства. Чужаки (враги) – это люди, с которыми не садятся за стол и не вступают в браки; безнадежные чужаки (варвары) – это люди, которые едят всякую мерзость и блудят, точно дикие звери. Наиболее распространенный способ превратить чужака в друга – разделить с ним трапезу и «кровь»; наиболее верный способ остаться чужаком – отказаться и от того, и от другого.
Все кочевые посредники эндогамны, и многие из них соблюдают пищевые ограничения, которые делают братание с соседями/клиентами невозможным (а выполнение опасных и постыдных функций – вообразимым). Только акт искупления, совершенный Финеесом, смог спасти детей Израиля от гнева Господня, когда «начал народ блудодействовать с дочерями Моава», а один из них привел «Мадианитянку, в глазах Моисея». Ибо он (Финеес, сын Елеазара, сына Аарона священника) «взял в руку свою копье и вошел вслед за Израильтянином в спальню и пронзил обоих их, Израильтянина и женщину, в чрево ее: и прекратилось поражение сынов Израилевых» (Книга Чисел 25: 1 –18). Мужчинам часто удается избежать наказания, однако в традиционных еврейских и цыганских общинах брак женщины с чужаком считается непоправимым осквернением и приводит к изгнанию и символической смерти. Во времена, когда все боги были ревнивы, в поступке Финееса не было ничего необычного; странной является приверженность эндогамии в обществе победившего религиозного универсализма.
Пищевые табу менее опасны, но более заметны как межевые знаки. Ни один еврей не может воспользоваться гостеприимством нееврея и сохранить свою чистоту в чуждом окружении; ремесленников и музыкантов, живших среди марги западного Судана, легко узнавали по особым ковшикам для воды, которые они носили с собой во избежание осквернения; а английские «странники», получающие большую часть пищи от оседлого населения, живут в постоянном страхе инфекции (предпочитая консервированные и упакованные продукты, не загрязненные «не странниками», и пользуясь при еде только руками, чтобы не прикасаться в кафетериях к столовым приборам). Джайны, ставшие, наряду с парсами, наиболее успешными предпринимателями колониальной Индии, формально не включались, как и парсы, в индуистскую кастовую систему, однако поистине «странным народом» их делала приверженность доктрине неприменения насилия к живым существам (ahimsa). Помимо строгого вегетарианства, доктрина требовала отказа от любой еды, в которой могут заводиться мелкие насекомые и черви (картофель, редис и т.п.), и запрещала принимать пищу после захода солнца, когда опасность нечаянно навредить живому организму особенно сильна. Главным же следствием табу на насилие было то, что всякий физический труд, в особенности землепашеский, содержал в себе угрозу осквернения. Что бы ни стояло на первом месте – изменение профессиональной специализации или аскетический вызов индуизму – джайны, бывшие поначалу воинами касты кшатрий, превратились в банкиров, ювелиров, ростовщиков, промышленников и торговцев. Стремление к ритуальной чистоте привело к тем же последствиям, что и эмиграция в Восточную Африку. Противопоставление чистоты и скверны лежит в основе всякой нравственности, будь то традиционные различия (между частями тела, частями света, естественными сферами, сверхъестественными силами и человеческими видами) или различные пути спасения, религиозные либо светские. Так или иначе, «грязь» и «чуждость» (людей или вещей) обыкновенно связаны – и неизменно опасны. Универсалистские эгалитарные религии попытались избавиться от чуждости, дав ей иную интерпретацию (и, в случае одной такой религии, провозгласив: «не то, что входит в уста, оскверняет человека, но то, что выходит из уст, оскверняет человека» [Матфей 15:11]). Полного успеха они не добились (мир по прежнему полон старомодными, сыроедящими чужаками), но грязь и чуждость стали менее страшными и в конечном итоге преодолимыми – если не считать профессиональных иностранцев, чья вера и доля неотделимы от чуждости. Большинство традиционных евреев, цыган и прочих кочевых посредников разделяли эту точку зрения; нимало не убежденные универсалистской риторикой, они сохраняли разделение мира на две отдельные сущности, одна из которых связывалась с чистотой (поддерживаемой соблюдением ритуалов), а другая со скверной. В то время как среди христиан и мусульман слова, обозначающие чужаков, иноземцев, язычников, варваров и неверных, конкурировали друг с другом и уже не относились к одной общей категории, еврейские и цыганские понятия «гой» и «гажо» позволяли воспринимать всех невреев или не цыган как одно чуждое племя, состоящее из отдельных гоев и гажо. Даже христиане и мусульмане из числа кочевых посредников проявляли склонность к эндогамии и таким «национальным» церквям, как грегорианская (армянское слово «одар» аналогично «тою» и «гажо»), несторианская, маронитская, мельтская, коптская, ибадийская и исмаилитская.
Все они были избранными народами – то есть «племенными» и «традиционными» в том смысле, что они открыто боготворили самих себя и принципиально отмежевывались от всех прочих. Были и другие такие сообщества, но мало кто был столь же последователен. Многие аристократические сословия, к примеру, упорно (и иногда убедительно) возводили свое происхождение к кочевым воинам, подчеркивали свою чуждость как дело «чести», практиковали строгую эндогамию и соблюдали сложные ритуалы отстранения. Жрецы (священники) также устранялись от базовых форм социального взаимодействия, образуя самовоспроизводящиеся касты или вовсе отказываясь от воспроизводства. Однако и те и другие, как правило, делили имя, место и бога (а порой трапезу или жену) с теми, чей труд они присваивали благодаря монополии на доступ к земле и душеспасению. Кроме того, многие из них принадлежали к универсальным религиям, которые ограничивали этическую обособленность и налагали обязательства, порой приводившие к крестовым походам, депортациям и миссионерской деятельности.
У «меркурианцев» подобных обязательств не существует, а самые бескомпромиссные из них, такие как цыгане и евреи, сохраняли радикальный дуализм и строгие очистительные запреты на протяжении многих веков проповедей и преследований. Черный шелковый шнур, который правоверные евреи носят на поясе, чтобы отделить верхнюю часть тела от нижней, аналогичен «ограде» (эй рув), обращавшей все местечко в один общий дом для соблюдения чистоты субботы, а также незримому, но жизненно важному барьеру, который повсеместно обозначает гойско еврейскую границу. Цыганские средства защиты от скверны еще более важны и многочисленны, поскольку в отсутствие письменной традиции им приходится нести все бремя этнической дифференциации. Быть цыганом значит непрерывно сражаться с заразой (marime) – задача тем более устрашающая, что цыгане, по роду их деятельности, не могут не жить среди гажо, которые являются главным источником и воплощением заразы (и тем более парадоксальная, что отдельно взятые гажо живут среди цыган, которым нужны слуги, исполняющие нечистую работу). На смену религиозным предписаниям приходят «гигиенические» – так, во всяком случае, может показаться, когда цыгане отбеливают стены своих жилищ или используют бумажные полотенца, чтобы поворачивать ручки кранов и открывать двери в общественных уборных. Евреи, которых часто изображают как неопрятных, всегда вызывали подозрение и восхищение соседей своей приверженностью телесной чистоте. И даже на индийском субконтиненте, где все этносоциальные группы окружают себя многосложными очистительными табу, парсы выделяются строгостью запретов, связанных с менструальным циклом, и интенсивностью заботы о личной гигиене.
Следом за чистотой и скверной, очевидным признаком чуждости является язык. Слово «варвар» значило «пустомеля» или «заика», а славянский термин «немец» («немой») первоначально относился ко всем иноземцам. Большинство «меркурианцев» выступают в роли варваров и «немцев», где бы они ни жили (иногда ценою значительных усилий). Если они не говорят на языке, который является иностранным для окружающего населения, они создают его сами. Так, некоторые европейские цыгане говорят на «романи», морфологически продуктивном языке индийской группы, родственном языкам «дом» Ближнего Востока и восходящем к языку индийской касты торговцев, кузнецов и актеров. (Впрочем, романи необычен в том отношении, что он не выводим из определенного регионального диалекта и чрезвычайно богат мор фосинтаксическими заимствованиями, что позволяет некоторым ученым называть его языком «слияния» и отказывать ему в грамматической связности и независимости.) Многие другие цыгане говорят на своеобразных языках «пара романи», в которых лексикон романи сочетается с грамматикой (фонологией, морфологией и синтаксисом) языков окружающего большинства. Существуют, среди прочих, английская, испанская, баскская, португальская, финская, шведская и норвежская разновидности романи; все они остаются непонятными для окружающего населения и по разному описываются изучающими их лингвистами: как бывшие диалекты романи, преобразованные посредством «массированных грамматических замещений»; как креольские языки, произведенные от «пиджинов» (упрошенных, гибридных языков контакта), которыми первые иммигранты рома пользовались для общения с местными изгоями; как «смешанные диалекты», созданные цыганскими общинами, утратившими грамматически продуктивный романи, но сохранившими доступ к нему (через старых соплеменников и новых иммигрантов) в качестве инструмента «отчуждения»; как «смешанные языки» (местная грамматика, иммигрантский словарь), порожденные соединением двух языков прародителей; и наконец, как этнолекты и криптолекты, сознательно создаваемые носителями стандартных местных языков при помощи широко доступных терминов, происходящих из романи и других источников.
Каково бы ни было их происхождение, языки «пара романи» используются исключительно кочевыми посредниками, обычно (но, видимо, не всегда) заучиваются в отрочестве и передаются из поколения в поколение как эмблемы групповой принадлежности и тайные коды. Согласно информантам Асты Олесен из числа шейх мо хаммади, их дети лет до шести семи говорят по персидски, а затем осваивают адургари, «на котором мы говорим, когда чужим не следует знать, о чем идет речь». То же самое верно и в отношении «тайных языков» фуга и ваата – кочевых посредников южной Эфиопии.
Когда язык, не знакомый окружающему населению, недоступен, а заимствуемые из местного языка элементы недостаточны, «варварство» и «немота» речи обеспечиваются различными формами лингвистического камуфляжа: произнесением задом наперед (целых слов или отдельных слогов), заменой гласных, подстановкой согласных, префиксацией, суффиксацией, парафразированием, словесной игрой и т.п. Инаданы делают свою речь непонятной путем добавления приставки от  и суффикса  ак к некоторым существительным языка тамачеков [тамаджеки, тамашеки]; халаби (кузнецы, целители и актеры долины Нила) преобразуют арабские слова добавлением суффикса  eishi или  elheid; в речи английских цыган (англоромани) слова «about» (о, относительно), «bull» (бык) и «tobacco smoke» (табачный дым) превращаются в aboutas, bullas и fogas; а в языке шельта вместо ирландских do (два) и dorus (дверь) произносится ой и rodus, а вместо английских «solder» (паять) и «supper» (ужин) – grawder и grupper. Шельта – язык ирландских «странников», который состоит из видоизмененного ирландско гаэльского лексикона, встроенного в грамматическую структуру английского языка. Основная его функция – непрозрачность для непосвященных, и, согласно типично предвзятому (во всех смыслах) сообщению собирателя Джона Сэмпсона, который в 1890 году повстречал в ливерпульской таверне двух «лудильщиков», функцию свою он выполнял отлично. «Эти люди не затруднялись никакими предрассудками касательно личного достоинства или опрятности, а речь их была, во всех смыслах, испорченной. Этимологически ее можно описать как вавилонскую, образцовый жаргон ночлежки, составленный из шельта, "быстрого арго", рифмованного слэнга и романи. Говорили они на этом наречии с поразительной беглостью и, по видимому, с немалой для себя выгодой».
Подобным образом принижались и различные языки еврейской диаспоры, на которых члены общин говорили со столь же поразительной беглостью и еще большей для себя выгодой (в смысле удовлетворения всего спектра познавательных и коммуникативных нужд). Свои первоначальные языки евреи утратили относительно рано, но пока они оставались кочевыми посредниками, они нигде не переняли в неизмененном виде язык окружающего населения. Где бы они ни появлялись, они создавали или приносили с собой свои собственные национальные языки, так что существовали еврейские варианты (иногда не один) арабского, персидского, греческого, испанского, португальского, французского, итальянского и многих других языков. Некоторые гебраисты считают, что это были не «варианты», а отдельные языки – «Judezmo», например, а не «иудео испанский», или «Yahudic», а не «иудео арабский» (подобно тому, как специалисты по цыганским языкам противопоставляют «англоромани» «романи английскому»). Идиш, который обычно классифицируется как германский язык или диалект немецкого, разительно отличается от своих «родственников» тем, что содержит чрезвычайно высокий процент негерманских грамматических элементов, не может быть возведен ни к какому региональному диалекту (Соломон Бирнбаум называет его «синтезом разнообразного диалектического материала») и является монопольным достоянием профессионально специализированной и религиозно изолированной общины, где бы ни жили ее члены. Нет оснований полагать, что первые еврейские переселенцы в Рейнскую область когда либо говорили на одном диалекте со своими соседями христианами; напротив, романские (по всей видимости) языки, на которых они говорили в момент иммиграции, сами были специфически еврейскими.
Некоторые ученые считают, что идиш – это романский или славянский язык, в словаре которого произошли массированные замещения («релексификация»), или особая разновидность креольского языка, произошедшего от «гибридизированного» немецкого и впоследствии «обогащенного заимствованиями». Две канонические истории идиша отвергают его германское происхождение, не предлагая альтернативы в рамках общепринятой номенклатуры (отличной от «еврейских языков»): Бирнба ум называет его «синтезом» семитских, арамейских, романских, германских и славянских «элементов», а Макс Вейнрейх описывает его как «язык сплав», образованный из четырех «детерминант»--древнееврейского, лоеза (иудео французского и иудео итальянского), немецкого и славянского. Согласно Джошуа А. Фишману, идиш-- «многокомпонентный» язык «диаспорически еврейского» типа, который часто рассматривается его носителями (и другими хулителями) как несовершенный, но который никогда не был гибридным («pidgin»), поскольку никогда не проходил через стадию стабильного редуцирования и не служил языком межгруппового общения. Креолисты говорят об идише как об исключении или не говорят о нем вовсе; идишисты относят его к смешанным языкам, не объясняя, что это такое; главный теоретик «смешанных языков» не считает его достаточно смешанным; а большинство общих лингвистов включают идиш в германскую генетическую группу, не обсуждая особенностей его генезиса.
Ясным представляется одно – когда у кочевых посредников нет наречия, чуждого окружающему населению, они создают новые языки способами, которые не похожи ни на генетическую эволюцию (передачу от поколения к поколению), ни на гибридизацию (упрощение и ролевое ограничение). Языки эти так же подвижны и необыкновенны, как и их носители. Они не умещаются нцлв одну из существующих языковых «семей». Их raison d'etre – увековечение отличий, сознательное сохранение странности, а значит – чуждости. Все они – особые тайные языки неутомимо хитроумного Меркурия. Арго еврейских скототорговцев (и раввинов) средневековой Германии содержало гораздо больше древнееврейских слов, чем речь их соплеменников, потребности общения которых были не столь эзотеричны. С иронией – и немалой проницательностью – они называли его Loshen Koudesh («священный язык/коровий язык») и пользовались им, как идишем в миниатюре на больших расстояниях. (Вне еврейского мира идиш, как и романи, был важнейшим источником «блатных» словарей Европы.) Но главной причиной странности меркурианских языков была религия, то есть «культура», то есть кочевое посредничество как образ жизни. Как писал Макс Вейнрейх, «"наше – значит, не чужое" простирается гораздо дальше, чем слова отвращения или слова отличия». Нечистые «гойские» термины не годились для обозначения не только мерзости и святости, но и деторождения, милосердия, семьи, смерти и большей части жизни. Одна из молитв Субботы начинается словами: «Тот, кто отличает святое от нечестивого», а завершается словами: «Тот, кто отличает святое от святого». В пределах еврейского – и цыганского – мира «все закоулки жизни святы, одни больше, другие меньше», а потому тайные слова множились и преображались, пока сам язык не стал тайным, подобно народу, которому он служил и который славил.
Помимо более или менее тайных наречий, некоторые кочевые посредники располагают формально сакральными языками и алфавитами, которые служат для поддержания постоянной связи с богом, домом, прошлым и спасением (древнееврейский и арамейский у евреев, авестанский и пахлави у парсов, грабар у армян, сирийский у несториан). В некотором смысле все кочевые посредники (включая заокеанских китайцев и восточно европейских немцев) обладают такими языками, поскольку любой современный «литературный» язык сакрален в той степени, в какой он поддерживает связь говорящих на нем людей с их (новым) богом, домом, прошлым и спасением. Иначе говоря, все меркурианцы многоязычны (Гермес был богом красноречия). Как профессиональные чужаки, равно зависящие от культурных отличий и экономической взаимосвязанности, они обладают, по крайней мере, одним внутренним языком (сакральным, тайным или и тем и другим) и, по крайней мере, одним внешним. Все они хорошо обученные дипломаты, переводчики и мистификаторы, а те из них, кто владеет грамотой, обычно гораздо грамотнее хозяев, поскольку грамотность, как и язык вообще, является ключом и к сохранению их самобытности, и к выполнению их коммерческой (сочетательной) функции.
Но и здесь отличие первично. Успешное выполнение сочетательной функции (посреднической, переводческой, переговорной) зависит от увековечения отличий, а отличия приводят к странным союзам: где бы ни жили меркурианцы, их отношения с клиентами строятся на взаимной неприязни, подозрительности и презрении. Даже в Индии, где все общество состоит из эндогамных, экономически специализированных, страшащихся осквернения чужаков, парсы чувствуют себя более чуждыми и чистыми, чем все остальные. Взаимная антипатия оседлых производителей и кочевых посредников повсеместна, неизбывна и в конечном счете связана со страхом осквернения. «Они» едят всякую гадость, плохо пахнут, живут в грязи, плодятся как кролики и вообще постоянно – и непоправимо – смешивают чистое с нечистым (отчего становятся предметом сексуального любопытства). Любые контакты с ними – особенно через пищу (гостеприимство) и кровь (супружество) – опасны и потому запретны – и потому желанны. И потому запретны. Подобные страхи редко симметричны: нарушитель границы по определению изгой, а значит, всегда опасен и плохо приручим. В сложных обществах с прочно укоренившимися универсальными религиями эти взаимоотношения могут меняться: нарушители границ сохраняют страх перед повседневным осквернением и кровосмешением (шикса – «нееврейка» – означает «нечистая»), а принимающее их большинство все чаще интерпретирует чуждость в религиозных и политических терминах. Однако стержнем антимеркурианской риторики остается боязнь заразиться, а главным проводником заразы по прежнему являются кровь и пища: произнесение колдовских заклинаний, наводящих порчу на урожай, использование крови младенцев для приготовления ритуальной пищи, или угроза «чистоте крови» (limpieza de sangre) христианской Испании.
Асимметрия этим не ограничивается. Принимающие общества имеют на своей стороне численное превосходство, воинскую этику, силу оружия, а иногда государство. Кроме того, они относительно самодостаточны в экономическом отношении – не в такой степени, как полагали Фердинанд и Изабелла накануне изгнания евреев из Испании, но в несравненно большей степени, чем кочевые посредники, которые полностью зависят от своих клиентов. И наконец, их мнения друг о друге представляют собой взаимно дополняющие и взаимно укрепляющие противоположности, на которых строится мировая гармония: свое–чужое, оседлое–кочевое, телесное–разумное, мужское–женское, постоянное–изменчивое. С течением времени относительная ценность отдельных элементов может меняться, но оппозиции остаются прежними (Гермес обладал всеми теми качествами, за которые будут ненавидеть – и уважать – цыган, евреев и заокеанских китайцев).
И что важнее всего, мнения эти по большей части справедливы. Не в смысле реальности определенных поступков или применимости культурных обобщений к отдельным личностям, а в той мере, в какой они описывают культурные ценности и экономическое поведение одного общества в терминах другого. Конкретные формулировки могли меняться, но смысл базовых оппозиций оставался прежним. То мнение, что кочевые посредники держатся замкнуто, преданы друг другу, привержены иным ценностям, настаивают на различиях и сопротивляются ассимиляции, разделялось обеими сторонами (и превращалось в обвинение лишь в тех немногочисленных обществах, в которых ассимиляция считалась добродетелью). Чуждость была их профессией; замкнутость – средством поддержания чуждости; а преданность касалась членов общины и общей судьбы.
Даже причины их чуждости не были спорными. Европейский антисемитизм часто объясняют еврейскими истоками христианства и последующим изображением необращенных евреев в роли богоубийц («этническим» толкованием крика толпы: «кровь Его на нас и на детях наших»). Суждение это справедливо во многих отношениях (второе пришествие Христа связано с концом изгнания евреев), но верно и то, что до утверждения коммерческого капитализма, при котором Гермес стал верховным божеством, а некоторые разновидности кочевого посредничества – модными и даже обязательными, меркурианская жизнь повсеместно считалась – и самими кочевыми посредниками, и их клиентами – небесной карой за изначальное прегрешение.
Одна из групп «гриотов», живущих среди народа малинке, была «приговорена к вечным странствиям» за то, что их предок, Саурахата, пытался убить пророка Магомета. Инаданы были прокляты за то, что продали прядь волос пророка Магомета проходившему мимо арабскому каравану. Ваата (из Восточной Африки) вынуждены были кормиться за счет племени боран, потому что их предок опоздал на первое после сотворения мира собрание, на котором Бог небес раздавал домашний скот. Шейх мохаммади рассказывает, что сыновья их предка так плохо себя вели, что он «проклял их всех и сказал: Да не быть вам никогда вместе; и они рассеялись и пошли бродить по миру». А Сиаун, пращур гхорбатов Афганистана, «сидел однажды на вершине холма, плетя решето, и проголодался. И появился кусок хлеба, сначала совсем близко, но потом, поскольку Бог гневался на нашего предка, все дальше и дальше, пока не скатился с этого холма и не закатился на другой, и Сиауну пришлось бежать за ним далеко–далеко. Вот почему мы, его потомки, должны скитаться по белу свету в поисках хлеба насущного {рузи)». Одна из многих легенд, объясняющих образ жизни цыган, гласит, что Адам и Ева были до того плодовиты, что решили спрятать некоторых своих детей от Бога, который прогневался и обрек невидимок на вечную бесприютность. Среди других объяснений упоминаются кровосмешение и отказ в гостеприимстве, но наиболее распространенная теория заключается в том, что цыгане выковали гвозди, которыми был распят Христос. По положительной версии той же легенды, цыгане отказались выковать четвертый гвоздь и в награду получили разрешение воровать и свободу путешествовать, – но это, по всей видимости, более поздняя интерпретация (как и объяснение изгнанничества евреев притеснениями со стороны гоев). До утверждения господства светских индустриальных государств большая часть человечества исходила из того, что кочевое посредничество равно бесприютности и что бесприютность – это проклятие. Среди самых знаменитых в западной традиции наказаний выделяются те, к которым были приговорены Прометей, самый искусный из мастеров, укравший Зевсов огонь; Сизиф, «самый хитрый из людей», обманувший Смерть, и, разумеется, Одиссей/Улисс, самый еврейский из греков, завистливая команда которого выпустила на волю враждебные ветры, не пускавшие его домой.
Другой распространенный взгляд на меркурианцев состоит в том, что они лживы, алчны, коварны, напористы и грубы. Это тоже констатация факта в том смысле, что, с точки зрения крестьянина, пастуха, князя и священника, любой торговец, ростовщик и ремесленник есть злостный и намеренный нарушитель норм достойного поведения (в особенности если он – бормочущий басурманин без дома, роду и племени). «Среди бедуинов руала богатство – верблюды, добро, золото – не накапливается, а преобразуется в репутацию (честь). Среди странствующих торговцев [кочевых посредников], которых руала, с большим или меньшим на то основанием, считают посланцами города, богатство определяется количеством собственности в виде денег или вещей. Для руала владение богатством равнозначно отсутствию щедрости, что ведет к умалению чести и, следовательно, авторитета." Для горожан – и странствующих торговцев – обладание собственностью является признаком власти и влияния». Всякое экономическое разделение труда предполагает дифференциацию ценностей; вслед за разделением по половому признаку важнейшим является отделение производителей и присвоителей пищи от специалистов по предоставлению услуг. Аполлонийцы и дионисийцы – одни и те же люди: сегодня трезвые и степенные, завтра пьяные и разгульные. Последователи Гермеса не бывают ни степенными, ни разгульными – они известны как ловкачи и умельцы с тех пор, когда Гермес, едва появившись на свет, изобрел лиру, смастерил «неописуемые, немыслимые, изумительные» сандалии и украл у Аполлона стадо скота.
У Гермеса ничего, кроме хитроумия, не было. Аполлон, его старший брат и антипод, обладал большей частью вселенной, поскольку был покровителем и скотоводства и землепашества. В качестве бога производителей пищи Аполлон владел землей, направлял течение времени, защищал воинов и мореплавателей и вдохновлял истинных поэтов. Он был и мужественным, и вечно юным, атлетичным и артистичным, поэтичным и обстоятельным – самым универсальным из богов и самым боготворимым. Разница между Аполлоном и Дионисом (раздутая Ницше до устрашающих размеров) относительно невелика, потому что вино – лишь один из бесчисленных плодов моря и суши, которыми ведал Аполлон. (Дионисийцы – это аполлонийцы на празднике урожая.) Разница между аполлонийцами и меркурианцами – первостепенное разделение между теми, кто производит пищу, и теми, кто создает понятия и приспособления. Меркурианцы трезвы, но неосновательны.
Когда аполлонийцы превращаются в космополитов, они негодуют на упорство меркурианцев и обвиняют их в клановости, племенной исключительности и прочих грехах, которые недавно были добродетелями (и во многих случаях остаются таковыми). Подобные обвинения многим обязаны принципу зеркального отображения: если космополитизм – добродетель, значит, чужакам он не свойствен (если не считать чужаков из породы благородных дикарей, сохраняемых в виде укора всем нам). Однако еще большим они обязаны реальности: в сложных аграрных обществах (а никакие другие доиндустриальные общества космополитизмом не интересовались) и определенно в современных государствах кочевые посредники обладают гораздо большей родовой солидарностью и внутренней сплоченностью, чем их оседлые соседи. Это справедливо в отношении всех кочевников, но мало кто может сравниться с кочевниками меркурианцами, которые не обладают ни дополнительными ресурсами, ни механизмами принуждения. По словам Пьера ван дер Берге, «группы с густой сетью родственных связей и сильной структурой патриархальной власти, позволяющей удерживать разветвленные семьи в семейном бизнесе, имеют серьезные преимущества в посреднических занятиях перед группами, у которых такие характеристики отсутствуют».
Независимо от того, является ли «корпоративное родство» причиной или следствием кочевого посредничества, большинство кочевых посредников такой системой обладает. «Нации» ром состоят из родов (вица), которые подразделяются на большие семьи, нередко объединяющие свои доходы в ведении старейшин; кроме того, кочующие объединения (таборы) и территориальные ассоциации (кампании) распределяют между собой области, подлежащие эксплуатации, и организуют свою экономическую и социальную жизнь под руководством главы одного из семейств.
Индийцы Восточной Африки избежали некоторых профессиональных ограничений и социальных требований субконтинента («мы все baniyas, даже те, у кого нет dukas [лавок]»), но сохранили эндогамию, очистительные запреты и большую семью в качестве экономической единицы. В Западной Африке все ливанские торговые предприятия были семейными. Это «означало, что клиенты (даже не отдавая себе в этом отчета) могли рассчитывать на преемственность и долгосрочность. Сын всегда возвращал долги отца и ожидал возврата выданных отцом кредитов. Сплоченность семьи была социальным фактором, создававшим основу экономического успеха ливанских торговцев: власть мужчины над его женой и детьми означала, что дело велось так же четко [и дешево!], как если бы его вел один единственный человек, и так же широко, как если бы им занималась коммерческая группа». Страхование от несчастных случаев, экспансия в новые сферы, различные формы кредитования и социального регулирования обеспечивались более крупными кланами, а иногда всей ливанской общиной в целом. Подобным же образом заокеанские китайцы получали доступ к капиталу, социальному обеспечению и рабочим местам, становясь членами эндогамных, централизованных и (по большей части) территориальных организаций, основанных на фамилии (клане), родной деревне, районе или диалекте. Эти организации формировали общества взаимного кредита, цеховые гильдии, общества взаимопомощи и торговые палаты, которые организовывали экономическую жизнь, занимались сбором и распространением информации, улаживали споры, обеспечивали политическую поддержку и финансировали школы, больницы и различные виды общественной деятельности. Криминальные варианты таких объединений («гангстерские тонги») представляли собой кланы поменьше или функционировали как фиктивные семьи со сложными ритуалами приема новых членов и хорошо налаженной системой социального обеспечения. (Собственно, все долговечные «мафии» являются либо ответвлениями сообществ кочевых посредников, либо успешными их имитациями.)
Клановость – это лояльность по отношению к ограниченному и хорошо очерченному кругу родичей (реальных или фиктивных). Такая лояльность создает внутреннее доверие и внешнюю неприступность, которые помогают кочевым посредникам выжить, а в некоторых случаях сильно преуспеть в чуждом окружении. «Кредиты раздаются, а капиталы накапливаются в ожидании того, что обязательства будут выполняться; делегирование власти производится без опасения, что отдельные ее носители предпочтут собственные интересы общему делу». В то же самое время чужаки легко определяются и надежно изолируются: «иноземцу отдавай в рост». Клановость – это лояльность с точки зрения постороннего.
Экономический успех, да и сама природа меркурианских занятий, ассоциируется с еще одним широко распространенным и по существу точным отношением к их культуре: «Они думают, что они лучше всех, что они самые умные». И, разумеется, они так думают и таковыми являются. Лучше быть избранным, чем неизбранным, какую бы цену ни пришлось уплатить. «Благословен ты, о, Господь, Царь Вселенной, что не сотворил меня гоем», – говорится в еврейской молитве. «Хорошо, что я потомок Иакова, а не Исава», – писал еврейский писатель Шолом Алейхем. «Это такое чувство, которое появляется у тебя, если ты учишься в элитной школе и вдруг попадаешь в техникум, – объяснял один парс, обремененный неизбежным, по всей видимости, чувством превосходства перед другими индийцами. – Ты гордишься тем, что учишься в элитной школе, но тебя смущает, что другие люди могут эту гордость заметить. Смущает, потому что ты думаешь, что они думают, что ты ощущаешь превосходство перед ними, а ты и ощущаешь, и знаешь, что это неправильно».
Неправильным это стало совсем недавно. Меркурианцы обязаны своим выживанием чувству превосходства над аполлонийцами, а основано это чувство на убеждении, что главной мерой сравнения является интеллект. Иаков был слишком умен для волосатого Исава, а Гермес перехитрил Аполлона и насмешил Зевса, когда ему был всего день от роду (страшно подумать, что учинил бы он с пьяным Дионисом). Обе эти истории – и многие такие же – рассказывают сами потомки хитрецов и умельцев. Канджары презирают своих легковерных хозяев; ирландские «странники» считают, что их главным преимуществом перед оседлым населением является живость ума («сообразительность»); фольклор ромов полон историй о том, как они обхитрили тугодумов–нецыган; а еврей из местечка готов был признаться в лучший из дней, что, говоря словами Мориса Самуэла, «в основе своей Иван малый неплохой; глуповат, пожалуй, и грубоват, любит выпить и жену поколачивает время от времени, но, в сущности, добродушный... – пока начальство не начинает вертеть им как хочет».
По собственному их убеждению, а также по мнению окружающих, меркурианцы обладают качеством, которое у греков называлось метис, или «хитроумие» (с упором на «хитрость» или «ум» в зависимости от пристрастий говорящего). Качество это, находящееся в ведении Гермеса и полностью воплощенное на земле Одиссеем/Улиссом, представляет собой главное оружие слабого, самую сомнительную из добродетелей и полную противоположность как грубой силы, так и зрелой мудрости. Как пишут Марсель Детьенн и Жан Пьер Вернан, есть много видов деятельности, которые требуют, чтобы человек научился манипулировать враждебными силами, которые слишком мощны, чтобы управлять ими непосредственно, но которые можно использовать вопреки им самим, с помощью неожиданных, окольных средств. Сюда относятся, среди прочего, тактика воина, использующего хитрость, маскировку и нападение из засады; искусство кормчего, направляющего свой корабль против ветров и течений; словесные уловки софиста, обращающего против противника его же лучшие доводы; умение банкира или торговца, которые, подобно фокусникам, делают большие деньги из ничего; предвидение политика, умеющего обогнать непредсказуемый ход событий; и ловкость рук, а также знание секретов ремесла, дающие искусному мастеру власть над вечно сопротивляющимся материалом. Именно в таких видах деятельности необходим метис.
Мнения меркурианцев об аполлонийцах в конечном счете так же рациональны, как мнения аполлонийцев о меркурианцах. Кочевых посредников кормят, формируют и вдохновляют не Мать Земля и не стада Аполлона, а люди. Торговцы, целители, барды или мастера, они всегда работали на клиента, который всегда прав – и всегда интересен. «Канджары очень много знают о человеческих ресурсах, которые они эксплуатируют, тогда как члены оседлых общин почти ничего не знают об обществе и культуре канджаров – их опыт ограничен ролью пассивной публики на хорошо продуманном представлении». Певцам известны вкусы людей, предсказателям их надежды (а значит, судьбы), торговцам их нужды, врачам их тела, а ворам их привычки, тайники и жилища. «Отправляясь просить подаяния, ирландская «странница» облачается в шаль или в «rug» (клетчатый плед), которые общеизвестны как символы прошлой бедности Ирландии: берет с собой младенца или маленького ребенка, даже если его приходится одалживать у другой семьи; и просит совсем немного – «глоток» молока, например, или «кусочек» хлеба, – играя на сочувствии своих клиентов и придавая любому отказу обличье скаредности».
Как специалисты по изучению людей, меркурианцы используют слова, деньги, понятия, эмоции и другие неосязаемые объекты в качестве инструментов своего ремесла (в чем бы это ремесло ни состояло). Они знают цену гораздо большей части вселенной, чем землепашцы и скотоводы, и видят ценность гораздо большего числа занятий. Их мир обширнее и разнообразнее, потому что они говорят на разных языках, пересекают границы понятий и государств и носят «неописуемые, немыслимые, изумительные» сандалии, которые позволяют им быть в нескольких местах одновременно. Цыгане и евреи всегда в пути (так или иначе). Во «времена гетто», пишет Джейкоб Кац, «ни одну общину, даже самую крупную, нельзя было назвать замкнутой и самодостаточной. Деловые операции соединяли представителей различных общин посредством переписки и личных контактов. Характерной особенностью экономической деятельности евреев было то, что они могли рассчитывать на деловые связи с еврейскими общинами самых отдаленных стран и городов... Евреи, сидевшие в лавках и поджидавшие покупателей, составляли скорее меньшинство, чем преобладающий тип»44. Банкиры, торговцы вразнос, студенты ешибота и знаменитые раввины выезжали далеко за пределы крестьянского воображения.
Они путешествовали не только по суше и по воде. Некоторые из кочевых посредников были грамотными, то есть вдвойне кочевниками. Естественным продолжением искусства Меркурия по части красноречия и острословия стало его покровительство писателям (Mercuriales viri, или «люди Меркурия», как называет их Гораций), а грамотные меркурианцы превратились в главных специалистов по манипулированию текстами. В традиционных обществах письменность была прерогативой жрецов и чиновников; среди грамотных меркурианцев каждый мужчина – жрец. Евреи, парсы, армяне, восточноевропейские немцы и заокеанские китайцы и индийцы были не просто грамотнее своих клиентов: они остро сознавали свое преимущество в грамотности – и следовательно, в знаниях и интеллекте. То, чем являются ромы, навары и инаданы для устной культуры, грамотные меркурианцы являются для культуры письменной. Бизнесмены, дипломаты, врачи и психотерапевты суть грамотные купцы, гонцы, целители и гадатели. Некоторые из них состоят в кровном родстве.
Не приходится удивляться, что все они невысокого мнения об Иване. У тех, кто ценит живость, подвижность, богатство и любознательность, мало оснований уважать князей и крестьян. Те же, кто убежден, что физический труд свят, насилие почтенно, а чужаков следует либо кормить, либо калечить (или что чужаков вообще не должно быть), не очень любят кочевых посредников. И оттого на протяжении большей части истории человечества они жили бок о бок во взаимном презрении и подозрении – не потому что были невежественны и суеверны, а потому, что имели возможность хорошо друг с другом познакомиться.
На протяжении большей части истории человечества в преимуществе одной из сторон не было сомнений. Меркурианцы знали об аполлонийцах больше, чем аполлонийцы о меркурианцах (и о самих себе), но знание это было оружием слабых. Гермесу приходилось хитрить, потому что Зевс и Аполлон были такие большие и сильные. Он лукавил и лицемерил, когда представлялась такая возможность, но в основном он использовал свою лиру и свои сандалии, чтобы оповещать, потешать и прислуживать.
Потом положение стало меняться. Зевса обезглавили, причем несколько раз, или выставили дураком; Аполлон потерял самообладание; а Гермес пробрался на самый верх – не в том смысле, что инаданы победили туарегов, а в том смысле, что туареги начали подражать инаданам. Современность есть превращение всех до одного в кочевых посредников: подвижных, хитроумных, разговорчивых, профессионально гибких и социально отчужденных. Задача тем более трудная, что и туареги, и инаданы должны были стать похожими на армян и евреев, успеху которых на меркурианском поприще сильно способствовала привычка писать тексты (своим особым способом).
Некоторые «устные меркурианцы» (такие, как нигерийские ибо) успешно перешли на новые методы; другие (такие, как цыгане) продолжают обслуживать исчезающий мир фольклорной культуры и мелкого неформального предпринимательства. Некоторые группы аполлонийцев выказали готовность и способность перейти в меркурианство; другие уклонялись, сопротивлялись или терпели неудачи. Но никто не остался в стороне, и никто так не преуспел в письменном («современном») меркурианстве, как письменные меркурианцы с многовековым опытом. Непропорционально высокому представительству армян и евреев в бизнесе и свободных профессиях Европы и Ближнего Востока соответствует роль китайцев в Юго Восточной Азии, парсов в Индии, индийцев в Африке и ливанцев в Латинской Америке и на Карибских островах. Парсы, обратившись с появлением португальцев в коммерческих посредников, стали видными финансистами, промышленниками и городскими профессионалами британской Индии – включая самого известного и состоятельного из них, Джамсетжи Нуссерванджи Тата. Парсами были самый заметный индийский политик XIX столетия («великий старик Индии»), Дадабхаи Наороджи; идеолог радикального национализма Бхихайджи Рустом Кама; все три индийских члена британского парламента; первый индийский баронет; первый премьер министр бомбейского округа; «Некоронованный король Бомбея»; «Картофельный король Бомбея»; основатель производства кофе в Восточной Индии; первый индиец, совершивший перелет из Европы в Индию; самые влиятельные масоны Индии; большинство исполнителей западной музыки (включая со временем Зубина Мета); и все до единого члены первой сборной Индии по крикету. В 1931 году 79% всех парсов (и 73% женщин) были грамотными – в сравнении с 51% индийских христиан и 19% индусов и мусульман. Аналогичные списки можно составить для всех письменных меркурианцев (хотя некоторые из них предпочитают воздерживаться от участия в публичной политике).
Крошечное меньшинство, где бы они ни жили, арабо язычные иммигранты из Леванта (сирийцы, палестинцы и ливанцы, известные в Латинской Америке как «турки») монополизировали розничную торговлю бассейна Амазонки во время каучукового бума начала XX столетия и со временем стали главной силой в экономической жизни Ямайки, Доминиканской Республики и Гондураса. Между 1919 и 1936 годами арабские предприниматели контролировали 67% гондурасского импорта экспорта, а к концу 1960 х годов на них работало, соответственно, 36% и 45% промышленной рабочей силы Тегусигальпы и Сан Педро Сула. За последние два десятка лет по меньшей мере семеро глав государств Нового Света были ливанского происхождения: Хулио Сесар Турбай Аяла в Колумбии, Абдала Букарам и Хамил Магуад в Эквадоре, Карл ос Роберто Факуссе в Гондурасе, Карлос Менем в Аргентине, Сайд Муса в Белизе и Эдвард Сеага на Ямайке. В Соединенных Штатах потомки ливанских христиан в изобилии представлены в политической, экономической и культурной элите; один из них, Ральф Нейдер, претендовал в 2000 году на пост президента. В Сьерра Леоне ливанцы (составляющие меньше 1% населения) полностью контролируют самые производительные секторы экономики, включая торговлю золотом и алмазами, финансы, розничную торговлю, транспорт и операции с недвижимостью. При президенте Сиака Стивенсе пятеро ливанских олигархов были de facto правительством страны.
Индийская диаспора пережила Британскую империю (столь много сделавшую для ее распространения) и двинулась дальше, специализируясь в таких традиционно меркурианских («еврейских») видах деятельности, как торговля, финансы, медицина, недвижимость, ювелирное дело и индустрия развлечений. Несмотря на повсеместную дискриминацию, гоанцы, джайны, исмаили и гуджа ратцы, среди прочих, сохранили господствующие позиции в экономической и профессиональной жизни Восточной Африки (включая 70–80% всех производящих фирм постколониальной Кении). Джайны, самая «пуританская» и, вероятно, самая богатая община индийской диаспоры, по объему международной торговли алмазами уступают только евреям; обосновавшись в конце 1980 х в таких центрах алмазного бизнеса, как Нью Йорк, Антверпен и Тель Авив, они отвечают за треть всех мировых закупок неграненых алмазов. В Соединенных Штатах индийцы (по преимуществу гуджаратцы) владеют примерно 40% всех небольших мотелей и обширной сетью недорогих гостиниц в крупных городских центрах. В 1989 м совокупный глобальный капитал, вложенный заокеанскими индийцами в недвижимую собственность, оценивался примерно в 100 миллиардов долларов. В то же самое время (в 1980 х) число студентов индийцев в Соединенных Штатах выросло в четыре раза, превысив 26 000. К 1990 году в калифорнийской Силиконовой долине подвизалось 5000 индийских инженеров и несколько сотен миллионеров. Всего в Соединенных Штатах работало около 20 000 индийских инженеров и 28 000 врачей, включая 10% всех анестезиологов. Однако крупнейшим бриллиантом в короне индийской диаспоры является старая имперская «метрополия». В Лондоне находятся штаб квартиры большого числа индийских коммерческих кланов, а в Великобритании в целом количество предпринимателей с Индийского субконтинента на 60% превышает аналогичный показатель среди «белых» британцев. Их доля среди управленческого и профессионального персонала также непропорционально велика. В 1970 х годах показатель восхождения по лестнице социальной иерархии среди выходцев с субконтинента был в три раза выше, чем среди остального населения Британии.
Самую большую и разветвленную меркурианскую общину современного мира образуют заокеанские китайцы. Большинство из них живет в Юго Восточной Азии, где они, столкнувшись с относительно незначительной рыночной конкуренцией, перешли с торговли вразнос, ростовщичества и мелкого ремесленничества на банковское дело, производство одежды, обработку сельскохозяйственной продукции и, наконец, к полному экономическому господству (отчасти скрытому с помощью подставных лиц). В конце XX века этнические китайцы (менее 2% населения) контролировали около 60% частной экономики Филиппин, включая, согласно Эйми Чуа, «четыре главные авиалинии страны и практически все банки, отели, торговые центры и крупные конгломераты». Они доминировали в грузоперевозках, строительстве, текстильной промышленности, операциях с недвижимостью, фармацевтической, производственной и компьютерной индустриях, а также в сетях оптовой торговли страны... и владели шестью из десяти англоязычных газет Манилы, включая самую крупнотиражную». То же самое происходило в Индонезии (около 70% частной экономики, 80% компаний фондовой биржи Джакарты и все без исключения миллиардеры и крупнейшие корпорации страны), Малайзии (около 70% рыночной капитализации) и Таиланде (67 из 70 наиболее мощных бизнес групп, причем исключения составляют Военный банк, Бюро собственности короны и Таи индийская корпорация). В посткоммунистической Бирме и почти посткоммунистическом Вьетнаме этнические китайцы быстро вернули себе господствующее положение в экономике: в Рангуне и Мандалае они владеют большей частью отелей, магазинов и недвижимости, а в Хошимине контролируют примерно 50% рыночной активности и доминируют в легкой промышленности, импорте экспорте, торговых центрах и частном банковском деле. Постколониальная Юго Восточная Азия стала частью международной экономической системы заокеанских китайцев со штаб квартирами в Гонконге, на Тайване и в Калифорнии.
Почему некоторые недавние аполлонийцы готовы – и способны – переквалифицироваться в меркурианцев? Почему китайские и японские крестьяне, высаживаясь на новых берегах, превращаются в предпринимателей? Почему большинство индийцев разных каст в Африке стали baniyas? И почему бывшие ливанские крестьяне проигнорировали бесчисленные призывы бразильского правительства (которому требовались независимые фермеры для развития Юга страны, сельскохозяйственные контрактники на замену рабам и промышленные рабочие при проведении индустриализации) и предпочли кочевую, полную опасностей жизнь торговцев в джунглях?
Некоторые авторы ищут ответы на эти вопросы в «протестантской этике» зороастризма, джайнизма, иудаизма, конфуцианства и религии Токугава. Трудность этого предприятия состоит в том, что кочевых посредников намного больше, чем потенциальных протестантов. Можно, вероятно, найти специфически меркурианские черты в племенном христианстве армянских грегориан и ливанских маронитов (большинство ранних арабских иммигрантов в Америку), однако едва ли удастся показать, что православие снабдило османских греков особыми предпринимательскими навыками или что римский католицизм отвечает за непропорционально высокое представительство американских итальянцев в таких типично меркурианских занятиях, как сфера развлечений, организованная преступность и розничная торговля в городских гетто. Да и сам Макс Вебер мог смутить своих последователей, настаивая на строгом разграничении между современным капитализмом и племенным предпринимательством и утверждая, что «кальвинистские» элементы иудаизма были относительно поздней адаптацией к условиям изгнания, а не источником коммерческого вдохновения.
Другие исследователи отмечают влияние региональных коммерческих традиций на отношение различных обществ к экономической выгоде и меркурианскому образу жизни. Согласно Томасу Соуэллу, «экономически выгодное расположение Ближнего Востока, в течение столетий бывшего перекрестком торговых путей Европы и Азии, благоприятствовало процветанию торговых портов и торговых племен, самыми заметными из которых стали евреи, армяне и ливанцы». То же самое, утверждает Соуэлл, справедливо и в отношении заокеанских китайцев, которые вышли в основном из Южного Китая, плохо приспособленного к развития промышленности, но богатого портами и жившего в значительной степени за счет торговли». Та же схема применима к меркурианцам Индии и Восточной Азии – но вряд ли ко многим другим. Корейская и японская диаспоры, например, проявляют больше интереса к посреднической деятельности и занимаются ею более успешно, чем большинство эмигрантов из таких традиционных торговых регионов, как Средиземноморье или Балтика.
Наиболее популярным объяснением успешного перехода в меркурианство является «корпоративное родство», содействующее развитию внутреннего доверия, но ограничивающее число потенциальных претендентов на долю прибыли. Непотизм может быть благотворным для капитализма, иначе говоря – при условии, что права и обязанности племенников четко осознаются и неукоснительно соблюдаются. И действительно, практически все меркурианские фирмы, принадлежащие армянам, корейцам, ливанцам, заокеанским индийцам и американским итальянцам, являются семейными предприятиями. Даже самые крупные коммерческие и промышленные империи заокеанских китайцев, со штаб квартирами в Лондоне, Нью Йорке, Лос Анджелесе и Сан Франциско, похожи на банкирский дом Ротшильда в том отношении, что местными филиалами обыкновенно заправляют сыновья, братья, племянники или зятья основателя. Согласно этой теории, главной религией меркурианских общин является неукоснительная семейственность (которая на чужбине может распространяться на более крупные кланы и в конечном итоге на весь – избранный – народ). Если сущность конфуцианства – «апофеоз семьи», то поведение многих итальянских иммигрантов в Америке можно объяснить тем, что Фрэнсис Фукуяма называет «итальянским конфуцианством».
Проблема социобиологического объяснения предпринимательского непотизма (предложенного Пьером ван дер Бергом) состоит в том, что некоторые из наиболее успешных меркурианских предприятий – немецкие и японские, а также сицилийская мафия – не являются клановыми. Их стратегия заключается в использовании семейных моделей и метафор для создания сплоченных и долговечных псевдосемей – в японском случае от группы учеников одного мастера до деловых партнерств зайбацу («финансовых клик»). Вывод состоит в том, что наилучшими претендентами на новые меркурианские роли являются сообщества, максимально похожие на старые меркурианские племена. Главным качеством, обязательным для всех соискателей, является сочетание внутренней сплоченности с внешней чуждостью: чем сильнее сплоченность, тем больше чуждость, и чем больше чуждость, тем сильнее сплоченность. Наилучшая же гарантия и того и другого – бескомпромиссная и идеологизированная семейственность (клановость), которая может быть биологической или псевдобиологической и которая может подкрепляться – или подменяться – острым чувством богоизбранности и культурного превосходства. Апокалиптические религиозные секты, не требующие безбрачия, превращаются в эндогамные племена; эндогамные племена, верящие в особую судьбу и судьбоносную чуждость, превращаются в религиозные секты.


                * * *

Каково бы ни было происхождение недавних его вариантов, кочевое посредничество – старое и новое, письменное и устное – всегда было опасным занятием. Будучи безоружными внутренними чужаками, меркурианцы столь же уязвимы, сколь и чужды, тем более что сегрегация по месту жительства (на лесных стоянках, в торговых кварталах и в этнических гетто) является необходимым условием их существования. В обществах, лишенных государственности, их охраняют потусторонние силы и профессиональные монополии; во всех прочих их защищает – или не защищает – взимающая налоги элита, которая наживается на их предприимчивости.
История кочевых посредников – это история периодических массовых погромов и постоянного государственного колебания между более или менее рациональным вымогательством и разного рода конфискациями, депортациями и экзекуциями. Европейских цыган всегда считали опасными для общества паразитами (музыка была единственным «богемным» занятием, которое можно было законодательно регулировать с выгодой для казны), а потому травили безжалостно и беспрерывно, пусть не всегда по убеждению. Письменных меркурианцев обычно считали столь же незаменимыми, сколь и опасными, а потому делали их «своими» (путем предоставления государственной защиты и экономических монополий), одновременно оставляя чужими (путем сохранения физической сегрегации, религиозного самоуправления и административной автономии).
Залогом полезности меркурианцев было экономическое преуспеяние; явное экономическое преуспеяние приводило к новым налогам, массовому насилию и жалобам со стороны туземных конкурентов. Так или иначе, соображения долгосрочной экономической пользы нередко уступали острой нужде в деньгах и козлах отпущения, а временами полностью отвергались в пользу религиозного универсализма или бюрократической симметрии. С испанских Филиппин, к примеру, в 1596 году выслали 12 000 китайцев, примерно 23 000 вырезали там же в 1603 м, еще 23 000 в 1639 м и еще 20 000 в 1662 м; в 1755 м все китайцы нехристиане были изгнаны (а многие обращены в христианство); в 1764 м 6000 человек убиты, а в 1823 м введение особых налогов привело к массовым арестам и эмиграции.
Распространение национализма и коммунизма проложило дорогу к окончательному решению. Если каждой нации положено иметь собственное государство, а каждому государству предназначено стать воплощением определенной нации, все внутренние чужаки становятся потенциальными предателями. Им могли позволить – или не позволить – ассимилироваться, однако законных аргументов в пользу сохранения культурной чуждости и экономической специализации у них становилось все меньше. Если же, напротив того, пролетариям всех стран надлежало навеки соединиться и если истинными пролетариями могли быть только промышленные рабочие (и их союзники из рядов «беднейшего крестьянства»), то кочевые посредники неизбежно становились «лакеями буржуазии», а то и просто буржуями. Некоторые меркурианцы стали коммунистами, а некоторые – меркурианскими националистами, однако и национализм, и коммунизм были по преимуществу аполлонийскими движениями, а потому многие из оставшихся в живых меркурианцев стали аполлонийцами меркурианского происхождения или гражданами «возрожденных» Израиля и Армении (более аполлонийских, нежели сам Аполлон).
Летом 1903 года, вскоре после антиеврейских беспорядков в Кишиневе, правительство Гаити запретило иностранцам заниматься розничной торговлей и безучастно взирало на последовавшие за этим антилевантийские погромы. В течение двух лет местные газеты (включая специально для того созданную «L'Antisyrien») поносили «левантийских чудовищ» и «потомков Иуды», по временам призывая к полному «искоренению сирийцев» («l'extirpation des Syriens»). Только давление со стороны иностранных держав (представители которых и сами относились к левантинцам без симпатии) помешало последовательному претворению в жизнь указов об изгнании. Около 900 беженцев покинули страну. По другую сторону Атлантики ливанцы Фритауна (Сьерра Леоне) провели в 1919 году восемь недель под официальной охраной в ратуше и двух других зданиях, пока их дома грабили и жгли. Британское Министерство по делам колоний рассмотрело вопрос о поголовном выселении ливанцев «в интересах мира и спокойствия», однако предпочло защищать их и дальше. Двадцать лет спустя комиссар будущего премьер министра Таиланда по делам культуры произнес широко цитировавшуюся речь, в которой сослался на антисемитскую политику Гитлера и заявил, что «пора и Сиаму заняться делами своих евреев», имея при этом в виду местных китайцев (к которым и сам принадлежал). Как писал король Ваджиравудх в памфлете, озаглавленном «Евреи Востока», «в том, что касается денег, китайцы начисто лишены морали и милосердия. Обманув вас, они не испытают ничего, кроме удовлетворения от собственной проницательности».
Всеобщее осуждение попыток «искоренения» армян и ассирийцев в Турции и евреев и цыган в Европе не охладило анти меркурианского рвения. В новых африканских государствах «африканизация» предполагает, среди прочего, дискриминацию индийских и ливанских предпринимателей и государственных служащих. В Кении их преследовали как «азиатов», в Танзании как «капиталистов» и в обеих странах как «кровососов» и «пиявок». В 1972 году президент Уганды Иди Амин изгнал из страны 70 000 ограбленных индийцев, сказав на прощанье, что у них «не было в этой стране никаких интересов, кроме личной выгоды любой ценой». В 1982 году попытка переворота в Найроби повлекла за собой массовый индийский погром, во время которого было разграблено 500 магазинов и изнасиловано по меньшей мере двадцать женщин.
В постколониальной Юго Восточной Азии мишенью национального строительства стали китайцы. В Таиланде им было запрещено заниматься 27 видами деятельности (1942), в Камбодже – восемнадцатью (1957), а на Филиппинах специальные законы об «иноземцах» лишили их возможности иметь во владении и передавать по наследству определенные виды собственности и заниматься большинством профессий (одновременно значительно затруднив процесс выхода из разряда «иноземцев»). В 1959–1960 годах запрет президента Сукарно на ведение иноземцами розничной торговли в сельских районах Индонезии привел к поспешному отъезду из страны почти 130 000 китайцев, а в 1965–1967 годах антикоммунистическая кампания генерала Сухарто сопровождалась массовыми погромами, депортациями, грабежом и дискриминацией китайского населения. Подобно многим другим современным меркурианцам, китайцы Юго Восточной Азии были непропорционально многочисленны среди как коммунистов, так и капиталистов и нередко рассматривались аборигенами как воплощение всех форм космополитической современности. В 1969 году в результате антикитайских волнений в Куала Лумпуре погибло около тысячи человек; в 1975 м взятие Пол Потом Пномпеня привело к смерти примерно 200 000 китайцев (половины всего китайского населения – вдвое больше в процентном отношении, чем городских кхмеров); а в 1978–1979 годах сотни тысяч вьетнамских китайцев (среди прочих) бежали из Вьетнама в ходе «лодочной» эмиграции. Конец века ознаменовал конец президента Сухарто, который закрыл китайские школы и запретил использование китайских иероглифов (за исключением одной контролируемой правительством газеты), полагаясь в то же самое время на финансовую поддержку китайского бизнеса. Демонстрации, свергнувшие его режим, завершились массовыми антикитайскими беспорядками. Согласно свидетельству одного очевидца, «Сербу... сербу... сербу... [нападай], кричала толпа. И сотни людей одновременно бросились к лавкам. Они выбили окна и двери, начался грабеж. Толпа вдруг словно обезумела. Захватив вещи, она принялась поджигать дома вместе с их жителями и насиловать женщин». За два дня насилия сгорело около 5000 домов, более 150 женщин подверглись групповому изнасилованию и более 2000 человек было убито.
Слова «антисинизм» нет ни в одном языке, кроме китайского (и даже в Китае этот термин, пайхуа, используется ограниченно и не является общепринятым). Наиболее распространенным способом описания роли – и участи – индонезийских китайцев является формула «евреи Азии». А наиболее подходящим английским (французским, голландским, немецким, испанским, итальянским) названием для того, что произошло в Джакарте в мае 1988 года, является русское слово «погром», которое в первую очередь ассоциируется с насилием по отношению к евреям. В общественном и экономическом положении евреев средневековой и новой Европы не было ничего необычного, но есть нечто замечательное в том, как евреи стали символом кочевого посредничества, где бы оно ни практиковалось. Все меркурианцы были носителями городских навыков среди сельских трудов, и все письменные меркурианцы стали главными выдвиженцами и главными жертвами повсеместной победы города, однако только евреи – письменные меркурианцы Европы – превратились в универсальных представителей меркурианства и современности. Век Универсального Меркурианства стал Еврейским веком, потому что он начался в Европе.


                Глава 2



                Евреи и другие европейцы


Евреи эпохи диаспоры были инаданами Европы, армянами Севера, парсами христианского мира. Они были образцовыми, непревзойденными меркурианцами, поскольку занимались кочевым посредничеством в течение долгого времени и на обширных территориях; создали развернутое идеологическое оправдание меркурианского образа жизни и его окончательного преодоления; и владели полным набором традиционно посреднических профессий, от торговли вразнос и кузнечной работы до врачевания и финансов. Они были внутренними чужаками на все случаи жизни, последовательными антиподами всего аполлонийского и дионисийского, опытными поставщиками «хитроумия» в великом разнообразии форм и во всех слоях общества.
Но они не просто блестяще делали свое дело. Они стали исключением среди меркурианцев, поскольку в христианской Европе они были столь же своими, сколь и чужими. Бог, праотцы и священные книги местных аполлонийцев были еврейскими, а величайшее еврейское преступление – и главное объяснение их меркурианс кой бесприютности – состояло в том, что верные иудаизму евреи отвергли еврейского отступника от еврейской веры. Такой симбиоз не был неслыханным (в некоторых частях Азии вся письменность и вся ученость имеют, как и кочевое посредничество, китайское происхождение), но вряд ли какое либо племя изгнанников чувствовало себя в большей мере дома, чем евреи в Европе. Христианский мир начался с евреев и не мог без них закончиться.
Но главная причина превращения евреев в наистраннейших иностранцев заключается в том, что они занимались своим ремеслом на континенте, который стал всемирным центром меркурианства и преобразил большую часть человечества по своему образу и подобию. В век кочевого посредничества евреи стали избранным народом потому, что стали образцом «современности».
А это означает, что все больше и больше аполлонийцев, сначала в Европе, а потом повсеместно, должны были стать похожими на евреев: подвижными, грамотными и быстрыми умом горожанами, гибкими в выборе занятий и внимательными к чужакам–клиентам (и потому борцами с нечистоплотностью, мужественностью и всеядностью). Новый рынок отличался от старого тем, что был анонимным и безродным: обмен происходил между чужаками, и все пытались, с разным успехом, играть в евреев. Наиболее успешными в этом отношении были протестанты Макса Вебера, открывшие чопорно безрадостный и морально безукоризненный способ быть евреями. Вдруг выяснилось, что можно сохранить добродетель, занимаясь «ростовщичеством» и приобретая престиж посредством обогащения – в противоположность превращению богатства в социальный статус посредством щедрости, хищничества или обжорства. В то же самое время закат профессионального духовенства и божественных чудес заставил каждого соискателя спасения обращаться к Богу непосредственно, читая книги, и добиваться праведности формально, выполняя правила. Церкви стали походить на синагоги («школы»); специалисты по добродетели стали походить на учителей (раввинов); и каждый верующий превратился в монаха или священника (т.е. стал походить на еврея).

Молитва Моисея – «о, если бы все в народе Господнем были пророками» (Числа 11:29) – была услышана.

Новый – современный – мир основывался на бесконечной погоне за богатством и ученостью, причем обе карьеры были открыты для талантов, как в гетто или местечке, а наиболее талантливые избирали традиционно меркурианские профессии: предпринимательство, разумеется, а также медицину, юриспруденцию, науку и журналистику. Постепенное испарение «души» привело к культу чистоты тела, в результате чего диета снова стала ключом к спасению, а врачи начали соперничать со священнослужителями в качестве специалистов по бессмертию. Замена священных клятв и заветов письменными контрактами и конституциями превратила юристов в незаменимых хранителей и толкователей нового экономического, общественного и политического уклада. Увядание отцовской мудрости и аполлонийского достоинства (величайшего врага любознательности) возвысило былых вестников и глашатаев до положения всесильных оракулов истины и памяти («четвертое» и «пятое» сословия). А натурализация вселенной сделала из каждого ученого потенциального Прометея.
Даже отказ от погони за богатством или ученостью вдохновлялся меркурианством. Удачно названная «богема» обжила периферию нового рынка, освоив новые формы попрошайничества и прорицательства, а также новые и более или менее неблагонадежные песни и пляски. Всецело зависимые от общества, полноправными членами которого они не являлись, богемные нонконформисты зарабатывали на жизнь, эпатируя своих покровителей на манер традиционных поставщиков опасных, нечистых и сверхъестественных услуг. Условиями членства являлись кочевое посредничество, нарочитое пренебрежение социальными условностями, чувство морального превосходства над принимающим обществом и отказ от унаследованных родственных обязательств. Для того чтобы высмеивать, подрывать и, быть может, спасти общество евреев и протестантов, нужно было быть цыганом.
«Евреи и протестанты» – метафора тем более уместная, что в современной экономике существует два пути к успеху. Зомбарт связал капитализм с еврейством при помощи разительных преувеличений (и в конечном счете ценой компрометации главного аргумента); Вебер установил исключительную связь между протестантской этикой и духом капитализма, подчеркивая историческую обусловленность (и таким образом обойдя стороной современную еврейскую экономику); а ученые, озадаченные азиатскими «экономическими чудесами», вынуждены были либо переосмыслить протестантскую этику, либо определить специфически азиатский, «семейственный» путь к капитализму. Дело в том, однако, что Европа с самого начала шла по обоим путям – семейственному и индивидуалистическому. В то время как евреи опирались на опыт сплоченного племени профессиональных чужаков, разного рода протестанты и их подражатели строили город на холме, привнося экономический расчет в жизнь нравственного сообщества и обращая бесчисленных чужаков в моральных субъектов (т.е. заслуживающих доверия клиентов), – или, как выразился Бенджамин Нельсон, превращая свояков в чужаков, а чужаков в свояков (и тем самым всех – в хорошо воспитанных незнакомцев).
Со времен Вебера принято считать, что «современный капитализм вырос на руинах племенной общности иудейского братства». На самом деле они сосуществуют, не всегда мирно, как два фундаментальных принципа современной экономики: один строится на клановом принципе, другой культивирует рациональную личность, преследующую собственные экономические интересы в рамках формальной законности. Оба образа жизни можно освоить при помощи регулярной тренировки, идеологической поддержки и усердного самоотречения (смешанных в разных пропорциях). Первый требует сочетания клановости и меркантилизма, редко встречаемого за пределами традиционных меркурианских сообществ; второй – аскетизма и законопослушания, обычно недостижимых (и часто непостижимых) в обществах, не затронутых протестантизмом или реформированным католицизмом. Первый «обращает непотизм на службу капитализму», второй провозглашает – вопреки всякой очевидности, – что непотизм и капитализм несовместимы. Первый балансирует на грани закона и предпочитает держаться в тени; второй клеймит «коррупцию» и считает себя единственным представителем современности.
Евреи не обладали монополией на семейственность, однако нет сомнения, что залогом их экономического успеха было сочетание внутренней солидарности с внешней чуждостью и что местные предприниматели могли конкурировать с ними лишь запретив семейную солидарность и узаконив чуждость. Большинство (хозяева) могло подражать меркурианцам (пришельцам), только отправив всех без исключения в изгнание. Шотландский протестант был не просто евреем, питающимся свининой, как говорил Гейне; он был евреем одиночкой, евреем без народа Израилева, единственным избранным существом.
Но и это еще не все. Племенной путь был не просто частью европейской современности наряду с протестантским; сам протестантский путь был в решающем смысле племенным. Новый рынок, новые права и новые личности были учреждены, очерчены, освящены и защищены новым национализированным государством. Национализм стал функцией современности в качестве как предпосылки, так и защитной реакции, а современность была, среди прочего, новой версией семейственности. Протестантам и либералам не удалось создать мир, в котором «все люди "братья" в том смысле, что каждый равен "другому"». Вместо этого они построили новое нравственное сообщество на двух равновеликих столбах – малой семье, притворяющейся автономной личностью, и нации, притворяющейся малой семьей. Адам Смит и большинство его читателей не сомневались в том, что богатство принадлежит, в определенном смысле, «народам», а потому и не обращали особого внимания на то обстоятельство, что существуют другие народы.
Иначе говоря, европейцы подражали евреям не только в том, что становились современными, но и в том, что становились древними. Современность неотделима от «племенной общности иудейского братства» – и в том, что касается святости малой семьи, и в том, что касается избранности племени. В эпоху всеобщего меркурианства христиане осознали свою ошибку и начали с большей осторожностью относиться как к братству всех людей, так и к их разделению на священников и мирян. То, что началось как национализация божественного, закончилось как обожествление национального. Сначала выяснилось, что Библия может быть написана на национальном языке и что Адам и Ева разговаривали в раю по французски, по фламандски или по шведски. А затем стало ясно, что у каждой нации есть свой собственный золотой век, свои собственные священные книги и свои собственные высокородные предки.
Ранние христиане, восстав против иудаизма, перенесли Иерусалим на небеса; современные христиане вернули его на землю и, по мере надобности, размножили. Как писал Уильям Блейк,
Дерзай, мой дух, неодолим, Не спи, мой меч, доколе я Не возведу Иерусалим В зеленых Англии полях.
Национализм означал, что каждой нации надлежало стать еврейской. Все нации без исключения «изъязвлены были за грехи наши» и «мучимы за беззакония наши» (Исайя 53:5). Каждый народ был избранным, каждая земля – обетованной, и каждая столица – Иерусалимом. Христиане могли отказаться от попыток возлюбить ближних своих, как самих себя, потому что они поняли, кто такие они сами (французы, фламандцы, шведы). Они уподобились евреям в том смысле, что возвели любовь к самим себе в символ веры и потеряли интерес к чудесам. Единственным чудом был подвиг избранного народа, к которому каждый член нации причащался через ритуал и все чаше через чтение.
В большинстве стран Европы сакрализация и стандартизация национальных языков привели к канонизации авторов, которым приписывается их создание. Данте в Италии, Сервантес в Испании, Камоэнс в Португалии, Шекспир в Англии, а позже Гете (с Шиллером) в Германки, Пушкин в России, Мицкевич в Польше и многие другие стали объектами замечательно успешных культов (народных и официальных), поскольку они превратились в символы золотого века своих наций – или, вернее, в современную, невыразимо прекрасную и антропоморфную версию изначального единства этих наций. Они сформировали и освятили свои народы, воплотив их дух (в словах и в собственных судьбах), преобразовав миф в высокую культуру и обратив местное и всечеловеческое в образы друг друга. Все они «изобрели человека» и «сказали все»; все они – подлинные пророки современности, потому что им удалось превратить родные языки в Древнееврейский – язык, на котором говорили в Раю.
Культивирование семейственности наряду с чуждостью (современность как всеобщее меркурианство) подразумевает неусыпную озабоченность чистотой тела. Цивилизация как борьба с запахами, секрециями и «микробами» обязана меркурианской отчужденности не меньше, чем развитию науки – факт, не прошедший мимо внимания цыган, которые приветствовали расфасованные продукты и одноразовую посуду как подспорье в борьбе с marime, и некоторых еврейских врачей, утверждавших, что табуирование «трефной» пиши, обрезание, и другие традиционные ритуалы являлись разновидностью современной медицины avant la lettre'0.
Меркурианская семейственность требует чистоты в не меньшей степени, чем меркурианская отчужденность. Современные государства стремятся к симметрии, прозрачности, безупречности и ограниченности с такой же ревностью, с какой традиционные евреи и цыгане соблюдали ритуальную чистоту и общинную автономию. Патриотизм и гражданственность родственны многовековым усилиям евреев сохранить самобытность в нечистом мире. С той важной разницей, что современные государства редко являются презираемыми и преследуемыми меньшинствами (хотя многие считают себя таковыми). В руках хорошо вооруженных, насквозь бюрократизированных и неполностью иудаизированных аполлонийцев меркурианская исключительность и разборчивость стали шумно агрессивными. В руках аполлонийцев с мессианскими наклонностями они стали смертоносными – особенно для меркурианцев. «Окончательное решение» еврейского вопроса имеет такое же отношение к традиции, как и к современности".
Одновременно с мучительным превращением европейцев в евреев происходил исход евреев из юридической, ритуальной и социальной изоляции. В новом обществе, основанном на нечистых прежде занятиях, общины специалистов по этим занятиям теряли смысл – как для самих специалистов, так и для их клиентов. Тем временем новое государство делалось все более безразличным к религии, а значит, более «терпимым» к религиозным различиям – и потому более универсальным и одновременно более навязчивым. По мере того как еврейские общины утрачивали свою независимость, сплоченность и самодостаточность, индивидуальные евреи обретали новую юридическую защищенность и нравственную легитимность, не утрачивая своей меркурианской ориентации. Некоторые стали аполлонийцами или даже христианами, однако большинство вошло в новый мир, созданный по их образу и подобию, – мир, в котором всем полагалось носить Гермесовы «неописуемые, немыслимые, изумительные» сандалии.
Впрочем, для большинства аполлонийцев, не отшлифованных «протестантской этикой», надеть эти сандалии было не легче, чем сестрам Золушки натянуть на ногу ее стеклянную туфельку. Еврейский путь был таким же тяжелым, но гораздо более коротким. Евреи уже были горожанами (включая тех, кто представлял городскую жизнь в местечках [«городках»] Восточной Европы) и не имели традиции сословного расслоения («все гетто было, так сказать, "третьим сословием"»). Социальный статус основывался на личных достижениях, личные достижения определялись ученостью и богатством, ученость приобреталась чтением и толкованием текстов, а богатство – общением с чужими людьми, а не с землей, животными или богами. В обществе беженцев вечные изгнанники чувствовали себя как дома (так, во всяком случае, какое то время казалось).
В течение XIX столетия большинство евреев Центральной и Западной Европы переехало в большие города, чтобы участвовать в расковывании Прометея (как Дэвид  Тандес – удобным для нас образом – назвал становление капитализма). Делали они это по своему – отчасти потому, что другие пути оставались закрытыми, а также потому, что их собственный путь был столь же эффективным, сколь и привычным (прежде чем обратиться в героя мученика, Прометей был плутом и комбинатором, похожим на Гермеса). Где бы евреи ни появлялись, они отличались более высокой, чем неевреи, долей самостоятельной занятости, большей концентрацией в коммерческих занятиях и очевидной предрасположенностью к формированию экономически независимых семейных фирм. Большинство еврейских наемных рабочих (значительное меньшинство польских евреев) работало в маленьких, принадлежавших евреям мастерских, а большинство еврейских банкирских домов, включая Ротшильдов, Блейхродеров, Тодеско, Штернов, Оппенгеймов и Зелигманов, представляли собой семейные партнерства, в которых братья и кузены (часто женатые на кузинах) возглавляли филиалы в разных частях Европы (свойственники и женщины, выходившие замуж за пределами клана, чаще всего исключались из прямого участия в деле). В начале XIX века 30 из 52 частных банков Берлина принадлежали еврейским семьям; сто лет спустя большинство из них стали акционерными компаниями с еврейскими управляющими, многие из которых состояли в прямом родстве с отцами основателями и друг с другом. Крупнейшие из немецких акционерных коммерческих банков, в том числе «Deutsche Bank» и «Dresdner Bank», были основаны при участии еврейских финансистов, так же как и «Creditanstalt» Ротшильдов в Австрии и «Credit Mobilier» Перейров во Франции. (Из оставшихся частными – т.е. не акционерными – банков Веймарской Германии почти половина принадлежала еврейским семьям).
В Вене времен fin de siecle 40% директоров публичных банков были евреями, и все банки, кроме одного, управлялись евреями (в том числе представителями старых банкирских кланов) под прикрытием аристократических Paradegoyim. Между 1873 и 1910 годами, в разгар политического либерализма, доля евреев в правлении венской фондовой биржи (Borsenrath) оставалась на уровне примерно 70%, а в Будапеште 1921 года 87,8% всех участников фондовой биржи и 91% членов союза валютных маклеров составляли евреи, многие из которых получили дворянство (т.е. сами стали, в некотором смысле, Paradegoyim). В промышленной сфере существовали еврейские магнаты (такие как Ратенау в электротехнической промышленности, Фридландер Фульды в угольной, Монды в химической и Баллины в судостроительной), регионы с высокой долей еврейской собственности (такие, как Венгрия) и по преимуществу «еврейские» отрасли (текстильная, пищевая, книгопечатная), однако основным вкладом евреев в индустриальное развитие было банковское финансирование. В Австрии из 112 промышленных директоров, занимавших в 1917 м более семи директорских мест одновременно, половину составляли евреи, связанные с крупнейшими банками, а в Венгрии межвоенного периода до 90% всей промышленности контролировалось несколькими состоящими в близком родстве семьями еврейских банкиров. В 1912 году 20% всех миллионеров Великобритании и Пруссии были евреями. В 1908–1910 годах евреи составляли 0,95% населения Германии и 31% богатейших семейств (с «коэффициентом представительства в экономической элите», равным 33 – большим, согласно В. Д. Рубинштейну, чем где бы то ни было в мире). В 1930 году около 71% самых состоятельных венгерских налогоплательщиков (с доходами, превышающими 200 000 пенго) были евреями. Ну и, разумеется, Ротшильды, «банкиры мира» и «цари евреев», были самой богатой семьей XIX века.
В целом по Европе евреи составляли меньшинство среди банкиров, банкиры – меньшинство среди евреев, а еврейские банкиры слишком яростно конкурировали друг с другом и слишком часто сотрудничали с непредсказуемыми и взаимно враждующими режимами, чтобы иметь постоянное и последовательное политическое влияние (Гейне назвал Ротшильда и Фульда «двумя раввинами от финансов, непримиримыми, как Гиллель и Шамай»). И все же очевидно, что европейские евреи в целом достигли значительных успехов при новом экономическом порядке, что они были в среднем состоятельнее, чем неевреи, и что некоторым из них удалось преобразовать меркурианскую квалификацию и меркурианскую семейственность в значительную экономическую и политическую силу. Венгерское государство конца XIX – начала XX века было обязано своей относительной стабильностью поддержке мощной деловой элиты – небольшой, сплоченной, связанной родственными узами и в подавляющем большинстве еврейской. Новая Германская империя была построена не только «на крови и железе», как утверждал Отто фон Бисмарк, но и на золоте и деловых способностях, большую часть которых поставлял банкир Бисмарка – и всей Германии – Герсон фон Блейхродер. Ротшильды разбогатели на предоставлении кредитов правительствам и спекуляциях правительственными долговыми обязательствами, так что, когда члены семьи высказывали определенные мнения, члены правительств слушали (но не всегда слышали). В «Былом и думах» Герцена «Его величество» Джеймс Ротшильд шантажом принуждает императора Николая I выпустить из страны деньги, которые отец русского социализма унаследовал от немецкой матери крепостницы.
Деньги были одним средством продвижения, образование – другим. Деньги и образование были тесно связаны между собой, но сочетались в различных пропорциях. По всей современной Европе считалось, что образование ведет к деньгам; только евреи почти поголовно полагали, что деньги ведут к образованию. Доля евреев в учебных заведениях, готовивших к профессиональным карьерам, была повсеместно очень значительной; доля детей еврейских торговцев была беспримерно высока. В Вене конца XIX века евреи составляли около 10% всего населения и около 30% учащихся классических гимназий. Между 1870 м и 1910 м годами около 40% выпускников всех гимназии центральной Вены были евреями; среди тех, чьи отцы занимались коммерцией, евреи составляли 80%. В Германии 51% еврейских ученых происходил от отцов предпринимателей. Путь евреев из гетто вел через коммерческий успех к свободным профессиям.
Важнейшей остановкой на этом пути был университет. В 1880 х годах евреи составляли 3–4% населения Австрии. 17% студентов высших учебных заведений и треть студентов Венского университета. В Венгрии (5% населения) они составляли четвертую часть всех студентов и 43% студентов Будапештского технологического университета. В Пруссии в 1910–1911 годах их было менее 1% населения, но около 5,4% всех студентов и 17% студентов Берлинского университета. В 1922 году в Литве 31,5% студентов Каунасского университета были евреями (впрочем, благодаря государственной политике коренизации, продолжалось это недолго). В Чехословакии доля евреев среди студентов университетов (14,5%) в 5,6 раз превышала их долю среди населения страны в целом. При сравнении евреев и неевреев, занимавших схожее социальное и экономическое положение, разрыв уменьшается (хотя остается солидным); неизменно лишь то, что в большинстве стран Центральной и Восточной Европы количество неевреев, занимавших подобное социальное и экономическое положение, было чрезвычайно незначительным. В некоторых регионах Восточной Европы практически весь «средний класс» был еврейским.
Поскольку государственная служба оставалась в основном закрытой для евреев (а также по причине общего для евреев предпочтения самостоятельной занятости), большинство евреев студентов избирали профессии, которые были «свободными», созвучными их меркурианскому воспитанию и, как выяснилось, совершенно необходимыми для функционирования современного общества: медицину, юриспруденцию, журналистику, науку, преподавание в вузах, искусство и «шоу бизнес». В Вене на пороге нового столетия евреями были 62% всех адвокатов, половина докторов и дантистов, 45% сотрудников медицинских факультетов и одна четвертая всех преподавателей вузов, а также от 51,5 до 63,2% профессиональных журналистов. В 1920 году 59% венгерских врачей, 50,6% адвокатов, 39,25% всех работавших в частном секторе инженеров и химиков, 34,3% редакторов и журналистов и 28,6% музыкантов назвали себя евреями по вероисповеданию. (Если добавить тех, кто перешел в христианство, показатели значительно возрастут). В Пруссии 1925 года евреями были 16% врачей, 15% дантистов и четвертая часть всех адвокатов; а в Польше межвоенного периода евреи составляли около 56% всех частнопрактикующих врачей, 43,3% всех частных преподавателей, 33,5% всех адвокатов и нотариусов и 22% всех журналистов, издателей и библиотекарей.
Из всех дипломированных профессионалов, служивших жрецами и оракулами новых светских истин, вестники и глашатаи были наиболее меркурианскими, наиболее маргинальными, наиболее заметными, наиболее влиятельными – и в наибольшей степени еврейскими. В Германии, Австрии и Венгрии начала XX века издателями, редакторами и авторами большинства национальных газет, не являвшихся специфически христианскими или антисемитскими, были евреи (впрочем, в Вене даже христианские и антисемитские газеты иногда издавались евреями). По словам Стивена Беллера, «в век, когда пресса была единственным средством массовой информации, культурным или не очень, либеральная пресса была по преимуществу еврейской».
То же – чуть в меньшей степени – справедливо в отношении издательских домов, а также разнообразных публичных мест, в которых обмен известиями, пророчествами и редакторскими комментариями производился устно или бессловесно (посредством жеста, моды и ритуала). «Еврейская эмансипация» была, среди прочего, попыткой индивидуальных евреев найти нейтральное (или. по выражению Джейкоба Каца, «полунейтральное») общество, в котором нейтральные субъекты получат равный доступ к нейтральной светской культуре. Как маркиз д'Аржан писал Фридриху Великому (прося за Моисея Мендельсона), «Philosophe, являющийся плохим католиком, просит philosophe, являющегося плохим протестантом, о даровании привилегии [проживания в Берлине] philosophe, являющемуся плохим евреем». Быть плохим в глазах Бога совсем неплохо, поскольку Бог либо не существует, либо не заботится более о добре и зле. Для евреев первыми уголками равенства и нейтралитета стали масонские ложи, члены которых придерживались «веры, которая является обшей для всех людей, готовых оставить свои частные мнения при себе». Когда многие люди поверили, что единственная уцелевшая вера – та, которая является общей для всех людей, некоторые частные мнения превратились в «общественное мнение», а евреи стали специалистами по его формированию и распространению. В начале XIX века хозяйками самых влиятельных немецких салонов были еврейки, а евреи обоих полов стали заметной, а иногда и самой значительной частью «публики» в театрах, концертных залах, художественных галереях и литературных обществах. Большинство постоянных посетителей венских литературных кофеен – и большинство художников, чьи произведения там обсуждались, – были евреями. Модернизм Центральной Европы очень многим обязан творчеству «эмансипированных» евреев.
То же произошло и в науке (от scientia, «знание»), еще одной опасной меркурианской специальности, тесно связанной с искусствами и ремеслами. Для многих евреев переход от изучения Закона к изучению законов природы оказался относительно нетрудным и чрезвычайно успешным. Новая наука о личности (названная в честь Психеи, «Души» по гречески, вечной жертвы жестокости Эроса) была делом почти исключительно еврейским; новая наука об обществе представлялась историку литературы Фридриху Гундольфу (урожденному Гундельфингеру) «еврейской сектой»; а многие старые науки, в особенности физика, математика и химия, очень много выиграли от притока евреев. По меньшей мере пять из девяти Нобелевских премий, полученных гражданами Германии в веймарские годы, были присуждены ученым еврейского происхождения, а один из них, Альберт Эйнштейн, стал наряду с Ротшильдом главной иконой современности. Вернее, Ротшильд остался именем, призрачным символом «незримой руки», а Эйнштейн стал истинной иконой – образом божества, ликом разума, пророком Прометейства.


                * * *

Невиданный успех евреев в центральных областях человеческой жизни породил в начале XX века ожесточенные споры о его истоках. Некоторые аргументы и обвинения привычно включаются в труды по истории антисемитизма, однако предмет споров далеко выходил за пределы антисемитизма (в любом толковании). Хьюстон Стюарт Чем берлен, идеолог расизма и певец «вольного и верного» Тевтона, предложил несколько противоречивых, но влиятельных объяснений того рокового (и полностью «негативного») факта, что евреи стали «непропорционально важной и во многих сферах первостепенной составляющей нашей жизни». Во первых, евреи от природы «обладали аномально развитой волей», которая и породила их «феноменальную гибкость». Во вторых, их исторически сложившаяся вера не знала «отвлеченных непостижимых таинств», политизировала отношения человека с Богом, уподобила нравственность слепому исполнению правил и породила всеразлагающий рационализм, гибельный для вольного и верного Тевтона. И наконец, самое главное: «иудаизм и его продукт, еврей» несут ответственность за «идею физического расового единства и расовой чистоты» – ту самую идею, которая нравилась Чемберлену в Тевтонах и которую он призывал их защищать от еврейского засилья. Будущий пророк нацизма обличал евреев за изобретение национализма и нетерпимости. «Для них грех – понятие национальное, тогда как отдельный человек "праведен", если он не преступает "закон"; спасение является не нравственным искуплением личности, а возрождением Государства; нам трудно это понять».
Известный еврейский историк и фольклорист Джозеф Джейкобе согласился с Чемберленом в том, что между евреями и современностью существуют особые отношения, но был более высокого мнения и о евреях, и о современности. По его словам, еврейские «мыслители и мудрецы, обладая орлиным зрением, помышляли о судьбах всего человечества и трубным голосом возвещали проповедь надежды попранным людям всех рас. Закрепив за собой и своим народом долг и обязанности подлинной аристократии, они явили людям идеалы подлинной демократии, основанной на праве и справедливости». Предложенное Джейкобсом объяснение еврейского триумфа похоже на версию Чемберлена, но отличается большей четкостью и последовательностью. Считая религию важным, но в конечном счете неуловимым фактором, он приписывает успехи евреев наследственности, или «зародышевой плазме». «Вполне вероятно, – пишет он, – что определенное число евреев нашего времени произведет на свет больше "гениев" (творческих или нет, сказать не возьмусь), чем такое же число людей других рас. Очень может быть, к примеру, что в настоящее время немецкие евреи в количественном (не обязательно качественном) отношении стоят во главе европейского интеллекта». Распространение столь высоких интеллектуальных способностей в несхожих регионах, по всей видимости, подтверждает теорию общего происхождения современных евреев, и «если это так, желательность дальнейшего распространения еврейской зародышевой плазмы представляет интерес не для одних только евреев». Одним из доказательств является очевидный успех «еврейских полукровок»: «самого их существования, причем в большом числе, довольно, чтобы опровергнуть утверждение Чемберлена о расовом превосходстве германской зародышевой плазмы над еврейской».
Вернера Зомбарта зародышевая плазма не интересовала. «Теории расовых идеологов – это новая разновидность религии, предназначенная на замену старой еврейской или христианской религии. Что такое теория арийской, или германской, всемирно исторической "миссии", если не современная форма культа "избранного народа"?» На самом деле «еврейский гений» вырос из вечного кочевничества, сначала пастушеского, а затем торгового. «Только среди пастухов (но не среди землепашцев) могла зародиться идея прибыли и воплотиться в жизнь концепция неограниченного производства. Только среди пастухов могла возобладать точка зрения, что в экономической деятельности значение имеет абстрактное количество товаров, а не то, пригодны ли они для использования». Евреи – кочевники Европы. «"Кочевничество" – прародитель капитализма. Связь между капитализмом и иудаизмом становится, таким образом, более ясной».
Впрочем, из того, как Зомбарт описывает связь между капитализмом и иудаизмом, ясным становится и то, что кочевничество, с его точки зрения, ненамного полезнее зародышевой плазмы. Книга Зомбарта была ответом Мак cv Веберу, и большинство его аргументов были очевидно веберианскими. Капитализм невозможен без протестантской этики; иудаизм – больший протестант, чем протестантство (старше, крепче и чище); иудаизм – прародитель капитализма. «Вся религиозная система – не что иное, как контракт, заключенный между Иеговой и его избранным народом, контракт со всеми вытекающими из него последствиями и обязательствами». У каждого еврея есть свой лицевой счет на небесах, и смысл жизни каждого еврея состоит в том, чтобы закрыть этот счет, следуя писаным правилам и не оставшись в долгу. Чтобы следовать правилам, их нужно знать, следовательно, «само их изучение стало средством достижения прижизненной святости». Неослабное изучение правил и неукоснительное следование им заставляет человека «обдумывать свои действия и осуществлять их в соответствии с велениями разума». В конечном счете, религия как закон направлена на «подавление животных инстинктов человека, на обуздание его желаний и наклонностей и на замену эмоциональных порывов продуманными поступками; короче говоря, на "этическое укрощение человека"». Следствием этого является светский аскетизм, вознаграждаемый земными богатствами, или пуританизм без свинины.
Рационализация жизни приучила еврея к образу жизни, который противоречит Природе (или сосуществует с нею), и следовательно, к капиталистической системе, которая тоже противоречит Природе (или сосуществует с нею). Что такое идея прибыли, что такое экономический рационализм как не перенесение на экономическую деятельность тех правил, по которым еврейская религия формировала еврейскую жизнь? Чтобы капитализм мог развиться, естественного человека необходимо было изменить до неузнаваемости, заменив его рационалистически мыслящим механизмом. Необходимо было произвести переоценку всех экономических ценностей. И каков же результат? Homo capitalisticus, близкий родственник homo Judaeus – оба из одного рода homines rationalistici artificiales.
Это было новой интерпретацией старой оппозиции, описанной Мэтью Арнольдом, – оппозиции между дисциплиной, «самообузданием» и законопослушанием иудаизма, с одной стороны, и свободой, импровизацией и гармонией эллинизма – с другой. Арнольд считал и тот и другой необходимыми для цивилизованной жизни, но жаловался на современный дисбаланс в пользу иудаизма, порожденный Реформацией. Ницше (у которого Зомбарт позаимствовал большую часть своей терминологии) переосмыслил эту жалобу и перенес ее в сферу добра и зла – и по ту ее сторону:
Евреи совершили поразительный подвиг перестановки ценностей, благодаря которому земная жизнь на пару тысячелетий обрела новую и опасную привлекательность; их пророки слили воедино понятия «богатый», «безбожный», «порочный», «неистовый» и «чувственный» и первыми использовали слово «мир» в уничижительном смысле. В этой перестановке ценностей (включающей использование слова «бедный» в качестве синонима слов «святой» и «друг») и заключается миссия еврейского народа: он знаменует утверждение рабской морали.
В созданном Ницше театре двух актеров эта перестановка ценностей равносильна победе «безнадежно посредственного и робкого человека» над воином и, таким образом, над Природой, – та же, в сущности, метаморфоза, которую Макс Вебер описал как источник буржуазной цивилизации, о которой «можно по праву сказать: специалисты без души, сенсуалисты без сердца; эти ничтожества воображают, будто они достигли невиданного уровня развития цивилизации». Зомбарт примирил две эти хронологии, обнаружив недостающее звено: иудейская этика породила современного еврея; современный еврей вызвал дух капитализма.
Зомбарт – подобно Веберу – не любил капитализм; евреи при капитализме процветали; поэтому Зомбарт не любил евреев (подобно тому, как Вебер не любил пуритан). Мэдисон К. Питере, знаменитый нью йоркский проповедник и протестантский богослов, связывал современность со свободой, демократией, процветанием, прогрессом и аккуратно подстриженными ногтями – и потому очень любил и евреев, и пуритан. В сущности, писал он, разницы между ними не было. Пуритане были возродившимися евреями, которые обращались «к библейским прецедентам для регулирования мельчайших деталей повседневной жизни». Самое же главное заключается в том, что «иудейское содружество» было использовано «нашими патриотическими жрецами» как «руководство для американского народа в его титанической борьбе за благодеяния гражданских и религиозных свобод». Согласно Питерсу, «еврейские деньги и еврейская поддержка позволили гениальному и бесстрашному генуэзскому мореплавателю бросить вызов опасностям неизведанных морей», а еврейская энергия и еврейская предприимчивость помогли создать «блеск и величие, славу и богатство, престиж и процветание этих недоступных и неприступных земель». И если присущие евреям рационализм, усердие и чувство избранности – дурные черты, то, следовательно, дурны и «их бережливость и трудолюбие, их преданность возвышенным идеалам, их любовь к свободе и справедливости, их неутолимая жажда знаний, их непоколебимая преданность принципам своей расы и догматам своей веры». И наконец, «еврей во всех обстоятельствах остается великим любителем мыла и воды, в особенности последней. Если есть малейшая возможность принять ванну, еврей ее примет». Евреи суть олицетворение западной цивилизации – ее творцы и проводники, по праву пользующиеся ее благами. А самой характерной общей чертой евреев и западной цивилизации является живость ума, или интеллектуализм. «Единственный способ воспрепятствовать еврейским ученым в получении большинства научных наград состоит в том, чтобы не допустить их к участию в соревновании».
Все те, кто отождествлял евреев с современностью, судили о них в соответствии с традиционными аполлонийско меркурианским контрастами: естественное–искусственное, оседлость–кочевничество, тело–разум. То, что Зомбарт называл стерильным рационализмом, Джейкобе называл интеллектуальной одаренностью, однако ни тот ни другой не подвергал сомнению важность этих понятий и неизменность их привязанностей. Евреи всегда ассоциировались с разумом, который всегда ассоциировался с современным миром, нравится он нам или нет. По словам Джона Фостера Фрезера (известного британского журналиста, которому нравились и евреи, и современный мир), «в том, что касается основных качеств, необходимых для формирования "человека нового времени", – расторопности и знаний – еврей превосходит христианина», не оставляя последнему иного выбора, как только «признать, что в честном соревновании еврей почти наверняка выиграет». Неудивительно поэтому, что американцы, которые ценят честное соревнование превыше всего, получили свои идеалы (включающие, помимо прочего, демократию, бережливость и любовь к детям) «скорее от евреев, чем от собственных саксонских предков», тогда как немцы, куда больше похожие на своих праотцев, вынуждены были прибегнуть к numerus clausus, поскольку борьба «между сынами Севера, с их светлыми волосами и вялыми интеллектами, и сынами Востока, с их черными глазами и живыми умами, – борьба неравная».
Зомбарт (как это ни удивительно) согласился с Фрезером, отметив, что «чем народ тугодумнее, тупоголовее и невежественнее в бизнесе, тем сильнее еврейское влияние на его экономическую жизнь». Согласился с ним и британский историк (и идейный сионист) Льюис Бернштейн Намир, который объяснял возникновение нацизма – в привычных меркурианских терминах – неспособностью немцев конкурировать с евреями. «Немец методичен, груб, созидателен преимущественно в механическом смысле, до крайности послушен властям, бунтарь и борец лишь по приказу сверху и с удовольствием проводит всю свою жизнь в роли крохотного винтика в машине»; тогда как «еврей восточной или средиземноморской расы – человек творческий, гибкий, независимый, беспокойный и недисциплинированный», обеспечивающий столь необходимое, но редко признаваемое руководство культурной жизнью Германии. Подобные контрасты можно было наблюдать по всей Европе, в основном в восточной ее части и особенно в Российской империи, где дистанция между аполлонийцами и меркурианцами была столь же велика, сколь суровы были антиеврейские ограничения. Согласно Фрезеру, «если русский бесстрастно подумает, он наверняка признает, что его нелюбовь к еврею основана не столько на расе или религии, – хотя и они играют немалую роль, – сколько на осознании того, что еврей его превосходит и что в соревновании умов еврей всегда выигрывает». Русский человек достоин восхищения по причине «простоты его души, набожности, искренности братских чувств, наивного удивления, с которым он смотрит на жизнь» и прочих замечательных качеств, столь очевидных в его музыке и литературе, «но посмотрите на русского в сфере коммерции, где требуется особая живость ума, и вы увидите, что картина получается неутешительная».
Живость всегда можно разоблачить как лукавство, душевность же – обычное утешение вялого интеллекта. Так или иначе, факт еврейского успеха, или «вездесущности», оставался центральной темой споров и притягательной интеллектуальной загадкой. Между полюсами разговоров о заговорах, с одной стороны, и экспериментов с зародышевой плазмой, с другой, самыми распространенными объяснениями были исторические и религиозные («культурные»). Зомбарт, который оплакивал гибель «северных лесов...  где зимой бледное солнце играет на изморози, а летом отовсюду несется пение птиц», ассоциируется с влиятельным антирационалистическим объяснением. Лагерь «Просвещения» был представлен – среди прочих – плодовитым публицистом и социологом Анатолем Леруа Болье. «Мы часто дивимся разносторонности еврейских талантов, – писал он, – их поразительной способности ассимилироваться, быстроте, с которой они усваивают наши знания и методы».
Мы ошибаемся. Они были подготовлены наследственностью, двумя тысячами лет интеллектуальной гимнастики. Взявшись за наши науки, они не вступают на неведомую территорию, а возвращаются в земли, уже освоенные их предками. История подготовила Израиль не только к войнам на фондовых биржах и осадам больших состояний, но и к научным битвам и интеллектуальным завоеваниям.
Столь же ошибочными, согласно Леруа Болье, были разговоры об исключительно еврейском (и исключительно вредоносном) мессианстве – о том, что Чемберлен называл «их талантом планировать невозможные социалистические и экономические мессианские империи, не убедившись, что это не приведет к гибели всей той цивилизации и культуры, которые мы так медленно обретали». На самом деле еврейский Мессия принадлежит всем нам: «у нас есть для него имя, мы ожидаем его, мы взываем к нему во весь голос». Имя его Прогресс – тот самый прогресс, который «дремал, ожидая своего времени, в [еврейских] книгах, пока Дидро и Кондорсе не явили его народам и не распространили по всему миру. Как только Революция провозгласила его и начала претворять в жизнь, евреи узнали его как наследие их предков». Мессия наконец явился, когда «с приближением нашего триколора рухнули кастовые барьеры и стены гетто», и освобожденные евреи взошли на баррикады, возглавив всемирную борьбу с предрассудками и неравенством.
Иначе говоря, Марианна была такой же еврейкой, как и Ротшильд с Эйнштейном, и большинство авторов полагало, что причины их возвышения кроются в еврейском прошлом. Даже приверженцы теории заговора выводили еврейскую способность к интригам из еврейской культурной традиции, и даже самые последовательные расистские объяснения были ламаркианскими в том отношении, что предполагали наследование исторически приобретенных признаков. Но была и иная точка зрения – та, что предпочитала безродность и бесприютность древности и преемственности. В статье 1919 года, приспособившей эту традицию к радикально меркурианизованному миру, Торстейн Веблен утверждал, что «интеллектуальное превосходство евреев в современной Европе» является результатом разрыва с прошлым, а не его воскрешением. «Культурное наследие еврейского народа» может быть сколь угодно блестящим и древним, «однако достижения их предков никогда не приближались к границам современной науки и не имеют прямого отношения к научным Достижениям современности». Научный прогресс «предполагает определенную степень свободы от унаследованных истин, скептический дух, Unbefangenheit, высвобождение из мертвых объятий не подвергаемых сомнению условностей». Причина превосходства «интеллектуально одаренного еврея» состоит в том, что он – самый свободный, самый маргинальный и потому самый скептичный и самый оригинальный из ученых. «Еврей оказывается в авангарде современных научных изысканий, потому что он порывает со своими соплеменниками или, по крайней мере, сомневается в ценности племенных связей... Он становится возмутителем интеллектуального спокойствия, но лишь ценой превращения в интеллектуального странника, блуждающего по интеллектуальной ничейной земле в поисках места, где можно отдохнуть, – места, лежащего дальше по дороге, за горизонтом». Вечный Жид встречает современного еврейского ученого и крепко жмет ему руку. Исцелив евреев от их бесприютности, сионизм положил бы конец их «интеллектуальному превосходству».
В то время как Зомбарт сравнивал евреев с Мефистофелем, искушающим христианского Фауста, Веблен утверждал, что настоящим евреем был сам Фауст. Однако и Зомбарт, и Веблен (как и все вокруг них) исходили из того, что между евреями и современностью существовало особое родство, что евреи в каком то смысле и были современностью. Каков бы ни был стандарт – рационализм, национализм, капитализм, профессионализм, грамотность, демократия, гигиена, отчужденность, малая семья или фаустианское прометейство, – евреи везде поспели первыми и все лучше всех поняли. Даже Зара тустра, устами которого говорил Ницше, оказался эксклюзивным Богом «евреев Индии». Как писал парсийский поэт Адил Джуссавалла, «Ницше не знал, что сверхчеловек Заратустра приходился евреям родным братом».
Мнение, что евреи состоят в особых отношениях с силами, сформировавшими современный мир, разделялось большинством европейских интеллектуалов – от романтиков «северных лесов» до пророков Разума и триколора. Неудивительно поэтому, что два великих апокалиптических восстания против современности были и двумя окончательными решениями «еврейского вопроса». Маркс, начавший с того, что отождествил капитализм с иудаизмом, попытался разрешить свой собственный еврейский вопрос посредством умерщвления капитализма. Гитлер, который начал с того, что открыл еврейские корни городского «разложения», попытался укротить капитализм посредством уничтожения евреев.
Экономический и профессиональный успех евреев за пределами стен гетто сопровождался смягчением традиционных запретов в отношении «крови» и пищи и приобретением новых языков, имен, обрядов, нарядов и родственников в рамках радикального перевоплощения, известного под именем «ассимиляции» (уподобление). Но кому уподоблялись евреи? Определенно не своим соседям крестьянам, которые и сами претерпевали мучительную «урбанизацию», «модернизацию» и «секуляризацию». И те и другие одновременно двигались в направлении полунейтральности современной гражданственности, платя за это требуемую пошлину – отказ от «самих себя». Евреи отрекались от своего имени и племени, чтобы сохранить свою меркурианскую специализацию и меркурианское хитроумие; крестьяне расставались со всем своим образом жизни, чтобы сохранить свои имена и племена. И те и другие заблуждались: ассимилирующиеся евреи считали – разумно, но ошибочно, – что они отвергают нечто, утратившее всякий смысл, а урбанизирующиеся крестьяне полагали – абсурдно, но справедливо, – что смогут полностью измениться, оставаясь самими собой. На заре Нового времени Генрих Наваррский мог сказать, что Париж «стоит мессы», потому что религия уже не имела для него большого значения. Многие европейские евреи XIX века думали так же, забыв о том, что на дворе новая религия. Месса, это верно, стоила не очень многого, но Париж был теперь столицей национального государства и требовал более высокую цену. Все новые государства были Меркуриями в костюме Аполлона, и кому кому, а старым меркурианцам не следовало недооценивать важность переодевания.
Современный Век оказался Еврейским не только потому, что все стали чужаками, но и потому, что чужаки эти были собраны в группы, основанные на общности судьбы и происхождения. Веберовский мир «механизированного оцепенения, приукрашенного своего рода судорожным самомнением» мог зародиться и воплотиться лишь в государствах, выдающих себя за племена. Тернистый путь крестьян к городской жизни можно было вынести лишь при том условии, чтобы город объявил себя – с достаточной искренностью и убедительностью – расширенным и улучшенным вариантом деревни, а не ее кровожадным губителем. Превращение крестьян во французов стало возможным, поскольку Франция символизировала не просто Прогресс, но и Отечество (Patrie).
Это сочетание патриотизма и прогресса, или служение новому государству, как старому племени (обыкновенно именуемое национализмом), стало новым опиумом для народа. Совершенно посторонние люди превратились в родственников на основании общности языков, истоков, предков и обрядов, должным образом упорядоченных и предписанных. Нация была семьей с большой буквы: основанной на кровном родстве, но распространившейся так далеко за пределы человеческой памяти и жизненного опыта, что объять ее могла только метафора. Или христианством с маленькой буквы: некоторых чужаков полагалось любить, как братьев, и некоторых ближних, как самого себя. Иными словами, евреев обрекала на новое изгнание иудаизация аполлонийских хозяев: не успели евреи приготовиться к превращению в немцев (ибо кому нужны избранность, кошерность и особый еврейский сват, если все и так становятся евреями?), как немцы сами стали «избранными». Еврею стало так же трудно превратиться в немца, как немцу превратиться в еврея. Христианство, по крайней мере, в принципе, было открыто для всех через обряд крещения, однако когда христианство воспринималось всерьез, всерьез воспринимался и иудаизм, а это означало, что крещение было истинным актом вероотступничества. Когда же иудаизм стал необязательным для «просвещенных» и «ассимилированных», а крещение стало более или менее формальной присягой на верность бюрократическому государству, само это государство стало национальным, а значит, ревниво разборчивым.
Мужчина, перешедший в иудаизм, всегда был одинокой и печальной фигурой, ибо нелегко «вообразить» свое место в чужом племени, связанном культом предков и множеством культурных и физических характеристик, служащих доказательством общности происхождения и гарантией будущей эндогамии. Еврейские кандидаты на обращение в немцев и венгров попадали в положение похожее, но еще более затруднительное, поскольку принадлежность к немцам и венграм определялась теперь мощным государством, которое провозглашало себя одновременно национальным и (более или менее) либеральным, единственным защитником прав и главным арбитром подлинности.
Наиболее распространенная ранняя стратегия «эмансипированных» и «ассимилированных» евреев состояла в том, чтобы содействовать делу либерализма, отстаивая «нейтральность» в общественной жизни и культивируя «либеральное» образование и свободные профессии в своей собственной. Евреи были не просто воплощениями Разума и Просвещения – они стали их наиболее горячими и последовательными поборниками. Империя Габсбургов – равно как и Франция, разумеется, – была предметом лояльности и восхищения, поскольку, как писал Карл Шорске, «император и либеральная система предоставили евреям гражданское состояние, не требуя взамен национальности; они стали наднациональным народом многонационального государства, народом, который наследует место старой аристократии».
Чтобы присоединиться к новой – либеральной – аристократии, необходимо было получить светское образование и приобрести профессиональные навыки. Именно так евреи и поступили – с прилежанием, достойными ешибота, и блеском, вызвавшим немало ревности и изумления. Отец Густава Малера в свободное от виноторговли время читал французских философов; отец Карла Поппера в свободное от юриспруденции время переводил Горация; а отец Виктора Адлера делил свое время между ортодоксальным иудаизмом и европейским Просвещением. Но что важнее всего – для них, для им подобных и для истории – это чьими отцами они были. Новая еврейская религия в виде светского («либерального») образования была очень похожа на старую еврейскую религию – с той важной разницей, что она была гораздо либеральнее. Отошедшие от старой религии еврейские отцы – суровые или снисходительные, банкиры (как у Лукача) или галантерейщики (как у Кафки) – делали все возможное, чтобы воспитать свободных, безродно космополитических сыновей: сыновей без отцов. Они замечательно преуспели: не многим поколениям патриархов удалось вырастить так много отцеубийц и могильщиков, как первому поколению еврейских либералов. И никто не понимал этого лучше, чем Зигмунд Фрейд и Карл Маркс.
Либерализм не работал, потому что нейтральное общество было не очень нейтральным. Университеты, «свободные» профессии, салоны, кофейни, концертные залы и художественные галереи Берлина, Вены и Будапешта наполнились евреями до такой степени, что либерализм и еврейство стати почти неразличимыми. Стремление евреев к космополитизму стало таким же семейным делом, как их стремление к богатству. Успех «ассимиляции» делал ассимиляцию более затруднительной, поскольку чем больше было светских и современных евреев, тем больше в них видели главных представителей светскости и современности. А это означало, что люди, у которых плохо получалось со светскостью и современностью или которые противились им по причинам аполлонийского (и лионисийского) толка, с готовностью откликались на риторику политического антисемитизма. Кэти Лейхтер так вспоминает свои университетские дни в Вене времен fin de siecle: «с моими [еврейскими] подругами я обсуждала смысл жизни, делилась мыслями о книгах, поэзии, природе и музыке. А с дочерьми государственных чиновников я играла в дочки–матери». Повзрослев, Кэти Лейхтер стала социологом и социалисткой; некоторые из чиновничьих дочерей, повзрослев, стали антисемитками. Но главным образом либерализм не работал потому, что его нельзя было воплотить в жизнь – ни в смысле создания взаимозаменяемых автономных граждан, ни тем более в аполлонийском Вавилоне Центральной и Восточной Европы. Тот факт, что никто не говорит на либера лийском языке, как на родном, и что Человек, который обладает Правами, обладает также гражданством и семейными привязанностями, легко забывается, когда живешь в государстве, которое более или менее успешно уподобляет себя и семье и вселенной. Куда труднее забыть о нем в обреченной христианской империи или в молодом национальном государстве. С одной стороны, никто не говорил по–австро венгерски; с другой, не все сразу привыкли к мысли, что чешский язык является носителем высокой светской культуры. Евреям, которые не хотели говорить на языке партикуляризма (для большинства из них таковым был идиш), приходилось выбирать среди доступных языков универсализма. Главными же достоинствами национального универсализма (французского, немецкого, венгерского, русского) было наличие престижной культурной традиции и, самое главное, существование государства, которое придавало этой традиции силу и убедительность. У эсперанто – рожденного в Белостоке еврейским школьником Людвиком Заменхофом – не было никаких шансов дожить до зрелости. Универсализм нуждался в национальном государстве не меньше, чем нация.
Современный Век начался не с евреев. Они вступили в него поздно, имели мало отношения ко многим из важнейших его эпизодов (таким, как научная и промышленная революции) и с трудом приспособились к его многочисленным требованиям. Приспособились они лучше всех, и в результате преобразили весь мир, но при акте творения и при раннем распределении ролей они не присутствовали.
По общепринятому мнению, одним ранних эпизодов в истории нового времени был Ренессанс, или возрождение богоподобного Человека. Но Ренессанс не просто создал культ Человека – он создал культы конкретных людей, миссия которых состояла в том, чтобы сочинить новые Священные писания и наделить осиротевшее и обожествленное человечество новой формой, новым прошлым и новым языком, пригодным для нового Рая. Данте, Камоэнс и Сервантес сознавали себя пророками нового века, знали, что их труд вдохновляется свыше и обречен на «бессмертие», знали, что, переписывая «Одиссею» и «Энеиду», они создают новую Библию. И хотя христианство ревностно охраняло свою монополию на доступ к иному миру, Современный Век стал политеистическим – или, вернее, вернулся к олимпийской олигархии, при которой различные боги пользуются всеобщим признанием («Западный канон»), но покровительствуют разным группам. Данте, Камоэнс и Сервантес определили и воплотили золотой век своего народа, его национальный язык и национальный путь к спасению. Этнический национализм, подобно христианству, имеет содержание, а каждая национальная Книга Бытия имеет автора. Сервантес может быть изобретателем современного романа и предметом безграничного восхищения и подражания, но только в испанском мире ему поклоняются восторженно и трагически, как подлинному богу; только в испанской культуре каждый претендент на святость должен принять участие в нескончаемом диалоге между Дон Кихотом и Санчо Пансой.
В Англии век Шекспира совпал с эпохой великих открытий, или эрой Универсального Меркурианства. Таков всякий золотой век, но Англия оказалась более равной, чем прочие, потому что она стала первой протестантской нацией, первой нацией чужаков, первой нацией, которая заменила Бога собою – и своим Бардом. Будучи английским национальным поэтом, Шекспир стал «изобретателем человека». Ренессанс встретился с Реформацией, или, как выразился Мэтью Арнольд, «эллинизм вернулся в мир и снова стал перед лицом иудаизма, иудаизма обновленного и очищенного».
В этом смысле Французская революция была попыткой догнать лидеров коротким путем – попыткой построить нацию чужаков, создав мир братьев. Согласно Эрнесту Геллнеру, «Просвещение было не просто светским продолжением и воплощением Реформации. Оно стало попыткой нереформированных понять природу их отставания в свете успехов, достигнутых реформированными. Philosophes были аналитиками французской отсталости». Франция – единственная европейская нация без освященного и неоспоримого национального поэта; единственная нация, чей национальный герой – рациональный Человек. Она – тоже племя, разумеется – с «прародителями галлами» и культом национального языка, – но серьезность ее гражданских обязательств уникальна в Европе. Рабле, Расин, Мольер и Гюго не смогли сместить Разум и вынуждены были – с большими для себя неудобствами – уживаться с ним и друг с другом.
С тех пор Англия и Франция представляют собой две модели национальной государственности: либо строительство собственного племени чужаков во главе с собственным бессмертным Бардом, либо полное и окончательное преодоление племенного строя. Английский путь к национализму был всеобщим первым выбором. Перед старыми «ренессансными нациями» с готовыми современными пантеонами и золотыми веками (Италия Данте, Испания Сервантеса, Португалия Камоэнса) стояла лишь меркурианская («буржуазная») половина задачи; новые протестантские нации (Голландия, Шотландия, Дания, Швеция и, возможно, Германия) могли не спеша искать подходящего барда; всем же прочим пришлось отчаянно воевать на двух фронтах и, когда приходилось туго, прибегать к французскому варианту. Романтизм был возрождением Ренессанса и порой лихорадочного сочинения библий. Тем, кто трудился в тени уже канонизированного национального божества (Вордсворту и Шелли, к примеру), пришлось довольствоваться статусом полубогов, перед другими же все дороги были открыты. Новые романтические интеллигенции к востоку от Рейна были воспитаны в духе «ненависти к самим себе», поскольку они родились в эпоху заката христианского универсализма и быстро обнаружили, что принадлежат к бессловесным, единообразным, неизбранным племенам (а возможно, и к незаконнорожденным государствам). Петр Чаадаев говорил от имени их всех, когда сказал о России: «Мы живем лишь в самом ограниченном настоящем, без прошедшего и без будущего, среди плоского застоя... Одинокие в мире, мы миру ничего не дали, ничего у мира не взяли, мы ни в чем не содействовали движению вперед человеческого разума, а все, что досталось нам от этого движения, мы исказили». Слова его, по выражению Герцена, прогремели как «выстрел, раздавшийся в темную ночь», и вскоре все проснулись и засучили рукава. Гете, Пушкин, Мицкевич и Петефи стали национальными Мессиями еще при жизни и были официально канонизированы вскоре после смерти. На свет появились новые современные нации: несомненно избранные, а значит, бессмертные, готовые взяться за Историю вообще и Век Меркурианства в частности.
Евреи, которые хотели жить в мире равных и неотчуждаемых прав, должны были присоединиться к одной из таких традиций. Чтобы стать членом нейтрального общества, необходимо было принять национальную веру. Именно так многие европейские евреи и поступили, причем в гораздо больших количествах, чем те, кто принял христианство, потому что признание Гете Спасителем не казалось подлинным вероотступничеством и потому что смена культурной принадлежности была более значимой метаморфозой, чем крещение. После победы национализма и установления национальных пантеонов христианство стало формальным пережитком или частью национальной мифологии. Можно было быть хорошим немцем или венгром, не будучи хорошим христианином (а в идеально либеральной Германии или Венгрии религия в традиционном смысле стала бы частным делом, «отделенным от государства»), но нельзя было быть хорошим немцем или венгром, не поклоняясь национальному канону. Это и была настоящая новая церковь: церковь, которую невозможно отделить от государства, не лишив государство всякого смысла; церковь, которая тем более мощна, что ее принимают как должное; церковь, в которую евреи могли вступить, полагая, что они пребывают в нейтральном пространстве и поклоняются Равенству и Прогрессу. Стать американцем «Моисеевой веры» было возможно, поскольку американская национальная религия не основана на племенном происхождении и культе народного духа, воплощенного национальным бардом. В Центральной и Восточной Европе начала XX века это было немыслимо, потому что национальная вера сама была «Моисеевой».
Войдя в новую церковь, евреи приступили к молитве. Поначалу популярным был немецкий обряд, однако с учреждением других сильных национальных канонов многие евреи обратились в венгерскую, русскую и польскую веру. Книжный шкаф Осипа Мандельштама воспроизводит эту историю хронологически, генеалогически (через судьбу отца и матери) и, с точки зрения русского поэта, иерархически:
Нижнюю полку я помню всегда хаотической: книги не стояли корешок к корешку, а лежали, как руины: рыжие Пятикнижия с оборванными переплетами, русская история евреев, написанная неуклюжим и робким языком говорящего по русски талмудиста. Это был повергнутый в пыль хаос иудейский...
Над иудейскими развалинами начинался книжный строй, то были немцы: Шиллер, Гете, Кернер – и Шекспир по немецки – старые лейпцигско тюбингские издания, кубышки и коротышки в бордовых тисненых переплетах, с мелкой печатью, рассчитанной на юношескую зоркость, с мягкими гравюрами, немного на античный лад: женщины с распущенными волосами заламывают руки, лампа нарисована, как светильник, всадники с высокими лбами, и на виньетках виноградные кисти. Это отец пробивался самоучкой в германский мир из талмудических дебрей.
Еще выше стояли материнские русские книги – Пушкин в издании Исакова – семьдесят шестого года. Я до сих пор думаю, что это прекрасное издание, оно мне нравится больше академического. В нем нет ничего лишнего: шрифты располагаются стройно, колонки стихов текут свободно, как солдаты летучими батальонами, и ведут их, как полководцы, разумные, четкие годы включительно по тридцать седьмой. Цвет Пушкина? Всякий цвет случаен – какой цвет подобрать к журчанию речей?45
Любовь светских евреев к Гете, Шиллеру и прочим Пушкиным – а также к северным лесам, которые они представляли, – была искренней и нежной. (Германия отличалась тем, что имела «богов близнецов», как назвал их Мандельштам. Они и поныне вместе – в их веймарском мавзолее.) «Ночами вижу я Германию / И нет мне сна», писал Гейне в своем парижском изгнании – и не только с иронией. «Разве мы не выросли на германских легендах? – спрашивал Мориц Гольдштейн более полувека спустя. – Разве не шумит в нас германский лес?» Ответом было «да»: в еврейских домах Германии, и далеко за ее пределами, полки с Шиллером стояли рядом с «рыжими Пятикнижиями с оборванными переплетами» – и все чаше над ними. Любовь эта была такой страстной, а отождествление настолько полным, что скоро евреи начали преобладать среди жрецов национальных культов: как поэты, актеры, живописцы, читатели, толкователи и хранители. «Мы, евреи, управляем духовным достоянием» Германии, писал Мориц Гольдштейн.
Роль евреев в управлении духовным достоянием Германии создавала некоторые трудности. Прежде всего потому, что Германия не исчерпывалась духовным достоянием. По словам Гершома Шолема, «для многих евреев встреча с Фридрихом Шиллером была более реальной, чем встреча с настоящими немцами». Но кто такие настоящие немцы? Согласно Францу Розенцвейгу, это «налоговый инспектор, студент бурш, мелкий чиновник, тупой крестьянин, педантичный школьный учитель». Желающие стать немцами должны были – если смели и умели – присоединиться к ним, слиться с ними, стать ими. «Мы узнаем русский народ по его культуре, – писал в 1903 году Владимир Жаботинский, – главным образом по его писателям, то есть по лучшим, высшим, чистейшим проявлениям русского духа».
И именно потому, что быта русского мы не знаем, не знаем русской обыденщины и обывательщины, – представление о русском народе создается у нас только по его гениям и вождям, и картина, конечно, получается сказочно прекрасная. Не знаю, многие ли из нас любят Россию, но многие, слишком многие из нас, детей еврейского интеллигентного круга, безумно и унизительно влюблены в русскую культуру, а через нее и весь русский мир.
Это, если воспользоваться выражением Сиднея Болкоски, «искаженное изображение». Не только потому, что «глупый Иван» оставался – по крайней мере, в местечках – главным еврейским представлением об их нееврейских соседях, но и потому, что налоговые инспектора, мелкие чиновники и тупые крестьяне и сами только только начали узнавать, кто такие их гении и как их полагается любить. Значение национализма и назначение государственных систем всеобщего образования состоит в том, чтобы убедить большое число состоящих в неопределенном родстве сельских аполлонийцев, что они принадлежат к избранному племени, которое гораздо больше. чем местное сообщество общих обычаев и обедов, и гораздо меньше, чем более или менее универсальное христианство с общими ближними и богослужениями. Налоговые инспектора, мелкие чиновники и тупые крестьяне должны были усвоить – вместе с еврейскими детьми, о которых писал Жаботинский, но с гораздо большим трудом. – что «весь русский мир» является отражением русской культуры и что у русской культуры, как у любой другой, есть свои собственные фольклорные истоки, свой собственный золотой век, свой собственный Шекспир, свои собственные гении, последовавшие по его пятам, и – не в последнюю очередь – свое собственное могучее государство, которое славит и защищает эту культуру и ее носителей. Никто не любил «обыденщину» и «обывательщину» ради них самих, и никто не собирался превращаться в тупого крестьянина (разве что в летнее время, во время студенческих каникул).
Нееврейским детям «интеллигентного круга» было так же трудно слиться с «народом», как и еврейским, поскольку и те и другие привыкли смотреть на «настоящих немцев» глазами Фридриха Шиллера. «Народ» же тем временем скреб затылок, недоумевая, как сочетать подлинность с образованностью. Национализм, подобно всем великим религиям, основывается на абсурдной доктрине, и так уж получилось, что две зоны высокой культуры, в которых жило большинство европейских евреев, так и не сумели к ней приспособиться. В Германии налоговый инспектор, студент бурш, мелкий чиновник, педантичный школьный учитель и тупой крестьянин восстали против невозможных требований современности, отождествив их с евреями и учинив самый жестокий в истории человечества погром; в России дети интеллигентного круга (многие из них евреи) пришли к власти и попытались воплотить в жизнь бескомпромиссный вариант «французской модели», Учинив самое жестокое в истории человечества избиение налоговых инспекторов, студентов буршей, мелких чиновников, педантичных школьных учителей и тупых крестьян. Особенно тупых крестьян.
Так или иначе, трудность для евреев состояла не в том, что они слишком сильно любили Пушкина (невозможно жить в России и слишком сильно любить Пушкина), а в том, что у них это слишком хорошо получалось. Это была та же трудность, с которой столкнулись еврейские врачи, юристы и журналисты, – только на этот раз речь шла о «духовном достоянии нации». Согласно Жаботинскому, в Одессе накануне Первой мировой войны у «ассимилированных евреев», которые «очутились в роли единственных публичных носителей и насаждателей русской культуры», не было иного выбора, как только «в полном одиночестве... чествовать Пушкина». Нечто похожее – пусть Гольдштейн и преувеличил немного – происходило в Вене и Будапеште. К собственному удивлению и неудобству (равно как и гордости), евреи оказались особенно многочисленными и заметными в тех занятиях, цель которых заключалась в маскировке необратимости того, что происходило со вчерашними аполлонийцами. Чтобы способствовать распространению либерализма, они восприняли национальные каноны, а способствуя распространению национальных канонов, они подрывали основы и либерализма, и собственного положения, поскольку главной функцией национальных канонов было узаконить целительные притязания на неразрывность племенного существования. Пушкин, Мицкевич, Гете, Шиллер, Пете фи и их преемники совершили – и олицетворили – преобразование легендарного славянского, германского и мадьярского прошлого в современные высокие культуры, жизненно необходимые предположительным наследникам этого прошлого. Евреи не могли, да и не очень хотели, претендовать на особое место в племенной генеалогии и потому казались самозванцами. Закончим цитату из Морица Гольдштейна: «Мы, евреи, управляем духовным достоянием народа, который не признает наше право на это». Чем резче был отказ в признании, тем больше бросаюсь в глаза еврейское происхождение «управляющих», многие из которых никогда и не согласились бы стать немцами на немецких условиях. Как сказал в 1919 году Ойген Фухс, президент крупнейшей в Германии еврейской организации, «мы немцы и хотим остаться немцами и добиться здесь, в Германии, на немецкой земле, полного равноправия, независимо от наличия у нас особых еврейских черт... Кроме того, мы стремимся к внутреннему возрождению, к ренессансу иудаизма, а не к ассимиляции. И мы стремимся с гордостью хранить верность нашим особенностям и нашему историческому развитию»50. Заявление это проясняет парадокс, присутствующий в названии организации Фухса: «Zentralverein fur deutsche Staatsb'urger judischen Glaubens», или «Центральная ассоциация немецких граждан еврейской веры». В век национализма невозможно быть немцем, не разделяя немецкого «исторического развития», – точно так же, как невозможно отделить «еврейскую веру» от этнической принадлежности.
Впрочем, неспособность или нежелание быть немцем в Германии или русским в России составляла лишь половину проблемы, поскольку большинство евреев Центральной и Восточной Европы жили не среди немцев или русских. На рубеже XX века большинство евреев Центральной и Восточной Европы были «носителями и пропагандистами» немецкой культуры среди чехов, латышей и румын; мадьярской – среди румын, словаков и украинцев; русской – среди украинцев, белорусов, литовцев и поляков; и польской – среди украинцев, литовцев и белорусов (и это лишь упрощенная схема). Евреи вступали в союзы с мощными государствами и сплоченными национальными элитами, потому что таков был их путь к Прогрессу; большинство их соседей резко противилось и этим государствам, и этим элитам, а стало быть, и евреям, поскольку они шли к Прогрессу иным путем. И потому, пока евреи преклонялись перед Гете Шиллером и Пушкиным, их давние аполлонийские клиенты учились любить Тараса Шевченко и мечтали о собственном государстве избавителе, которое объединило бы их на веки вечные. К традиционной неприязни аполлонийцев к меркурианцам добавилось возмущение еврейским союзом – пусть непрочным – с чужим национальным государством, равно как и еврейской монополией на целый ряд профессий, которыми все больше аполлонийцев хотели заниматься сами. Словаки, перебираясь в города, находили там евреев, занимающих многие завидные места и упорствующих в своем желании говорить по немецки или по венгерски. Старинный тайный язык меркурианских ремесел сменился новым тайным языком враждебной современности. То, чего нельзя было добиться при помощи погромов, уговоров и конкуренции, должно было учредить «собственное» государство.
Еврейский век был также веком антисемитизма. Благодаря своей меркурианской выучке, евреи преуспевали в профессиях, которые являлись источником статуса и власти в современном государстве; благодаря своему меркурианскому прошлому, они были чужеземцами, которым не было места в современном государстве (не говоря о его центрах власти). Это был совершенно новый «еврейский вопрос»: в традиционном обществе аполлонийцы и меркурианцы жили в раздельных мирах, организованных в соответствии с различными экономическими ролями; их взаимная нужда и презрение основывались на постоянном воспроизводстве этих различий. По мере того как все они перебирались в одно место, не становясь взаимозаменяемыми, их взаимное презрение возрастало в обратной пропорции к взаимной нужде. Впрочем, симметрии не получилось: аполлонийцы желали заполучить работу меркурианцев и аполлонийцы же «владели» национальным государством. Чем более успешным было превращение евреев в немцев и венгров, тем заметнее становилась их роль в элите и их чуждое происхождение («скрытое» и потому еще более страшное, ощущаемое как «зараза», подлежащая «очищению»). И даже когда это превращение – или маскировка – представлялось безусловно удачным, нескончаемый приток иммигрантов с востока, с их тайным языком, характерной внешностью и традиционными занятиями, не позволял забыть о первоначальной связи. Как капиталисты и профессионалы, они казались незримой рукой, которая правит враждебным миром; как «управляющие национальными культурами», они казались самозванцами.
«Еврейский вопрос» был не просто вопросом, который всевозможные (бывшие) христиане задавали евреям; он был и вопросом, с которым всевозможные (бывшие) евреи обращались к себе и к своему еврейству. Подобно другим новым интеллигенциям, не имевшим своего собственного национального канона или национального государства, «просвещенные» евреи могли рассказать немало апокалиптических вещей о своем национальном прошлом. В 1829 году Чаадаев, пророк русского национального отчаяния, писал: «мы... явившись на свет, как незаконнорожденные дети, лишенные наследства, без связи с людьми, предшественниками нашими на земле, не храним в сердцах ничего из наставлений, вынесенных до нашего существования. Каждому из нас приходится самому искать путей для возобновления связи с нитью, оборванной в родной семье»51. На рубеже XX века многие еврейские авторы думали о своем происхождении примерно так же. Согласно Отто Вейнингеру, у еврея не было «внятного свободного эго», «подлинного знания самого себя», «индивидуального чувства рода» и в конечном итоге «души»52.
А в 1914 году Иосиф Хаим Бреннер писал:
У нас нет никакого наследства. Каждое поколение не оставляет своим преемникам ничего своего. А то, что передается – талмудистская литература, – лучше бы не передавалось вовсе... Мы живем без среды обитания, мы полностью оторваны от любой среды... Наша задача – осознать и признать наше убожество от сотворения мира до сегодняшнего дня, недостатки нашего характера, а затем воспрянуть и начать все сначала.
«Ненависть к самому себе» есть низшая и первая стадия национальной гордости. Чаадаев, Вейнингер, Бреннер и многие им подобные, евреи и неевреи, были пророками, напоминавшими своим народам об их избранности. «Вол знает владетеля своего, и осел – ясли господина своего; а Израиль не знает Меня, народ Мой не разумеет» (Исайя 1:3). Все трое были мучениками: Чаадаева объявили сумасшедшим, Вейнингер покончил с собой, Бреннер был убит в Палестине. Все трое пострадали во имя национального спасения – включая Вейнингера, чье отрицание казалось столь бескомпромиссным: «Христос был евреем именно в том, что преодолел в Себе иудаизм, ибо тот, кто торжествует над глубочайшими сомнениями, достигает наивысшей веры; тот, кто возвышается над самым безутешным отрицанием, добивается самого неколебимого утверждения».
Но в чем заключалось спасение светского еврея? Через год после публикации Чаадаевым его «Первого философического письма» Пушкин был убит на дуэли, и Россия обрела национального поэта и культурную легитимность, а с ними богатое наследие и блестящее будущее. Большинству еврейских интеллигентов националистический выбор (предложенный сионистом Бреннером) не представлялся ни возможным, ни желательным. Разве они уже не меркурианцы? Не придется ли им идти вспять (прочь от прогресса)? И кому охота превращаться в тупых крестьян   тем более теперь, когда сами крестьяне готовы признать ошибочность своего образа жизни? Некоторые попробовали превратиться в крестьян (поставив вопрос иначе), но большинство продолжало трагическую борьбу с различными версиями европейского Просвещения. Любовь евреев к Пушкину не стала взаимной: чем больше они его любили, тем меньше нравились ему.
Несмотря на все свои успехи – по причине всех своих успехов – светски образованные дети еврейских предпринимателей чувствовали себя в полном одиночестве. Великое современное преобразование было не просто сочетанием племенной принадлежности с «аскетическим рационализмом». С точки зрения европейских евреев, все дело было в племенной принадлежности. Поступая по–веберовски (аскетически рациональным образом), многие из них обнаружили, что попали в невозможное – и, возможно, уникальное – положение. Лишенные утешений собственного племени и не допускаемые в новые сообщества, созданные их аполлонийскими соседями, они стали единственными подлинно современными людьми.


                * * *

Евреи символизировали несовершенства современности в той же мере, в какой и его достижения. Еврейство и экзистенциальное одиночество стали синонимами, или, по крайней мере, интеллектуальными союзниками. Модернизм как анализ и осуждение современной жизни был не более еврейским, чем «вырожденческим», но совершенно очевидно, что еврейство было одной из главных его тем, муз и символов.
Модернизм был возрождением романтизма; следующей после него прометеевской, пророческой революцией. (Реализм не предложил радикально обновленного мира и потому так и не вышел из тени романтизма.) Кандидаты в бессмертие снова принялись преодолевать историю и изобретать человека посредством исправления и улучшения Гомера и Библии. Но на этот раз речь шла о внутренней одиссее в поисках утраченного я: об исповеди и, быть может, спасении Вечного Жида как человека из подполья. Модернизм был бунтом против двух ипостасей современности, и никто не изобразил его лучше избранного еврейского сына, который отверг капитализм и клановость своего отца и остался совсем один. То была культура одиночества и самопоглощенности, персонификация меркурианского изгнания и меркурианской рефлексии, манифест новоизобретенной мятежной юности как притча о человеческой природе.
Из трех наиболее канонических голосов этой революции один принадлежит Францу Кафке, который определил – и проклял – своего отца коммерсанта как члена «того переходного поколения евреев, которое переселилось из относительно еще набожных деревень в города» и не сумело сохранить, и уж тем более передать детям, никакого осмысленного иудаизма за исключением «нескольких неубедительных телодвижений». Согласно его сыновнему доносу (жанр, который другой современный еврейский пророк сделает обязательным для всех), «часто овладевающее мною сознание собственного ничтожества (сознание, в другом отношении, безусловно благородное и плодотворное) в значительной мере является результатом Твоего влияния». Жестоко, но «безвинно» отец создал идеального свидетеля непрестанного грехопадения Человека (как выразился Кафка младший). «Что у меня общего с евреями? – записал он в своем дневнике 8 января 1914 года. – У меня даже с самим собой мало общего, и я должен тихонько сидеть в углу, довольный тем, что еще могу дышать». Ничего подобного он, разумеется, не сделал, потому что именно «чувство ничтожества» – то есть его еврейство – и позволило ему «перенести этот мир в царство чистоты, истины и вечности»55.
Еще одним признанным пророком безмерного одиночества и самолюбования был Марсель Пруст, внук преуспевшего еврейского финансиста и крещеный сын женщины, относившейся к своему либеральному образованию и утраченной религии с иронией, которую Марсель находил обаятельной. Обаятельной, но не неотразимой: сколь бы уклончивы и многолики ни были персонажи Пруста, в мире его памяти существуют две маргинальные «расы», которые определяют пределы человеческой изменчивости, являясь при этом ее абсолютным воплощением. Наделенные неразложимыми качествами, которые делают человеческую природу и жизнь «понятными» и «самоочевидными», евреи и «извращенцы» лучше других носят маски, потому что обладают более узнаваемыми лицами:
Они избегают друг друга, ищут общества людей, которые были бы им во всем противоположны и которые не желают с ними общаться; они прощают им их грубости и безмерно радуются их благосклонности; вместе с тем они окружают себя такими же, как они, потому что их преследуют, потому что их срамят, и в конце концов у них вырабатываются, как у евреев и тоже как следствие гонений, физические и душевные расовые особенности, причем некоторые из них прекрасны, но чаще всего это черты отвратительные; они (несмотря на насмешки, которыми те, кто ближе сошелся, ассимилировался с другой породой и на вид представляется менее извращенным, донимают тех, в ком ярче выражены черты их породы) отдыхают в обществе им подобных, им легче становится жить от мысли, что те существуют, и все же они отрицают свою принадлежность к этой породе (самое ее название является для них величайшим оскорблением), им нравится разоблачать тех, кто эту свою принадлежность скрывает.
Когда Сван постарел и ослаб, его «чувство нравственной солидарности с другими евреями – солидарности, о которой Сван всю свою жизнь как будто бы забывал», стало вполне понятным и самоочевидным. «Нос Свана – нос Полишинеля – в течение долгого времени остававшийся незаметным на привлекательном лице, теперь казался огромным, распухшим, багровым – такой нос скорее мог быть у старого иудея, чем у любопытного Валуа». Нос Свана был и силой его, и проклятием. Как пишет Ханна Арендт в заключение пассажа о прустовских поисках утраченной и вновь обретенной сущности, «еврейство было для отдельного еврея и физическим пятном, и таинственной личной привилегией, причем и то, и другое было частью "расового предопределения"».
Впрочем, главным евангелистом модернизма считается пан–европейский воспитанник ирландских иезуитов. В качестве одиссеи изгнания и хитроумия «Улисс» спорит с Библией, «Гамлетом» и прочими бесспорно божественными комедиями от «Дон Кихота» до «Фауста», следуя по стопам странствующего еврея «половинка на половинку», Леопольда Блума, чей сын мертв, жена неверна, а бродяга отец (торговец, шинкарь и, возможно, «мошенник» из венгерской деревни Сомбатхей [«Суббо тица»]) сменил имя, перешел в протестантство и – чтобы не показалось мало – покончил с собой. Блум – современный «общечеловек», потому что он – современный Улисс, а современный Улисс должен быть евреем: «Жидогрек – это грекожид». Или, вернее, современный Улисс – это современный еврей, исполненный меланхолии, но не готовый извиняться за то, что предпочел Разум Иерусалиму и «относился без уважения» к таким «обычаям и верованиям», как «запрет употреблять мясо
II молоко за одной трапезой, еженедельные прения путано отвлеченных, неистово приземленных, расчетливых соэксединоверцев экссоотечественников; обрезание младенцев мужского пола; сверхъестественный характер иудейского Писания; непроизносимость тетраграмматона; священность субботы».
Трижды обращенный, Блум остается меркурианцем среди аполлонийцев (Одиссеем среди чудовищ и полубогов). Он «не выносит свиней за столом», порицает пьянство, «смывается» при виде разгула, осуждает смертную казнь, клеймит «насилие и нетерпимость в любом их виде», ненавидит «патриотизм пропойц» и твердо знает, что «у кого слабое сердце, то ему силовые упражнения вредны». Он – «образец нового типа – женственного мужчины»: человек ненасытного красноречия и любопытства, странствующий в поисках просроченного времени, научного знания, личного обогащения и повсеместного внедрения «большей сердечности между людьми». Он и хитроумный Одиссей Гомера, и трагический Улисс Данте,– и Дон Кихот, и Фауст. Как говорит один из его друзей и мучителей, он – «отпавший еврей».
Однако Блум не единственный меркурианец в преисподней современного Дублина. Похоронив сына и предав отца, он обретает бессмертие, служа Вергилием аполлонийскому барду, которому суждено искупить грехи родного острова, создав ирландский «национальный эпос». Современный пророк как юный художник, Стивен Дедал знает, что Слово предшествует избранному народу: «Вы подразумеваете... что я приобретаю важность, оттого что принадлежу faubourg Saint Patrice, в кратком наименованье, Ирландии... А я подразумеваю... что Ирландия приобретает важность, оттого что принадлежит мне». Стивен и Ирландия (и Блум) обретут бессмертие, когда он напишет своего «Улисса».
Чтобы выполнить свою миссию, Стивен обязан отречься от матери, презреть Бога, уйти из дома и принять Блума как своего отца и спасителя. Они нуждаются друг в друге, и Ирландия нуждается в них обоих: «Стивен открыто не соглашался с мнением Блума относительно важности диетического и гражданского самоусовершенствования, Блум же не соглашался молчаливо с мнением Стивена относительно вечного утверждения человеческого духа в литературе» (U 17:28–30). Оба были неправы, и оба знали это. В конце их Одиссеи Блум примирится со своей католической Пенелопой, а Стивен окажется миропомазанным в Одиссеи («отпавшие евреи»).
Каковы были, если свести их к простейшей обоюдной форме, мысли Блума относительно мыслей Стивена о Блуме и мысли Блума относительно мыслей Стивена относительно мыслей Блума о Стивене?
Он думал, что он думал, что он еврей, и он знал, что он знал, что он знал, что он не был им.
А может быть, он знал, что он знал, что они ими были. Стивен был усыновлен (и символически зачат) Блумом, а Блум имел в качестве «эндемической особенности» нос Свана, – и знал, что Стивен знает, что он это знает. Строение его «назальной и фронтальной областей отвечало прямой линии наследственности, которая, хотя и прерываемая, проявлялась в отдельных звеньях вплоть до самых отдаленных звеньев».
Но сможет ли Стивен, сын Блума, создать ирландский национальный эпос? «Улисс» (его творец и творение, и тем самым тоже в своем роде Блум) отвечает на этот вопрос вполне двусмысленно. Модернистская Библия Джойса признается таковой (см. метод цитирования и толкования), но кто же ее избранный народ помимо двух общечеловеков, не совершенно «глухих к художественным впечатлениям» и скептически настроенных в отношении «многих общепринятых религиозных, национальных, социальных и нравственных доктрин»? Попытка Блума вступить в серьезный диалог со «свирепым троглодитом» народного патриотизма в трактире Барни Кирнана была очевидным безумием, и ни Стивен Дедал, ни Джеймс Джойс не собирались повторять его ошибку. «Улисс» написан Одиссеем, а не Гомером.
И наконец, загадка lingua Adamica. «Улисс» (по большей части непереводимый) посвящен английскому языку в не меньшей степени, чем Улиссу. Глава о зачатии и созревании Стивена – одновременно история английской литературы, а Блум отец – одновременно Шекспир, или тень отца Гамлета. Библия абсолютной бесприютности – это страстная, двусмысленная и по большей части безответная ода ограниченному языковому сообществу. «Нашим молодым ирландским бардам, – суровым цензором продолжал Джон Эглинтон, – еще предстоит создать такой образ, который мир поставил бы рядом с Гамлетом англосакса Шекспира, хоть я, как прежде старина Бен, восхищаюсь им, не доходя до идолопоклонства». Вполне возможно, что они его уже создали – и сами стали такими образами, – но как бы они ни трудились, жить им суждено в мире, который сотворил, заселил и описал Шекспир. Гамлету, может быть, и пришлось потесниться, но идолопоклонники Пушкина и Сервантеса лишь пожали плечами.


                * * *

Национализм – главное утешение аполлонийской одиссеи и карающий рок еврейской эмансипации – был не единственной современной религией. Существовали и Две другие, имевшие по преимуществу еврейское происхождение: марксизм и фрейдизм. Обе вступили в бой с национализмом на его собственной территории, предложив способы преодоления нового меркурианского одиночества (и в конечном счете трагизма всей земной жизни); обе противопоставили дедовской клановости национализма современный (научный) путь к целостности существования; обе соперничали с национализмом в готовности обосновать базовые принципы современных государств (социалистических, с одной стороны, капиталистического благосостояния – с другой); и обе превзошли национализм в способности точно определить источник мирового зла и гарантировать спасение, которое было бы одновременно конкретным и всеобщим.
Для марксизма первородный грех состоит в историческом разделении труда, которое приводит к отчуждению продукта, порабощению людей их собственными творениями и падению человечества в пучину ложного сознания, несправедливости и деградации. Однако само это падение и служит гарантией спасения, ибо История в своем неотвратимом развитии порождает общественный класс, полная дегуманизация и экзистенциальное одиночество которого ведут к совершенному самопознанию и в конечном счете жертвенному искуплению всего человечества. Свободная воля и историческое предназначение пролетариата сольются в апокалиптическом бунте против Истории, чтобы породить коммунизм, то есть окончательное преодоление отчуждения и, следовательно, «классовых противоречий», несправедливости и Времени. Это спасение – коллективное, поскольку в Судный День весь род человеческий примиряется с миром, и при этом безусловно современное, поскольку сам конец света является результатом технического прогресса и исполнением научного предсказания. Всеядное чудище современности освобождает свои жертвы, пожирая само себя.
Фрейдизм помещает первородный грех в отдельную личность, постулируя демоническое, неуловимое и неуничтожимое «подсознание». Спасение, или восстановление целостности мира, сводится к самопознанию личности, или к преодолению отчуждения между эго и либидо и достижению внутреннего покоя. Сами «разрегулированные» люди достигнуть этого не могут, поскольку они по определению одержимы бесом подсознательного. Только профессионально обученные специалисты, находящиеся в контакте с их собственными «я», способны укротить (но не изгнать!) буйствующее подсознание, и только послушные пациенты, готовые открыть свои души аналитикам, могут быть исцелены. Сам сеанс сочетает в себе черты христианской исповеди и врачебного вмешательства, но радикально отличается от них (возможно, в направлении большей эффективности) тем, что грешник/пациент не обладает ни свободой воли, ни разумом. «Болезнь современности» таковой и является – болезнью, от которой можно излечиться. И болезнь и лечение суть совершенные иконы нового времени: больной – одинокая личность, а целитель – дипломированный специалист, нанимаемый самим страдальцем (в жизни которого факт найма специалиста становится единственным неопровержимо рациональным поступком). Результатом является индивидуальное, рыночное, посюстороннее спасение.
И марксизм и фрейдизм были организованными религиями с собственными храмами и священными текстами, и оба – Маркс и Фрейд – были истинными мессиями в том смысле, что пребывали вне времени и не умещались в рамки своих собственных учений. Маркс познал Историю задолго до того, как История познала себя, а Фрейд стал единственным человеком, достигшим – буддаподобно – спонтанного самопознания (посредством героического акта самоисцеления, сделавшего все дальнейшие исцеления возможными). И марксизм и фрейдизм разрешали кризис современности, обращаясь к вечности; оба сочетали язык науки с обещанием спасения, и оба породили мощные идеологии, гарантировавшие доступ к истинным пружинам человеческих поступков. Один предвидел и приветствовал кровавое самоубийство универсального меркурианства; другой учил одержимых, как к нему приспособиться (поскольку ничего другого не оставалось). Ни тот ни другой не выжил в Центральной Европе, где оба они зародились: один отправился на восток, чтобы стать официальной религией космополитического государства, сменившего самый упрямый ancient regime Европы; другой перебрался в Соединенные Штаты, чтобы укрепить демократическую гражданственность новой крепкой подпоркой. Либерализм всегда использовал национализм, чтобы придать больше жизни, красок и легитимности своим бледным просвещенческим посылкам; в Америке, где общенациональная племенная метафора не могла опираться на теорию общности происхождения, фрейдизм пришелся очень кстати. Наряду с попытками примирить личный эгоизм с общими интересами посредством формальных сдержек и противовесов, государство взялось за исцеление душ граждан. Это не было радикальным нововведением (как объяснил, давясь словами, Фуко), но дело много выиграло от психоаналитической революции. Официально Терапевтическое Государство – то, что распределяет духовные блага наряду с социальным обеспечением, – родилось примерно в то же время, что и его два брата урода: гитлеровское Volksgemeinschaft и сталинское «в основном построенное» социалистическое государство, свободное от «классового антагонизма».
Марксизм и фрейдизм могли состязаться с национализмом, потому что они тоже, проклиная, приветствовали универсальное меркурианство. Фрейд поставил Ницше с ног на голову, предположив возможность построения хорошо обустроенного общества хорошо приспособившихся суперменов – людей, которые, с помощью Фрейда и компании, смогли бы победить собственную чуждость, взяв ее под контроль. Это было не общество рабов или даже веберовских «специалистов без души»: это был мир «свободы как осознанной необходимости». Что до Маркса, коммунизм был не только отпрыском Раскованного Прометея капитализма, зачатым во грехе и рожденным в муках, но и воплощением высшего буржуазного идеала, худшим кошмаром Ницше и Вебера, духом капитализма без самого капитализма. Он был трудолюбием как образом жизни, вечной работой ради нее самой. Маркс поставил с ног на голову традиционное аполлонийское представление о наказании и вознаграждении. Рай стал местом непрестанного, спонтанного, непринудительного труда.
Подобно национализму (и христианству, соединившему Старый и Новый Заветы), марксизм и фрейдизм многим обязаны творческому потенциалу нравственного и эстетического дуализма. Марксистские режимы говорили на языке елисейской ностальгии, романтического бунтарства и вечной жизни, одновременно настаивая на жестком материализме и экономическом детерминизме. Точно так же западные постиндустриальные государства пользовались фрейдистской номенклатурой, чтобы предписывать – в различных пропорциях – и цивилизацию, и ее издержки. С одной стороны, инстинкты всесильны и безжалостны (что плохо, потому что мы все их узники, или хорошо, потому что познать – значит обуздать и, возможно, насладиться). С другой стороны, возможность лечения предполагает надежду на выздоровление (что хорошо, потому что разумная личность может словами победить несчастье, или плохо, поскольку дипломированные бюрократы могут лепить наши души на потребу бездушной цивилизации). Фрейдизм никогда не был официальной религией какого либо государства, но своевременное открытие Фрейдом подлинных причин человеческих страданий очень помогло реальному капитализму победить своего трансцендентально настроенного социалистического конкурента.
И Фрейд и Маркс вышли из буржуазных еврейских семей. Фрейд был немного более еврейским (его родители были Ostjude, перебравшиеся из Галиции в Моравию), Маркс немного более буржуазным (его отец, Гершель Леви, стал Генрихом Марксом, адвокатом, убежденным Aufkliirer и номинальным христианином еще до рождения Карла). Соответственно и объяснять каждого нужно в свете теории другого: Фрейд стал великим спасителем буржуазии, а Маркс напал на земную действительность, чтобы убить своего еврейского отца (и утверждал, что капитализм будет похоронен собственным детищем). «Какова мирская основа еврейства? – писал он, когда ему было 25 лет от роду. – Практическая потребность, корысть. Каков мирской культ еврея? Торгашество. Кто его мирской бог? Деньги. Отлично! Но в таком случае эмансипация от торгашества и денег, то есть, от практического, реального еврейства, была бы самоэмансипацией нашего времени». Более конкретно:
Еврей эмансипировал себя еврейским способом, он эмансипировал себя не только тем, что присвоил себе денежную власть, но и тем, что через него и помимо него деньги стали мировой властью, а практический дух еврейства стал практическим духом христианских народов. Евреи настолько эмансипировали себя, насколько христиане стали евреями.
                Следовательно:
Как только обществу удастся упразднить эмпирическую сущность еврейства, рынок и его предпосылки, еврей станет невозможным, ибо его сознание потеряет свой объект, субъективная основа еврейства, практическая потребность, очеловечится, и конфликт между индивидуально чувственным бытием человека и его родовым бытием будет упразднен.
Любое рассмотрение национальных истоков двух доктрин является по необходимости спекулятивным – как и различные теории, пытающиеся вывести их судьбы и особенности из иудейской традиции. Бесспорно, однако, что обе оказались чрезвычайно привлекательными для более или менее буржуазной еврейской аудитории: фрейдизм – для более буржуазной, марксизм – для более еврейской (т.е. говорившей на идише). Два пророчества ненационалистического спасения от современного одиночества были услышаны теми одинокими современниками, которые не могли рассчитывать на помощь национализма.
Неудивительно, таким образом, что блуждающий еврейский вероотступник Леопольд Блум, который обычно сражался с национализмом оружием расхожего либерализма («я бы желал, чтобы все люди, без различия вер и классов... имели бы скромный, но приличный доход», был в состоянии предвидеть «новый Блумусалим в Новой Гибернии будущего»:
Я стою за реформу городских нравов, за десять заповедей в их чистом виде. Старые горизонты сменятся новыми. Единение всех, евреев, мусульман и язычников. Три акра и корову каждому из детей природы. Катафалки люкс на автомобилях. Физический труд, обязательный для всех. Парки должны быть открыты круглосуточно. Электрические посудомойки. Туберкулез, слабоумие, войны и нищенство воспрещаются. Всеобщая амнистия, еженедельный карнавал с разрешенными вольностями для масок, наградные для всех, всемирный язык эсперанто и всемирное братство. Довольно патриотизма пропойц и жуликов, раздутых водянкой. Свободные финансы, свободная рента, свободная любовь и свободная гражданская церковь в свободном гражданском государстве.
По здравом размышлении – и в общей структуре «Улисса» – Блум отрекается от революции и ищет спасения в воссоединении со своей Пенелопой и своим я, ибо оставались еще, как неотъемлемая часть человеческого целого, обстоятельства родовые, определяемые законами природы, кои отличны от человеческих: необходимость разрушения ради добычи пропитания; мучительный характер граничных актов индивидуального существования, агоний рождения и смерти; периодические менструации у самок приматов и (в частности) человека, происходящие в течение всего времени от достижения половой зрелости и до менопаузы.
Фрейдовская наука была – согласно самому Фрейду – «еврейским внутренним делом»; нееврей Юнг воспринимался как чужак и культивировался как Paradegoy. Марксизм был намного более космополитичным, однако участие евреев в социалистическом и коммунистическом движениях (особенно в элите) было очень значительным. Евреями были ведущие теоретики немецкой социал демократии (Фердинанд Лассаль, Эдуард Бернштейн, Гуго Хаазе, Отто Ландсберг), а также практически все «австро марксисты» за исключением Карла Реннера (Рудольф Гильфердинг, Отто Бауэр, Макс Адлер, Густав Экштейн, Фридрих Адлер). Социалисты еврейского происхождения – среди них создатель веймарской конституции Гуго Пройсс и премьер министры Баварии (Курт Эйснер, 1918 1919), Пруссии (Пауль Гирш, 1918 1920) и Саксонии (Георг Граднауэр, 1919–1921) – были относительно многочисленны в различных германских правительствах после поражения империи в Первой мировой войне. То же самое справедливо и в отношении коммунистических восстаний 1919 года: среди вождей «спартаковцев» были Роза Люксембург, Лео Иогихес и Пауль Леви; баварскую «Советскую республику" возглавили Ойген Левине (после 13 апреля) и по меньшей мере семеро других комиссаров евреев (включая Эрнста Толле раи Густава Ландауэра); а революционное правительство Белы Куна в Венгрии состояло почти полностью из молодых евреев (20 из 26 комиссаров или, если верить Р. У. Сетон Уотсону, бывшему в то время в Будапеште, «все правительство за вычетом 2 человек и 28 из 36 специальных правительственных уполномоченных»).
В период между двумя мировыми войнами евреи продолжали играть важную роль в социал демократической партии Веймарской республики, в особенности как теоретики, учителя, журналисты, пропагандисты и парламентарии. Круг людей, сплотившихся вокруг «Die Weltbiihne», радикального журнала, неустанно нападавшего на веймарское филистерство, милитаризм, шовинизм и общую тупость, был почти на 70% еврейским. Как выразился Иштван Деак, если оставить в стороне ортодоксальную коммунистическую литературу, большинство авторов которой были неевреями, то можно сказать, что за большую часть немецкой литературы левого толка отвечали евреи. « Die Weltbiihne» не был в этом смысле исключением; евреи издавали и редактировали и другие левые интеллектуальные журналы и писали для них большую часть статей. Евреи играли решающую роль в пацифистском и феминистском движениях и в кампании за половое воспитание. Интеллектуалы левого крыла не просто «оказались в большинстве своем евреями», как пытается уверить нас благонамеренная историография, – евреи создали левое интеллектуальное движение Германии.
Наиболее влиятельным (в конечном счете) левым интеллектуальным движением Веймарской Германии была так называемая франкфуртская школа, все основные члены которой (Теодор В. Адорно, Вальтер Беньямин, Эрих Фромм, Макс Хоркхаймер, Лео Левенталь и Герберт Маркузе среди прочих) вышли из буржуазных еврейских семей. Исполненные решимости сохранить надежду на спасение, но разочарованные нежеланием немецкого пролетариата хоронить капитализм (или, вернее, его желанием читать Маркса с самого начала и нападать непосредственно на евреев), они попытались объединить марксизм с фрейдизмом посредством психологизации нездоровых классов и коллективизации психоаналитической практики. «Критическая теория» родственна религии в том, что она постулирует наличие рокового разрыва между непредсказуемостью человеческого существования и состоянием полного самопознания и универсального совершенства; определяет первичный источник мирового зла («реифи кация», или порабощение человека псевдоприродными силами); предсказывает конечное преодоление истории через слияние свободы с необходимостью; и возникает как полностью трансцендентное пророчество (поскольку критические теоретики не подлежат реификации по причинам, не выводимым из самой критической теории). Впрочем, пророчество это было слабоватое – элитарное, скептическое и совершенно лишенное масштаба, мощи и пафоса его героических родителей: пророчество без толпы, фрейдизм без исцеления, марксизм без наукообразия и неотвратимости искупления. Критические теоретики не обещали изменить мир вместо того, чтобы объяснять его; они полагали, что мир может быть изменен посредством его объяснения (при условии, что реифицированное сознание волшебным образом прозреет). Иными словами, они не были истинными пророками, но напоминали врачей, которые, установив, что состояние их пациентов весьма серьезно, выражают полную уверенность в их предстоящем выздоровлении (как группы), но не могут ни прописать курс лечения, ни предъявить дипломы со штампом. В послевоенных американских университетах эта позиция оказалась продуктивной, но в Европе межвоенной поры она едва ли могла помочь осажденным противникам национализма.
Члены франкфуртской школы не желали обсуждать свои еврейские корни и не считали, что поразительное сходство их происхождения имеет отношение к истории их доктрин (позиция вполне понятная, поскольку от потенциальных пророков нельзя ожидать серьезной рефлексии, а от приверженцев критической теории, в частности, нельзя ожидать желания релятивизировать их эксклюзивное право на обладание нереифицированным сознанием). Если их анализ антисемитизма является сколько нибудь показательным, правильная процедура должна быть либо марксистской, либо фрейдистской, причем марксистские элементы («буржуазный антисемитизм имеет конкретную экономическую причину: маскировку эксплуатации в производстве») теснятся на заднем плане. Согласно Хоркхаймеру и Адорно, антисемитизм является «симптомом», «галлюцинацией» и «ложной проекцией», «относительно независимыми от своего объекта» и в конечном счете «несовместимыми с действительностью». Это «средство не требующей усилий "ориентации" в холодном, чуждом и по преимуществу непостижимом мире», используемое буржуазным «я» в качестве проекции собственных несчастий, «от реальных причин которого оно оторвано по причине отсутствия в нем способности к рефлексии». Одной из причин этих несчастий является зависть, точнее – зависть к еврейскому носу – этому «физиогномическому principium individuationis, символу человеческой индивидуальности, начертанному на лице. Многообразные нюансы чувства обоняния воплощают архетипическую тоску по низшим формам существования, по непосредственному единению с окружающей природой, с землей и грязью. Из всех чувств обоняние – которое прельщается без объективизации – наиболее тесно связано с потребностью потеряться в "другом" и стать им». Сам Марсель Пруст не сказал бы лучше.
Если воспользоваться подобной процедурой для рассмотрения борьбы Адорно и Хоркхаймера с их собственным еврейством, самым подходящим симптомом будет, вероятно, их анализ гомеровской «Одиссеи», которую они (по видимому, не прочитав «Улисса») считали основополагающим мифом современного «я» – «схемой современной математики», генезисом всепорабощающего Просвещения. Одиссей, по их мнению, является «прототипом буржуазной личности», которая неизменно изменяет себе, обманывая других. Физически более слабый, чем мир, которому он противостоит, он «вычисляет степень самопожертвования» и олицетворяет обман, «возведенный в самосознание». Герой «умеренности и здравого смысла» как высшей и последней стадии мифологического лукавства, он ограничивает себя, «чтобы продемонстрировать, что звание героя приобретается ценой унижения и укрощения инстинкта стремления к полному, универсальному и нераздельному счастью». «Искалеченный» собственной искусственностью, он преследует свои «атомистические интересы» в «абсолютном одиночестве» и «радикальной отчужденности», не имея ничего за душой, кроме мифа об изгнании и семейного тепла. Иными словами, в нем чрезвычайно силен «семитский элемент», в особенности потому, что «поведение скитальца Одиссея схоже с поведением мелочного торговца», который полагается на ratio в попытке разрушить «господствующую традиционную форму экономики».
Лукавый одиночка – это уже homo oeconomicus, для которого все приемлемые вещи одинаковы; следовательно, «Одиссея» – уже «Робинзонада». И Одиссей, и Крузо, два потерпевших кораблекрушение мореплавателя, превращают свою слабость (слабость личности, оторванной от коллектива) в свою же социальную силу... Их бессилие в отношении природы уже играет роль идеологии социальной гегемонии. Беззащитность Одиссея против морских валов – явление того же порядка, что и оправдание путешественником обогащения за счет туземных.
Хитрый торговец Одиссей является, таким образом, прототипом «иррационализма тоталитарного капитализма, чей способ удовлетворения потребностей обладает объективизированной формой, определяемой эксплуатацией, которая делает удовлетворение потребностей невозможным и ведет к истреблению человечества». Маркс и Фрейд встречаются с Зомбартом (в который раз). Теоретики «буржуазной ненависти к себе» и капиталистической эксплуатации оказываются могильщиками слабости и лукавства своих отцов.
Но это еще не все. Являются нацисты, подобные Циклопу людоеду, и Одиссей, «который называет себя Никто и подделывает приближение к естественному, природному состоянию для того, чтобы овладеть природой, падает жертвой hubris. Неспособный умолкнуть, он навлекает на себя смерть, издевательски выбалтывая свою подлинную сущность слепому чудовищу и его гневному божеству защитнику.
Такова диалектика красноречия. От античности до прихода фашизма Гомера обвиняли в пустословии как его героев, так и его повествовательных вставок. Есть, однако, нечто пророческое в том, что иониец Гомер показал свое превосходство над спартанцами прошлого и настоящего, изобразив участь, которую лукавый человек – посредник – навлекает на себя собственными словами. Речами, которые, хоть и вводят грубую силу в заблуждение, неспособны к самоограничению... Чрезмерная болтливость позволяет силе и несправедливости восторжествовать в качестве господствующего принципа, подталкивая тех, кого должно страшиться, к совершению самых страшных поступков. Мифическая непреодолимость слова в доисторические времена увековечена катастрофой, которую навлек на себя просвещенный мир. Udeis [Никто], который против собственной воли признается, что он – Одиссей, уже несет в себе особенности еврея, который, страшась смерти, тем не менее рассчитывает на собственное превосходство, которое страхом смерти и порождается; месть посредника осуществляется не только под конец буржуазного общества, но – как отрицательная утопия, к которой вечно клонится любая форма принудительной власти, – и в его начале.
Не вполне понятно, каким образом словоохотливые прародители «тоталитарного капитализма» навлекли на себя свое собственное уничтожение; насколько заслуженным – с учетом их склонности «к истреблению человечества» – было это уничтожение; и откуда, собственно, мог взяться современный Циклоп, не ослепленный разумом Одиссея. Но, возможно, это и не задумывалось как история, антропология или даже нравственная философия. Возможно, это была самокритическая теория. Возможно, таков был их способ сказать, вторя Бреннеру, что их миссия состоит в том, чтобы «осознать и признать», посредством речей, неспособных к самоограничению, «убожество» их предков, присущее им «от начала истории до сегодняшнего дня, недостатки [их] характера, а затем воспрянуть и начать все с начала». Надеялись же они на то, что «еврейский вопрос может оказаться поворотным пунктом истории. Преодолев заболевание разума, проистекающее из самоутверждения, не сдерживаемого рефлексией, человечество могло бы развиться из набора противостоящих друг другу рас в вид, который, даже оставаясь частью природы, является чем то большим, нежели просто природа».
Леопольд Блум не возражал: «Все эти жалкие свары, по его скромному разумению, болезненно возбуждающие шишку воинственности или какую то железу и совершенно ошибочно объясняемые мотивами чести и знамени, – на деле вопрос то в них был чаще всего в денежном вопросе, который стоит за всем, в алчности и зависти, ведь люди ни в чем не знают предела».


                * * *

Чем бы ни были подобные заявления – видом самоутверждения или образцом рефлексии, – статистическая связь между «еврейским вопросом» и надеждой на превращение человечества в новый вид представляется довольно основательной. В Венгрии новые мадьяры еврейского происхождения были чрезвычайно многочисленны не только среди интеллектуалов социалистических убеждений, но и среди воинствующих коммунистов. В Польше «этнические» евреи составляли большинство основателей коммунистического движения (7 из примерно 10). В 1930 е годы от 22 до 26% всех членов партии, 51% коммунистической организации молодежи (1930), примерно 65% всех коммунистов Варшавы (1937), 75% членов пропагандистского аппарата партии, 90% членов МОПР («Международной организации помощи революционерам») и большинство членов Центрального комитета были евреями. В Соединенных Штатах того же периода евреи (в основном иммигранты из Восточной Европы) составляли от 40 до 50% членов Коммунистической партии и примерно такой же процент партийных вождей, журналистов, теоретиков и организаторов.
Участие евреев в радикальных движениях начала XX века аналогично их участию в бизнесе и в свободных профессиях: большинство радикалов не были евреями, и большинство евреев не были радикалами, но доля радикалов среди евреев была в среднем намного выше, чем среди их нееврейских соседей. Одно из объяснений состоит в том, что никакие объяснения не нужны: в век универсального меркурианства традиционные меркури анцы обладают очевидными преимуществами перед аполлонийцами; интеллектуализм («одаренность» и «рефлексия») столь же неотъемлемая часть меркурианства, сколь ремесленничество и ростовщичество; а в Центральной и Восточной Европе XIX и начала XX века большинство интеллектуалов («интеллигенция») были радикалами, потому что ни экономика, ни государство не могли вместить их в качестве профессионалов. Согласно Стивену Дж. Уитфилду, «если евреи были непропорционально радикальными, то, возможно, потому, что они были непропорционально интеллектуальными», – по причине либо традиционной чуждости, либо недавней маргинальности. Сам Уитфилд предпочитает «тезис Веблена» в формулировке Никоса Казандзакиса (автора, среди прочего, новых версий Библии и «Одиссеи»): «"Век революций" это также "Еврейский Век", поскольку евреи обладают замечательным качеством: неуспокоенностью, нежеланием прилаживаться к реальностям времени, умением бороться за избавление; восприятием каждого status quo и каждой идеи как душной тюрьмы». Иначе говоря, Маркс и Троцкий для политики – то же, что Шенберг и Эйнштейн для искусства и науки («возмутители спокойствия», в терминологии Веблена). Как сказал Фрейд, «для того, чтобы исповедовать веру в новую теорию, требуется готовность оказаться в положении одинокого оппозиционера – положении, с которым никто не знаком лучше еврея».
«Маргинальность» была не единственным объяснением, равно приложимым к предпринимательству и революционности. Большинство теорий о склонности евреев к социализму ничем не отличались от теорий о склонности евреев к капитализму. Школа Ницше–Зомбарта была хорошо представлена самим Зомбартом (с особым упором на «ressentiment» [ревность и обиду]), а различные гипотезы о роли клановости и мессианства в истории еврейского предпринимательства были успешно пересажены на новую почву Николаем Бердяевым. Социализм, по Бердяеву, есть одна из форм «еврейского религиозного хилиазма, обращенного к будущему со страстным требованием и ожиданием осуществления тысячелетнего царства Божия на земле, наступления судного дня, когда зло будет окончательно побеждено добром, когда прекратятся несправедливость и страдания в земных судьбах человечества». Никакой другой народ, по мнению Бердяева, не мог создать – и тем более принять в качестве руководства к жизни – видение подобное тому, что явилось Исайе:
Тогда волк будет жить вместе с ягненком, и барс будет лежать вместе с козленком; и теленок, и молодой лев, и вол будут вместе, и малое дитя будет водить их. И корова будет пастись с медведицею, и детеныши их будут лежать вместе, и лев, как вол, будет есть солому. И младенец будет играть над норою аспида, и дитя протянет руку свою на гнездо змеи (Исайя 11: 6–8).
Прибавьте к этому тот факт, что для евреев свобода и бессмертие – понятия коллективные, а не индивидуальные и что коллективное избавление (в этом мире!) должно стать следствием сознательных усилий в сочетании с божественным предопределением, и вы получите марксизм.
К. Маркс, который был очень типичным евреем, в поздний час истории добивается разрешения все той же древней библейской темы: в поте лица своего добывай хлеб свой... Учение Маркса внешне порывает с религиозными традициями еврейства и восстает против всякой святыни. Но мессианскую идею, которая была распространена на народ еврейский, как избранный народ Божий, К. Маркс переносит на класс, на пролетариат.
Или наоборот. Не исключено – утверждает Соня Марголина, ориентируясь на генеалогию «нееврейских евреев» Исаака Дойчера, – что дело не в том, что Маркс сохранил иудаизм в новом обличье, а в том, что он порвал с еврейской религиозной традицией точно так же, как сделал это самый известный и самый еврейский из всех еврейских пророков.
Имя его – Иисус Христос. Отошедший от ортодоксальных евреев и опасный для правителей, он отобрал Бога у евреев и отдал Его всему человечеству, независимо от расы и крови. В новое время интернационализация Бога была осуществлена в светской форме новым поколением еврейских вероотступников. В этом смысле, Маркс был современным Христом, а Троцкий самым верным его апостолом. Оба – Христос и Маркс – попытались изгнать торгующих из храма, и оба потерпели неудачу.
Многие еврейские революционеры – что бы они ни думали о христианстве как еврейской революции – соглашались с тем, что стали революционерами, потому что были евреями (в бердяевском смысле). Густав Ландауэр, анархист, философ и пострадавший за веру комиссар культуры Баварской советской республики, полагал, что еврейский бог был бунтарем и буяном (Aufriihrer и Aufriittler), что еврейская религия была выражением «священного недовольства народа самим собой» и что «ожидать Мессию, будучи изгнанным и рассеянным, и быть Мессией народов – одно и то же». Франц Розенцвейг, считавший «отказ от разгула рынка» предвестием грядущего Царства Божия, радовался тому, что «каноны веры – свобода, равенство и братство – стали ныне лозунгами столетия». А Лев Штернберг, народоволец, ссыльный и до самой своей смерти в 1927 году глава советских этнографов, пришел к заключению, что социализм есть достижение специфически еврейское. «Словно из забытых гробниц своих снова восстали тысячи израильских пророков со своими пламенными проклятиями против тех, кто "прибавляет дом к дому, поле к полю", с их властными призывами к социальной справедливости, с их идеалами единого человечества, вечного мира, братства народов, царства божия на земле!..» Пусть антисемиты используют это в своих аргументах – «антисемиты всегда найдут для себя аргументы...», поскольку им ничего, кроме предлога для антисемитизма, не нужно. Самое главное – сберечь и воспеть «то, что есть лучшего в нас: наши идеалы социальной справедливости и нашу социальную активность. Мы не можем отказаться от себя самих в угоду антисемитам, не можем, если бы мы даже этого хотели. И будем помнить, что будущее за нас, а не за издыхающую гидру старого варварства».
Согласно Штернбергу, Чемберлен и Зомбарт были, видимо, правы, когда описывали иудаизм как уникальное сочетание неумолимого рационализма и страстного мессианства, ибо именно это сочетание гарантирует окончательное освобождение человечества.
Первыми глашатаями социализма в XIX столетии были неевреи, французы Сен Симон и Фурье. Но то был социализм утопический... Но вот назрел момент для наступления социализма научного. Тогда то явился на сцену рационалистический гений еврейства в лице Карла Маркса, которому одному удалось возвести все здание нового учения, от основания до вершины, увенчав его грандиозной монистической системой исторического материализма. Но что особенно удивительно в еврейских представителях социализма, это яркое сочетание рационалистического мышления с социальной эмоциональностью и активностью – тех именно психических особенностей еврейского типа, которые мы видели так ярко выраженными во все прежние периоды еврейской истории, и особенно ярко в пророках. Лучше всего мы видим это на Марксе и Лассале. Маркс сочетал в себе гений теоретического, почти математического мышления с бурным темпераментом фанатического борца и историческим чутьем подлинного провидца. Сочинения Маркса не только новая Библия нашего времени, но и книга нового вида социальных предсказаний! Одна экзегетика учения и социальных предсказаний Маркса уже теперь по размерам не уступит всем томам Талмуда. Другого калибра, но того же психического типа был и Лассаль, соединявший в себе еще к тому великий талант народного трибуна и политического организатора.
Еще одним политическим организатором – быть может, самым талантливым из всех – был сталинский «железный нарком» Лазарь Каганович, чье начальное образование заключалось в чтении русских поэтов и еврейских пророков. Согласно его «Памятным запискам рабочего, коммуниста большевика, профсоюзного, партийного и советско государственного работника»,мы, изучавшие тогда в детстве Библию, чувствовали, что Амос костит царей и богачей, и нам это очень нравилось. Но мы, конечно, тогда некритически относились к этим пророкам, которые, отражая недовольство народных масс и критикуя угнетателей, призывали к терпеливому ожиданию спасения от бога и его мессии, а не звали к борьбе с угнетателями бедного народа. В детстве я, естественно, этот последний вывод не понимал, зато я помню, как в 1912 году в Киеве, когда мне пришлось выступать против сионистов, я хорошо и удачно использовал и привел вновь слова Амоса с соответствующими большевистскими выводами.
Возможное еврейское происхождение основных коммунистических ритуалов и формул широко обсуждалось современниками, многие из которых были евреями, коммунистами или и тем и другим одновременно. Илья Эренбург был дипломированным «попутчиком», когда, в «Бурной жизни Лазика Ройтшванеца», посмеялся над советской ортодоксией, сделав ее неотличимой от талмудических толкований. Обе доктрины строились на разделении мира на «чистый» и «нечистый» и, как предстояло обнаружить Вечному Жиду Лазику, обе боролись со скверной, умножая бессмысленные правила и делая вид, что правила эти можно увязать друг с другом и с бурной жизнью реальных людей в реальном мире.
Теперь я вижу, что талмудисты были самыми смешными щенками. Что они придумали? Еврею, например, нельзя кушать осетрину. Потому что осетрина это дорого? Нет. Потому что это невкусно? Тоже нет. Потому что осетрина плавает без подходящей чешуи, и значит, она вполне нечистая, и еврей, скушав ее, осквернит свой избранный желудок. Пусть это едят другие, низкие народы. Я вам говорю, товарищ Минчик, эти щенки разговаривали о каких то блюдах. Но вот пришел, наконец, настоящий двадцатый век, и люди поумнели, и вместо глупой осетрины перед нами стоит какой нибудь Кант, а с ним тысяча семьдесят одно преступление. Пусть французы на вулкане читают все эти нечистые штучки, у нас избранные мозги, и мы не можем пачкать их разными нахальными заблуждениями.
В своей книге о польских коммунистах, родившихся в еврейских семьях около 1910 года, Джафф Шатц пишет, что многие из них (обретшие в политической опале и этнической ссылке ретроспективную проницательность) считали свое марксистское образование продолжением еврейского. «Основным методом было самообразование, дополняемое наставлениями тех, кто продвинулся дальше. Члены кружков читали и обсуждали тексты, и если им не удавалось прийти к согласию относительно их значения, или когда тема оказывалась слишком сложной, просили помощи у знатоков, чье авторитетное мнение, как правило, принималось всеми». Наставниками были более опытные, начитанные и изобретательные толкователи текстов. «Наибольшим уважением пользовались те, кто знал большие куски классических текстов практически наизусть. Кроме того, многие из них могли перечислять по памяти статистические данные, касающиеся, скажем, производства хлеба, сахара или стали до и после Октябрьской революции, используя их в своих выводах и обобщениях... "Мы вели себя как студенты ешибота, а они – как раввины", – подвел итог один из респондентов». Истинное знание надлежало искать в священных текстах, а степень «сознательности» определялась способностью примирить множество содержащихся в них предписаний, предсказаний и запрещений.
К текстам классиков они относились с чрезвычайным благоговением, видя в них высшие авторитеты, содержащие ответы на все без исключения вопросы. Практическое затруднение состояло в том, чтобы подыскать наиболее подходящий фрагмент и правильно его истолковать – так, чтобы скрытый в нем ответ стал явным. В обсуждении таких текстов, равно как в спорах по общественным или политическим вопросам, присутствовал характерный элемент казуистического анализа, который многие из респондентов называют теперь «талмудистским».
«Талмудизм» был ярлыком, который восточноевропейские коммунисты вешали на бесплодных теоретиков всех стран и народов (среди которых было более чем достаточно неевреев), но вполне вероятно, что непропорционально высокое представительство евреев среди коммунистических авторов и идеологов объясняется тем, что евреи были лучше других подготовлены к работе по интерпретации канонических текстов (нееврейские рабочие кружки походили по стилю на еврейские, но произвели на свет гораздо меньше профессиональных интеллектуалов). Возможно также, что люди, пользовавшиеся плодами еврейского просвещения, религиозного или светского, могли привнести элементы этого просвещения в социализм, который они строили (или в журнализм, который практиковали). Тем более замечательно, что многие еврейские радикалы связывали свое революционное «пробуждение» с юношеским восстанием против своих семей. Каковы бы ни были природа их радикализма, степень ассимиляции или воззрения на связь между иудаизмом и социализмом, подавляющее большинство их вспоминает, что они отвергли мир своих отцов, потому что он казался им олицетворением связи между иудаизмом и антисоциализмом (воспринимаемым как меркантилизм, домострой и клановость).
Все революционеры – отцеубийцы, но мало кто был так последователен и недвусмыслен в этом отношении, как еврейские радикалы конца XIX – начала XX века. Дьердь Лукач, сын одного из самых видных банкиров Венгрии, Иозефа Левингера, был настолько же типичным представителем буржуазных бунтарей, насколько большим влиянием среди них он пользовался.
Я вырос в капиталистической семье из Липотвароша [богатый район Пешта]... С самого детства жизнь в Липотвароше вызывала во мне отвращение. Поскольку отец, занимаясь своими делами, регулярно общался с представителями городского патрициата и чиновничества, мое неприятие распространилось и на них. Таким образом, с самого раннего возраста мною владели бурные оппозиционные чувства в отношении всей официальной Венгрии... Конечно, сегодня я считаю детской наивностью то, что некритически обобщил это чувство отвращения, без разбора распространив его на всю мадьярскую жизнь, мадьярскую историю и мадьярскую литературу (сделав исключение для Петефи). Но факт остается фактом, что это отношение преобладало в те дни в моей душе и мыслях. А единственным серьезным противовесом – твердой почвой, на которую я мог опереться, – была иностранная литература модернизма, с которой я познакомился в возрасте четырнадцати пятнадцати лет.
Со временем Лукач перейдет от модернизма к социалистическому реализму и от бесформенного «отвращения» к членству в Коммунистической партии; только любовь к Петефи сохранится на всю жизнь. Что тоже типично: национальные боги, даже те, что охранялись наиболее ревностно, были могущественнее всех остальных. Настолько могущественны, что их культы воспринимались как должное, и оставались незамеченными, даже когда разного рода универсальные доктрины царили, казалось, самовластно. Коммунисты, среди прочих, не ассоциировали Петефи с «буржуазным национализмом», против которого они боролись, и не видели серьезного противоречия между преклонением перед его поэзией и пролетарским интернационализмом. Петефи – подобно Гете Шиллеру, Мицкевичу и прочим   символизировал местный вариант «мировой культуры», а мировая культура («высокая» ее разновидность, которую символизировал Петефи) была важным оружием пролетариата. Всякий коммунизм начинается как национальный коммунизм (и кончается как обыкновенный национализм). Бела Кун, глава коммунистического правительства Венгрии в 1919 году, организатор красного террора в Крыму и один из руководителей Коммунистического Интернационала, начал свою писательскую карьеру со школьного сочинения «Патриотическая поэзия Шандора Петефи и Яноша Ороня», а закончил, в ожидании ареста сотрудниками НКВД, предисловием к русским переводам стихов Петефи. Лазарь Каганович, который, вероятно, подписал смертный приговор Куна (как подписывал тысячи других), вспоминал в конце жизни, как он впитывал начатки культуры, «самостоятельно» читая «имевшиеся отдельные сочинения Пушкина, Лермонтова, Некрасова, Л. Толстого, Тургенева».
Сила национальных пантеонов состояла в их ненавязчивой повсеместности; важность семейных бунтов заключалась в их роли драматических актов прозрения. Франц Боаз вспоминает «незабываемый миг», когда он впервые усомнился в авторитете традиции; «в самом деле, все мои взгляды на жизнь общества определяются вопросом: как можем мы распознать оковы, в которых держит нас традиция? Ибо, только распознав их, мы сможем от них избавиться». Для большинства будущих радикалов евреев познание это начиналось в лоне семьи. Как пишет Лео Левенталь, сын франкфуртского врача, «уклад моей семьи был, так сказать, символом всего, с чем я не желал иметь дело, – эрзац либерализма, эрзац Aufklarung, двойных стандартов». То же самое справедливо в отношении польских коммунистов Шатца, большинство которых говорили на идиш и имели слабое представление о либерализме и Aufklarung:
Происходили ли они из бедных или состоятельных, ассимилированных или традиционных семей, общим для всех было острое ощущение разногласий с родителями. Вес в большей мере ощущавшиеся как непреодолимые и выражавшиеся на повседневном уровне как невозможность понять друг друга и нежелание подчиниться, эти разногласия уводили их все дальше от мира, обычаев и ценностей их родителей.
Те, что побогаче, осуждали капиталистические наклонности своих отцов, те, что победнее, – их еврейство, однако главной причиной общего для них отвращения было подозрение, что капитализм и еврейство – это одно и то же. Каковы бы ни были отношения между иудаизмом и марксизмом, очень многие евреи соглашались с Марксом, не успев прочитать ничего из им написанного. «Эмансипация от торгашества и денег – следовательно, от практического, реального еврейства – была бы самоэмансипацией нашего времени». Революция начинается дома – или, вернее, мировая революция началась в еврейском доме. Согласно Эндрю Яношу, во время красного террора в Венгрии молодые комиссары Белы Куна «преследовали традиционных евреев с особой свирепостью». Согласно Марджори Боултон, Людвик Заменхоф не мог всецело посвятить себя созданию эсперанто, пока не порвал со своим «предателем» отцом. А 1 декабря 1889 года Александр Гельфанд (Парвус), русский еврей, международный финансист и будущий агент немецкого правительства, поместил в газете «Sd'chsische Arbeiterzeitung» следующее объявление: «Извещаем о рождении крепкого, жизнерадостного врага государства. Наш сын родился в Дрездене, утром 29 ноября... И хотя он родился на немецкой земле, у него нет родины».
Трагедия сына Парвуса и детей многих других еврейских ученых, финансистов и революционеров состояла в том, что у других европейцев родина была. Даже капитализм, который Парвус с равным успехом подрывал и использовал, был упакован, разослан и доставлен национализмом. Даже либерализм, считавший универсальную чуждость естественным состоянием человека, организовывал людей в нации и обещал сплотить их de pluribus unum. Даже «Марсельеза» стала национальным гимном.
Когда бездомные аполлонийцы высадились на новых меркурианских берегах, им объявили, что они у себя дома. Некоторым пришлось подождать, или пристроиться где нибудь по соседству, или отрубить головы некоторому количеству самозванцев, но так или иначе каждому новому Улиссу предстояло добраться до своей собственной Итаки – кроме самого первого, который, как напророчил Данте, так и остался бездомным. Евреям не дозволялось играть роль глобального племени (теперь это было предательством, а не нормальным для меркурианцев поведением), но и в местные племена их тоже не принимали. По словам Ханны Арендт, «евреи... были единственным межъевропейским элементом в национализированной Европе». Они же были единственными по настоящему современными гражданами Европы, или, во всяком случае, самыми последовательными. Но современность без национализма – это холодный капитализм. А холодный капитализм сам по себе был, по мнению многих европейцев, безнравствен. Как сказал Карл Маркс, «химерическая национальность еврея есть национальность торговца, вообще денежного человека... Общественная эмансипация еврея есть эмансипация общества от еврейства».
Выйдя из гетто и местечек, евреи попали в новый мир, который был похож на старый в том отношении, что их умения и навыки считались полезными, но морально сомнительными. Было, впрочем, и существенное отличие: евреи больше не были официально признанными профессиональными чужаками, а, следовательно, не обладали специальным мандатом на морально сомнительные занятия. Новая лицензия на аморальность принадлежала национализму, а официально утвержденные формы национализма евреев не признавали. Каждый еврейский отец стал аморальным – либо потому, что оставался профессиональным чужаком, либо потому, что был современным гражданином без легитимного племени. И тот и другой были капиталистами; и тот и другой принадлежали к химерической национальности.
Два главных пророчества современности дали два разных ответа на вопрос о еврейской склонности к отцеубийству. Фрейдизм объявил ее универсальным недугом, утверждая, что единственный способ спасти цивилизацию как либерализм состоит в том, чтобы контролировать эту склонность терапевтически (и взрослеть с соблюденьем приличий). Марксизм приписал ее пролетариату и призвал к убийству (более или менее метафорическому) всех плохих отцов в надежде спасти мир от иудаизма и избавить всех будущих детей от необходимости убивать своих родителей.
Но существовало и третье пророчество – такое же отцеубийственное, как и первые два, но гораздо более конкретное: современный еврейский национализм. Разве не могут евреи превратиться из химерической национальности в «нормальную»? Разве не могут иметь собственную Родину? Разве не могут защититься от капитализма в собственной игрушечной Аполлонии? Разве не могут спастись, подобно всем прочим, как нация? Большинство евреев сочло эту идею эксцентричной (Избранный Народ без Бога? Кровь и Почва идиша?), но немало было и готовых попробовать.
«Нормальный» национализм начинается с обожествления родного языка и канонизации национального барда. Во второй половине XIX и первой четверти XX века идиш приобрел статус литературного языка (в отличие от местечкового «жаргона» или меркурианского тайного кода), впитал, посредством переводов, «сокровища мировой культуры» (т.е. светские пантеоны других современных наций); освоил великое множество жанров (став, таким образом, универсальным средством общения); и произвел на свет собственного Шекспира. Иначе говоря, он претерпел те же муки роста, что и русский за сто лет до того или норвежский в то же самое время. Гомер, Гете и Анатоль Франс переводились одновременно, как если бы они были современниками; красоту и гибкость идиша сочли замечательной, а Менделе Мойхер Сфорим (Шолом Абрамович, 1835–1917) стал «дедушкой еврейской литературы». И наконец, явился Шолом Алейхем. Как сказал, от имени всех читающих на идише, Морис Самуэл, «трудно думать о нем, как о "писателе". Он был воплощением народной речи. Он был, в определенном смысле, "анонимным" самовыражением еврейства».
Все элементы «нормального» национализма были налицо – за исключением самого главного. Смысл национализма заключается в том, чтобы приспособить вновь созданную высокую культуру к местной аполлонийской мифологии, генеалогии и ландшафту; представить эту культуру воплощением «народного духа»; осовременить фольклор посредством фольклоризации современного государства. В случае евреев мало что из этого казалось осмысленным. У них не было ни особой привязанности к местному ландшафту, ни серьезных на него притязаний; их символически значимое прошлое коренилось совсем в Другом месте, а их религия (презиравшая идиш) казалась неотделимой от их еврейства. Ни одно европейское государство не могло стать еврейской Землей Обетованной.
Более того, основанный на идише национализм мало что мог сделать для решения проблемы негероических отцов. Их можно было лакировать с сентиментальной иронией, их можно было оплакивать как мучеников, но Нельзя было сделать вид, что они не были кочевыми посредниками (т.е. торговцами, шинкарями, ростовщиками и сапожниками, зависящими от клиентов гоев). Нельзя было, иными словами, помочь еврейским сыновьям и дочерям в их поисках аполлонийского достоинства, утверждая, что прошлое идиша не было изгнанием. Да и зачем – если неоспоримо горделивых и всеми признанных библейских героев можно было без труда найти в самой главной и полной жизни еврейской традиции? Начав, как «нормальный», идиш–национализм оказался слишком странным, чтобы преуспеть в качестве массового движения. В" важнейших сферах – политики и мифотворчества – он не мог тягаться с иврит национализмом и мировым социализмом. Большинство евреев, преданных идишу («языку еврейских масс»), были социалистами, а европейскими языками социализма – вопреки усилиям бунда – были немецкий и русский.
В конечном счете, восторжествовал национализм, основанный на иврите, который и стал, в союзе с сионизмом, третьим великим еврейским пророчеством. Разительно и вызывающе «ненормальный» в своих посылках, он обещал полную и окончательную нормальность, увенчанную национальным государством и воинской честью. То был национализм наоборот: идея состояла не в том, чтобы обожествить народную речь, а в том, чтобы профанировать язык Божий, не в том, чтобы превратить родной дом в Землю Обетованную, а в том, чтобы превратить Землю Обетованную в родной дом. Попытка преобразовать евреев в нормальную нацию не походила ни на один из существующих видов национализма. Это был меркурианский национализм, предлагавший буквальное и по видимости светское прочтение мифа об изгнании; национализм, каравший Бога за то, что Он покарал народ Свой. Вечные горожане должны были превратиться в крестьян, а местные крестьяне должны были предстать в виде иноземных захватчиков. Сионизм был наиболее радикальным и революционным из всех видов национализма,а В своей светскости он был более религиозен, чем любое другое движение – за исключением социализма, главного его союзника и соперника.


                * * *

Однако евреи были не только героями самого эксцентричного национализма; они были злодеями самого кровожадного. Нацизм был мессианским движением, обогатившим национализм детальной земной эсхатологией. Иными словами, нацизм бросил вызов современным религиям спасения, использовав нацию как инструмент погибели и искупления. Он сделал то, чего ни одна другая современная (т.е. антисовременная) религия спасения сделать не смогла: определил природу зла четко, научно и последовательно. Он сформулировал совершенную теодицею Века Национализма. Он создал зло по собственному образу и подобию.
Вопрос о происхождении зла является основным для любой концепции спасения. При этом все современные религии за исключением нацизма похожи на христианство в том отношении, что говорят об этом либо очень мало, либо малопонятно. Марксизм предложил туманную историю о первородном грехе отчуждения труда и так и не смог объяснить, какую роль в схеме революционного предопределения играют индивидуальные верующие. Более того, советский опыт показал, что марксизм – плохое руководство по очищению государства от скверны. Согласно доктрине партийной непогрешимости, несовершенство общества является следствием происков отдельно взятых врагов. Но кто такие эти враги и откуда они берутся? Как следует группировать, разоблачать и уничтожать «классовых врагов» в более или менее бесклассовом обществе? Марксизм ясного ответа не давал; ленинизм не предвидел массового возрождения уже истребленных врагов; а сталинские охочие палачи так и не поняли, почему одних людей следует убивать, а других нет.
Фрейдизм обнаружил зло в душе отдельного человека и выдал рецепт на борьбу с ним, но он не смог гарантировать ни социального совершенства, ни цивилизации без недовольства. Зло можно было сдержать, но его нельзя было искоренить. Сумма излеченных личностей не равнялась здоровому обществу.
Сионизм обещал создать здоровое общество, но обещание .его не было универсальным, а концепция зла была слишком исторической, чтобы стать долгосрочной. Зло изгнания можно было преодолеть посредством физического возвращения домой. «Психологию диаспоры», как и советское «буржуазное сознание», предстояло победить честным трудом на благо здорового государства. Ее живучесть на земле Израиля не поддавалась легкому объяснению.
Нацизм был уникален с точки зрения последовательности и простоты его теодицеи. Причиной разложения и отчуждения современного мира была одна раса, евреи. Евреи порочны от природы. Капитализм, либерализм, модернизм и коммунизм – еврейские изобретения. Уничтожение евреев должно было спасти мир и возвестить пришествие тысячелетнего царства. Подобно марксизму и фрейдизму, нацизм черпал силы в сочетании трансцендентального откровения с языком науки. Общественные науки позволяли сделать какие угодно выводы на основании статистических данных о концентрации евреев в ключевых сферах современной жизни; расовая наука бралась раскрыть тайны индивидуальной этничности и всеобщей истории; а различные отрасли медицины поставляли как терминологию для описания проблемы зла, так и средства ее «окончательного решения». Подобно сионизму (и, в конечном счете, иудаизму), нацизм трактовал искупительное мессианство в национальном смысле; подобно марксизму (а, в конечном счете, христианству), предрекал кровавый очистительный апокалипсис как пролог к тысячелетнему царству и, подобно фрейдизму, использовал современную медицину в качестве инструмента спасения. В конце концов, он превзошел их всех, предложив простое светское решение проблемы происхождения зла в современном мире. Мир, управляемый Человеком, получил легко опознаваемое и исторически конкретное человеческое сообщество в качестве первого дьявола из плоти и крови. Само сообщество могло меняться, но очеловеченному и национализированному злу предстояла долгая жизнь. Когда нацистские пророки были разоблачены как самозванцы и уничтожены в ходе развязанного ими апокалипсиса, они сами стали дьяволами мира, лишенного Бога, – единственным абсолютом пост профетического века.
Таким образом, после Первой мировой войны евреи оказались в центре как кризиса современной Европы, так и четырех самых грандиозных попыток его преодоления. Достигнув поразительных успехов в сферах деятельности, которые легли в основание современных государств, – предпринимательстве (особенно в банковском деле) и свободных профессиях (особенно в юриспруденции, медицине, журналистике и науке), – они были исключены из современных наций, которые эти государства воплощали и представляли. В Европе, облачавшей капиталистическую экономику и профессиональную этику в одежды национализма, евреи оказались отверженными и беззащитными – призрачным племенем всесильных чужеземцев. В одном национальном государстве их чуждость стала главным символом националистической веры и оправданием методической кампании по их уничтожению. Однако чуждость может быть и формой освобождения. Для большинства европейских евреев это означало три паломничества в трех идеологических направлениях. Фрейдизм вступил в союз с неэтническим (или мультиэтническим) либерализмом Соединенных Штатов; сионизм представлял светский еврейский национализм в Палестине; а коммунизм олицетворял постнациональный мир с центром в Москве. История евреев XX века – это история одного Ада и трех Земель Обетованных.


                Глава 3


                Евреи и Русская революция


На рубеже XX столетия большинство евреев Европы (5,2 из примерно 8,7 миллиона) жили в Российской империи, где они составляли около 4% населения. Большинство евреев Российской империи (примерно 90%) проживали в «черте оседлости», за пределами которой им селиться не разрешалось. Большинство евреев черты оседлости (все, кроме крестьян и фабричных рабочих, которых было около 4%) продолжали выполнять традиционную роль посредников между, в основном, сельским христианским населением и различными городскими рынками. Большинство еврейских посредников закупали, перевозили и перепродавали местную продукцию, предоставляли кредит под урожай и другие плоды сельского труда, арендовали поместья и обрабатывающие предприятия (сыромятни, винокурни, сахарные заводы) и управляли ими, держали кабаки и постоялые дворы; поставляли фабричные товары (в качестве торговцев в разнос, лавочников или оптовых импортеров), предоставляли профессиональные услуги (главным образом как врачи и аптекари) и занималась ремеслами (от сельских кузнецов, сапожников и портных до специализированных часовщиков и ювелиров). Пропорциональные соотношения разных занятий могли меняться, но связь евреев с сектором обслуживания (включая мелкий кустарный промысел) оставалась неразрывной.
Будучи традиционными меркурианцами, зависимыми от внешней чуждости и внутренней сплоченности, российские евреи продолжали жить в обособленных местах, говорить на идише, носить особую одежду, соблюдать сложные диетические табу, практиковать эндогамию и следовать множеству других обычаев, обеспечивавших сохранение коллективной памяти, чуждости, сплоченности, чистоты и надежды на спасение. Синагога, баня, хедер и дом способствовали организации пространства и социальных ритуалов, а многочисленные институты самоуправления помогали раввину и семье регулировать общественную жизнь, образование и благотворительность. Социальный статус и религиозная добродетель зависели от учености и богатства; ученость и богатство зависели друг от друга.
Взаимоотношения между большинством евреев черты оседлости и их по преимуществу крестьянской клиентурой следовали обычной модели меркурианско аполлонийского сосуществования. Каждая из сторон считала другую нечистой, неясной, опасной, презренной и, в конечном счете, не имеющей отношения ни к общему прошлому, ни к будущему спасению. Социальное взаимодействие ограничивалось контактами коммерческого и бюрократического характера. Неевреи почти никогда не говорили на идише, и очень немногие из евреев владели языком своих украинских, литовских, латышских, молдавских и белорусских соседей в объеме, превосходившем «минимум слов, абсолютно необходимых для ведения дел». Все (и прежде всего, сами евреи) считали, что евреи – народ некоренной, живущий во временном изгнании; что они не самодостаточны и зависят от покупателей и заказчиков и что страна – как ее ни называй – принадлежит местным аполлонийцам. История народа Израилева, каждую субботу переживаемая каждым евреем, не имела никакого отношения ни к его родному местечку, ни к городу Киеву; море его было Красным, а не Черным, а среди рек его памяти и воображения не было ни Днепра, ни Двины.
Ицику Мейеру [Шолома Алейхема] из Касриловки сказано было, что это он, его жена и дети вышли из Египта. Он чувствовал, что сам был свидетелем десяти казней египетских, сам стоял на дальнем берегу Красного моря и видел, как стены воды рушатся на преследователей и накрывают их всех до последнего человека – всех, кроме фараона, сохраненного в поучение всем Торквемадам и Романовым.
Самыми важными – и, возможно, единственными – местными аполлонийцами, которых сохранила еврейская память, были грабители и убийцы XVII и XVIII столетий, а самым памятным из них (в роли современного эквивалента библейского Амана) был Богдан Хмельницкий – тот самый Богдан Хмельницкий, которого большинство украинцев помнили как своего избавителя от католической неволи и (совсем ненадолго) еврейского шпионства. В целом, однако, роль евреев в воображении восточноевропейских крестьян была столь же незначительна, сколь и роль восточноевропейских крестьян в воображении евреев. Аполлонийцы обыкновенно вспоминают сражения с другими аполлонийцами, а не сделки с меркурианцами (меркурианцы же обыкновенно вспоминают дни, когда они были аполлонийцами). Главные злодеи казацкой мифологии – татары и поляки; евреи фигурируют в эпизодических ролях в роли польских агентов (каковыми они, в экономическом смысле, и были – особенно в качестве арендаторов и откупщиков).
Большинство еврейских и нееврейских обитателей черты оседлости имели сходные взгляды на то, что их разделяет. Подобно всем меркурианцам и аполлонийцам, они видели друг в друге универсальные, взаимодополняющие оппозиции: душа и тело, ум и сердце, внешнее и внутреннее, кочевое и оседлое. По словам Марка Зборовского и Элизабет Герцог (чье описание основано на опросах бывших жителей местечек),ребенок, росший в местечке, усваивал определенный набор противопоставлений и воспринимал одни типы поведения как характерные для евреев, а другие (противоположные им) как гойские. От евреев он ожидал уважения к уму, чувства меры, преклонения перед духовными ценностями, рациональной, целенаправленной деятельности, «прекрасной» семейной жизни. В гоях он видел противоположность всему перечисленному: преобладание телесного начала, излишеств, слепого инстинкта, половой распущенности и грубой силы. Первый перечень ассоциировался с евреями, второй – с гоями.
При взгляде с противоположной стороны перечни эти выглядели так же, но оценивались иначе. Ум, умеренность, ученость, рационализм и преданность семье (а также успехи по части предпринимательства) могли казаться лукавством, трусостью, крючкотворством, немужественностью, клановостью и жадностью, а преобладание телесного начала, излишеств, инстинкта, распущенности и силы могли истолковываться как подлинность, искренность, душевность, щедрость и воинская доблесть. Эти оппозиции основывались на реальных различиях экономических ролей и культурных ценностей, подкреплялись новыми псевдосветскими мифологиями (марксисты и разного рода националисты более или менее творчески использовали их, не подвергая существенному пересмотру) и воспроизводились повседневно, ритуально и иногда сознательно в личных контактах, молитвах, жестах и анекдотах.
нееврейские слова, обозначавшие «еврея», были более или менее уничижительными и часто уменьшительными, неизменно ассоциировались с конкретными определениями («хитрый», «пархатый») и использовались для создания новых форм (таких, как русское «жидиться»). Евреи были не менее пренебрежительны, но, как все меркурианцы, в большей степени озабочены осквернением – лингвистическим, диетическим и половым. Не одни только «гой», «шейгец» («молодой гой») и «шикса» (гойская [т.е. «нечистая») женщина) были уничижительными терминами, которые использовались метафорически для обозначения глупых или неотесанных евреев; большая часть разговорного словаря идиша, связанная с «гоями», была потаенной и иносказательной. Согласно Гиршу Абрамовичу, литовские евреи прибегали к особому коду, когда говорили о своих нееврейских соседях: «Они называли их шерец и шроце (пресмыкающиеся); слово швестер (сестра) превращалось в швестерло; фотер (отец) в фотерло; мутер (мать) в мутерло и так далее. Хасене (свадьба) превращалось в хасерло; гешторбн (покойник) – гефалн (погибший); гебойрн (рожденный) – гефламт (вспыхнувший)». Точно так же, по словам М. С. Альтмана, когда евреи его местечка говорили о том, что гой едят, пьют или спят, они прибегали к словам, которые обычно использовались по отношению к животным. Город Белая Церковь был известен как Шварце туме («Черная нечисть»); туме было распространенным словом для обозначения нееврейского дома молитвы.
Причиной этого было ритуальное табуирование (и, возможно, секретность): слова, относящиеся к гоям и их Вере, были так же нечисты и потенциально опасны, как сами гой. (Те же приемы, в том числе шифрованные кальки для географических названий, широко используются в языках «пара романи».) Бабушка М. С. Альтмана называла Христа «не иначе как "мамзер" – незаконнорожденный». А когда однажды на улицах Уллы был крестный ход и носили кресты и иконы, бабушка спешно накрыла меня платком: "чтоб твои светлые глаза не видели эту нечисть"».
Были, разумеется, и другие причины избегать христианских процессий. В Снятине, родном местечке Иоахима Шенфельда в Восточной Галиции:
Когда священник отправлялся соборовать умирающего христианина, евреи, едва заслышав звон колокольчика в руках сопровождавшего его дьякона, быстро покидали улицы и запирались по домам и лавкам, чтобы христиане, опускавшиеся перед проходящим священником на колени, не обвинили их в не приличествующем такому моменту поведении, – все преклоняют колени, а евреи остаются стоять. Этого вполне могло хватить для возбуждения антиеврейских беспорядков. То же происходило, когда, например, в праздник Тела Христова по улицам совершалось шествие с иконами и хоругвями. Ни один еврей не смел показаться на улице, потому что иначе его могли обвинить в осквернении святыни.
Традиционные евреи предохранялись от нечистоты чужаков, прибегая к помощи сверхъестественных сил и «умных еврейских голов»; их аполлонийские соседи предпочитали физическую расправу. Насилие было неотъемлемой частью еврейско–крестьянских отношений: редко смертельное, оно постоянно присутствовало как возможность и воспоминание, как существенный элемент и крестьянской мужественности, и еврейской жертвенности. В Снятине еврейские мальчики никогда не решались показываться на христианской улице – даже в сопровождении взрослых. Мальчики христиане издевались над ними, кричали обидные слова, кидались камнями и натравливали на них собак. Те же мальчишки, просто смеха ради, загоняли на еврейские улицы свиней и швыряли навоз в открытые окна еврейских домов.
В Узлянах, неподалеку от Минска, «наиболее невинным из грозивших евреям зол было развлечение мальчишек: на Пасху они разбивали крутые крашеные яички, ударяя ими по зубам попадавшихся на улице еврейских мальчишек и девчонок». Религиозные праздники, ярмарочные дни, свадьбы и проводы рекрутов в армию были законными поводами для пьянства и драк, а если поблизости оказывались евреи, то и для нападений на них и их имущество. Превосходство «широкой души» над «еврейчиком» выражалось в насилии – точно так же, как превосходство «еврейской головы» над «глупым Иваном» достигалось и доказывалось в процессе торга и конкуренции. Подобно всем меркурианцам и аполлонийцам, евреи черты оседлости и их соседи–крестьяне нуждались друг в друге, жили бок о бок друг с другом, боялись и презирали друг друга и никогда не переставали верить в собственное превосходство: евреи, побеждая крестьян в сражении умов и хвастаясь этим в своем кругу; крестьяне, избивая евреев за их еврейство и похваляясь в этом перед всем светом. Однако по большей части – пока сохранялось традиционное разделение труда и они оставались специализированными меркурианцами и аполлонийцами – евреи и их соседи жили как «два одиночества». Иван редко помышлял об Ицике Мейере – когда не напивался и не оплакивал свою загубленную жизнь. Для Ицика Мейера размышления об Иване были частью его работы, неизбежной составляющей мирской части каждой божьей недели".


                * * *

В Российской империи не было способа определить степень правовой дискриминации, потому что не существовало общего стандарта, применимого ко всем подданным. Все, за исключением самого царя, принадлежали к группам, которые подвергались тем или иным видам дискриминации. В России не было ни взаимозаменяемых граждан, ни единых для всех законов, ни неотъемлемых прав. Вместо этого существовало несколько сословий с особыми привилегиями, обязанностями и местными разновидностями, многочисленные религии (включая ислам, ламаизм и обширный набор «язычников»), регулируемые разными способами, бесчисленные территориальные единицы (от Финляндии до Туркестана) с различным административным статусом и непоследовательно определяемые народности («степные кочевники», «бродячие инородцы», «поляки») со специальными льготами и ограничениями. Все были неравными, а определенные группы – в некотором смысле и некоторых местах – были «более неравными», чем другие, но в отсутствие единой правовой меры общая классификация по принципу неравенства не представлялась возможной. На евреев налагалось больше ограничений, чем на православных членов их сословий (в основном купцов и мещан), но любая попытка сравнить их положение со статусом казанских купцов, киргизских пастухов, «беспоповских» старообрядцев или даже крестьянского большинства Российской империи осмыслена лишь применительно к определенным привилегиям и ограничениям. «Тюрьма народов» была так же велика, как царские владения.
Среди подданных императора имелось несколько групп, бывших по преимуществу или исключительно меркурианскими: от различных цыганских сообществ (представленных и в «богемной» сфере, и в традиционных кузнечных и нищенских занятиях) до узко специализированных торговых посредников (несториан/айсоров, караимов, бухарцев), российских пуритан староверов (многочисленных среди богатейших промышленников и банкиров) и таких гигантов левантийской торговли, как греки (игравшие активную роль в черноморской коммерции, особенно в экспорте зерна) и армяне (доминировавшие в экономике Кавказа и некоторых регионов Юга России).
Но, разумеется, самыми главными меркурианцами Российской империи были немцы, которые со времен Петра Великого играли ключевую роль в имперской бюрократии, экономике и профессиональной жизни (подобно грекам фанариотам и армянам в Османской империи). Опираясь на этническую и религиозную автономию, высокий уровень грамотности, сильные общинные институты, чувство культурного превосходства, международные родственные связи и множество специально культивируемых технических и лингвистических навыков, немцы были лицом (настоящим, из плоти и крови) бесконечной российской модернизации. Мало того, что пропорциональное представительство балтийских немцев империи в университетах было наивысшим в Европе (около 300 на 100 000 населения в одном только Дерптском университете в 1830 году); немцы составляли примерно 38% выпускников Царскосельского лицея и сравнимую долю выпускников Императорского училища правоведения. С конца XVIII до начала XX века на долю немцев приходилось от 18 до 33% высшего чиновничества, в особенности при императорском дворе, в офицерском корпусе, на дипломатической службе, в полиции и в провинциальной администрации (включая многие вновь присоединенные территории). Согласно Джону А. Армстронгу, в XIX веке немцы «ведали примерно половиной всех внешних сношений империи. Не менее показателен и тот факт, что даже в 1915 году (в пору антигерманизма Первой мировой войны) 16 из 53 высших чиновников Мининдела носили немецкие фамилии». Как один из них писал в 1870 году, «мы внимательно следили за успехами российской политики в Европе, ибо почти все наши посланники в самых важных странах были дипломатами, с которыми мы были на "ты"». В Санкт Петербурге в 1869 году 20% всех чиновников Департамента полиции Министерства внутренних дел числились немцами. В 1880 е годы российские немцы (1,4% населения) занимали 62% высших постов в Министерствах почт и коммерции и 46% в Военном министерстве. Многие из тех, которые сами не были членами элиты, служили российской землевладельческой элите в качестве учителей, экономов и финансистов. Роль немца управляющего среднерусским поместьем мало чем отличалась от роли еврея арендатора в черте оседлости. Не все преторианские гвардии – или «имперские мамелюки», как назвал российских немцев один славянофил, – состоят из меркурианцев, и, разумеется, не все меркурианцы состоят в мамелюках (хотя многие могли бы, поскольку главным требованием к мамелюкам является демонстративная чуждость и внутренняя сплоченность). Меркурианцами не были ни жившие у себя дома остзейские бароны, ни немецкие купцы немецкого города Риги, ни многочисленные немецкие крестьяне, импортированные во внутренние районы России. Очевидно, однако, что «немцы», знакомые большинству российских горожан, были типичными меркурианскими посредниками и поставщиками услуг: ремесленниками, предпринимателями и профессионалами. В 1869 году 21% всех немцев Санкт Петербурга был занят в металлообработке, 14% были часовщиками, ювелирами и другими квалифицированными ремесленниками; а 10–11% – булочниками, портными и сапожниками. В том же году на долю немцев (составлявших около 6,8% населения города) приходилось 37% петербургских часовщиков, 25% булочников, 24% владельцев текстильных фабрик, 23% владельцев предприятий по обработке металлов, 37,8% администраторов крупных предприятий, 30,8% инженеров, 34,3% врачей, 24,5% школьных учителей, 29% воспитателей и гувернеров. Немки составляли до 20,3% «среднего медицинского персонала» (акушерки, сестры милосердия, хозяйки и работницы аптек), 26,5% школьных учительниц, 23,8% классных дам и гувернанток и 38,7% учительниц музыки и пения. В 1905 м на долю немецких подданных русского царя приходилось 15,4% корпоративных управляющих Москвы, 16,1% – Варшавы, 21,9% – Одессы, 47,1% – Лодзи и 61,9% – Риги. В 1900 м по империи в целом российские немцы (1,4% населения) составляли до 20,1% основателей компаний и 19,3% их управляющих (самые высокие относительные показатели среди всех этнических групп). Важнейшие научные учреждения (включая Академию наук) и профессиональные ассоциации России изначально комплектовались немцами и – до середины XIX века, а иногда и позже – пользовались немецким языком в качестве основного.
Используемые как меркурианцы, они, естественно, и воспринимались как таковые. В то время как русский фольклор предпочитает вспоминать сражения со степными кочевниками («татарами»), главными чужаками высокой культуры XIX века были, безусловно, немцы: не те, что жили в Германии и производили тексты, вещи и песни, которые следовало усвоить и превзойти, а свои, внутренние чужеземцы, которые служили России и отдельно взятым русским как портные, ученые, учителя, врачи, гробовщики и губернаторы и которые играли, mutatis mutandis, роль головы при русском сердце, разума при Русской душе, сознательности при русской стихийности. Они олицетворяли расчетливость, распорядительность и Дисциплину, чистоплотность, брезгливость и трезвость, бесцеремонность, бестактность и энергичность, сентиментальность, семейственность и отсутствие мужественности (или мужественность, нелепо преувеличенную). Они были полномочными послами современности, «homines rationalistici artificiales», которых, в зависимости от обстоятельств, следовало опасаться, уважать или высмеивать. В двух плодотворнейших противопоставлениях русской высокой культуры сонный Кутузов восстанавливает истинный «мир», игнорируя военную эрудицию своих немецких советников, а спящий Обломов сохраняет ложный мир, уступая любовь всей своей жизни (и в конечном счете, саму жизнь) жизнерадостно трудолюбивому Штольцу. Кутузов с Обломовым и Штольц с немецкими генералами – одни и те же люди. Ни те ни другие (ни «русские», ни «немцы») не могут существовать без своего зеркального отражения. Современное российское государство и русская национальная мифология XIX века были построены на этом противопоставлении и неизменно обсуждались в его терминах. Насколько парадоксальным бы это ни казалось в свете того, что произошло в XX веке, немцы были, по роду их занятий и символическому значению, евреями Центральной России (а также значительной части Восточной Европы). Или, вернее, русские немцы были для России тем, чем немецкие евреи для Германии – только в гораздо большей степени. Немецкие меркурианцы сыграли такую важную роль в формировании русского культурного самовосприятия, что и их существование, и их внезапное и полное исчезновение воспринимаются как нечто само собой разумеющееся. Отсутствие меркурианцев представляется столь же естественным и постоянным, сколь искусственным и временным кажется их присутствие.


                * * *

До 1880 х годов евреи были малозаметны в Российском государстве, русской мысли и на русских улицах.
Официальная политика была в основном такой же, как и по отношению к другим «инородцам», то есть колебалась между правовой сегрегацией и различными формами «слияния». Наиболее радикальные средства достижения этих целей – карательные экспедиции и депортации (как в Туркестане и на Кавказе) или насильственное обращение в православие и языковая русификация (как в случае алеутов и поляков) – к евреям не применялись. В остальном же административный репертуар был знакомым: от отделения посредством территориальной сегрегации, экономической специализации, религиозной и судебной автономии, административного самоуправления и процентных норм до инкорпорации посредством воинского призыва, обращения в православие, казенного образования, сельскохозяйственной колонизации и усвоения «европейской одежды и обычаев». Как и в случае большинства российских кочевников, к которым применялись примерно те же меры, воинский призыв был наименее популярной имперской повинностью (хотя евреи, жалуясь на него, выдвигали отличную от других – и характерно меркурианскую – причину, утверждая, что служба в армии несовместима с их экономической ролью и традиционным образом жизни). Официальное обоснование государственной политики тоже было знакомым: выгода для казны, защита православных и защита от православных, в случае отделения – и выгода для казны, административная стройность и «цивилизационная миссия» в случае инкорпорации. Евреи были одним из подвидов российских «инородцев»: возможно, самые «хитрые», но не такие «мятежные», как чеченцы, не такие «дикие», как тунгусы, не такие «фанатичные», как сарты, и не такие вездесущие и безнадежно rationalistici a>'tificiales, как немцы. Антисемитизм был распространен широко, но, по–видимому, не так широко, как антиисламизм, антиномадизм и антигерманизм, которые были тем более влиятельны, что их мало кто замечал и никто не стеснялся.
И все же есть смысл утверждать, что евреи были, в определенном смысле, первыми среди неравных. Они были самой большой общиной из тех, что не имели в России признанной родины, самой урбанизированной из всех российских народностей (49% городского населения в 1897 м – в сравнении с 23% у немцев и армян) и самой быстро растущей из всех национальных и религиозных групп Европы (в течение XIX века их количество возросло в пять раз). Кроме того, российская индустриализация конца XIX века оказала на них воздействие более существенное и непосредственное, чем на большинство других национально–религиозных общин, поскольку под угрозой оказалось само их существование в качестве специализированной касты. Освобождение крепостных, упадок поместного хозяйства и рост роли государства в экономике сделали положение традиционных меркурианских посредников между городом и деревней экономически ненужным, юридически сомнительным и физически опасным. Государство взяло на себя сбор налогов, торговлю спиртным и значительную часть внешней торговли; помещики стали сдавать меньше земли в аренду и превратились в привилегированных конкурентов; крестьяне стали продавать больше своей продукции и также превратились в привилегированных конкурентов; промышленники христиане превратились в конкурентов еще более привилегированных – и более компетентных; железная дорога разорила бродячих торговцев и возчиков; банки обанкротили менял; и все это, вместе взятое, вынуждало многих евреев обращаться к ремесленничеству (т.е. опускаться на дно еврейской иерархии общественного престижа), а многих еврейских ремесленников – заниматься надомным промыслом или наемным трудом (в мастерских и все чаще – на фабриках). И чем больше евреев перебиралось в города, тем масштабнее становилось насилие, которому они подвергались.
Государство, игравшее основную роль в индустриализации страны и, следовательно, в упадке традиционной еврейской экономики, делало все, что могло, чтобы помешать бывшим посредникам найти новые сферы деятельности. Евреям не дозволялось занимать государственные должности (в том числе на железных дорогах) и проживать за пределами черты оседлости (а также в половине сельских местностей в пределах этой черты). Доступ к образованию ограничивался процентной нормой, а членство в профессиональных организациях регулировалось произвольно толкуемыми правилами. Официальной – и, очевидно, истинной – причиной политики ограничений было желание защитить православных купцов, учащихся и профессионалов от еврейской конкуренции, а православных крестьян – от еврейской «эксплуатации». Государство, ранее использовавшее евреев для выжимания дохода из сельского населения, пыталось защитить крестьян, от которых по прежнему зависело, от евреев, в которых больше не нуждалось. И чем больше оно защищало крестьян, тем серьезнее становился «еврейский вопрос». Правительство не устраивало еврейских погромов, но оно способствовало их разжиганию, сгоняя еврейское население в переполненные города и ремесла и настаивая на индустриализации без отмены сегрегации. Венгрия и Германия рубежа веков (а позже большинство западных соседей России) способствовали росту политического антисемитизма, сочетая этнический национализм с умеренно либеральным отношением к социальному и экономическому выдвижению евреев; Российская империя добилась того же, сочетая умеренный этнический национализм с политикой торможения еврейского выдвижения.
Наиболее очевидной реакцией евреев на этот двойной нажим была эмиграция. Между 1897 и 1915 годами из Российской империи уехало 1 288 000 евреев, большинство из них (свыше 80%) в Соединенные Штаты. Более 70% всех еврейских эмигрантов в США прибыли из России; почти половина всех эмигрантов из России были евреи (на втором месте были поляки – 27%, на третьем финны – 8,5%). У российских евреев был самый высокий в США эмиграционный показатель (доля эмигрантов среди всего населения); в пиковый период между 1900 и 1914 годами черту оседлости ежегодно покидало почти 2% всех ее еврейских обитателей. Подавляющее их большинство в Россию не возвращалось: доля «возвращенцев» у евреев была самой низкой среди всех иммигрантов в Соединенные Штаты. Они уезжали семьями и по приезде воссоединялись с семьями. Согласно официальной статистике, между 1908 и 1914 годами «прибытие 62% всех еврейских иммигрантов в Соединенные Штаты было оплачено родственниками, а 94% из них ехали к родственникам». По словам Эндрю Годли, поскольку существование неформальной сети друзей и родственников уменьшало затраты на переезд и устройство на месте, целые «вереницы мигрантов» появлялись в стране без гроша. Евреи приезжали с самыми пустыми карманами, поскольку могли рассчитывать на самый радушный прием. Плотность социальных связей восточноевропейских евреев позволяла субсидировать и переезд, и устройство. Такая цепная миграция давала возможность покидать насиженные места даже беднейшим из эмигрантов.
Не все мигранты – и даже не большинство – направлялись за границу. В пределах черты оседлости евреи перебирались из деревень в местечки, а из местечек в большие города. Между 1897 и 1910 годами еврейское городское население выросло почти на 1 миллион человек, или на 38 % (с 2 559 544 до 3 545 418). Число еврейских общин, насчитывавших более 5000 человек, увеличилось со 130 в 1897 м до 180 в 1910 м, а насчитывавших более 10000 – с 43 до 76. В 1897 году евреи составляли 52 % всего городского населения Белоруссии–Литвы (за ними следовали русские – 18,2%), а в быстро развивавшихся Херсонской и Екатеринославской губерниях от 85 до 90% всех евреев жили в городах. Между 1869 и 1910 годами официально зарегистрированное еврейское население Санкт Петербурга выросло с 6700 до 35100 человек. Реальное число было гораздо выше.
Однако самым примечательным в социальной и экономической трансформации российских евреев был не масштаб эмиграции, значительный также и в Австрии, Венгрии и Германии, и даже не «пролетаризация», имевшая место и в Нью Йорке. Самым примечательным в социальной и экономической трансформации российских евреев было то, насколько непримечательной была эта трансформация на фоне общей истории европейского еврейства. Несмотря на погромы, выселения и процентные нормы, российские евреи превращались в современных горожан (капиталистов, профессионалов, хранителей мифов и революционеров) с таким же энтузиазмом и успехом, как и их немецкие, венгерские, британские или американские соплеменники, то есть с гораздо большим энтузиазмом и успехом, чем большинство людей, их окружавших.
В течение большей части XIX века евреи доминировали в коммерческой жизни черты оседлости. Еврейские банки Варшавы, Вильны и Одессы числились среди первых коммерческих кредитных учреждений Российской империи (в 1850 е годы в Бердичеве было восемь активных банкирских домов с обширными связями). В 1851 году на долю евреев приходилось 70% всех купцов Курляндии, 75% в Ковно, 76% в Могилеве, 81% в Черниго Ве> 86% в Киеве, 87% в Минске и по 96% в Волынской, Гродненской и Подольской губерниях. Особенно сильным было их представительство в богатейшей коммерческой элите: в Минской, Черниговской и Подольской губерниях все купцы 1 й гильдии без исключения были евреями (55 59 и 7 соответственно). Многие из них занимались откупами, кредитованием и торговлей (особенно внешней, включая почти полную монополию на сухопутные перевозки через государственную границу), однако на протяжении XIX века все более значительным становился объем капиталовложений в промышленность. До Великих реформ промышленность Западной России состояла в использовании труда крепостных по добыче и переработке сырья на территории дворянских поместий. Первое время евреи участвовали в этой деятельности как банкиры, арендаторы, управляющие и розничные торговцы, однако уже в 1828–1832 годах 93,3% недворянских промышленных предприятий Волынской губернии (главным образом прядильных и сахарных заводов) принадлежало евреям. Использование свободной рабочей силы делало еврейские предприятия более гибкими в выборе местоположения, более открытыми для нововведений и, в конечном счете, гораздо более продуктивными. В сахарной промышленности еврейские предприниматели первыми ввели систему форвардных договоров, а также использование сетей складов и коммивояжеров–комиссионеров. К концу 1850 х все прядильные предприятия черты оседлости, на которых применялся труд крепостных, прекратили свое существование. В то же самое время еврейские предприниматели стабильно повышали темпы производства, получали новые кредиты (за счет международных связей), организовывали цепи надежных субподрядчиков и получали все больше выгодных правительственных подрядов.
Индустриализация конца XIX века открыла для еврейских предпринимателей новые возможности и немало выиграла от их финансовой поддержки. Среди крупнейших финансистов России были Евзель (Йоссель) Гинцбург, разбогатевший на винных откупах во время Крымской войны; Абрам Исаакович Зак, начавший карьеру как главный бухгалтер у Гинцбурга; Антон Моисеевич Варшавский, поставлявший продовольствие русской армии; и братья Поляковы, начавшие как мелкие подрядчики и откупщики в Орше Могилевской губернии. Несколько еврейских финансистов из Варшавы и Лодзи создали первые в России акционерные банки; Евзель и Гораций Гинцбурги основали Петербургский Учетный и ссудный. Киевский Частный коммерческий и Одесский Учетный банки; Яков Соломонович Поляков учредил Донской Земельный, Петербургско Азовский Коммерческий и Азовско Донской Коммерческий банки, а его брат Лазарь был главным акционером Московского Международного торгового, Южно Русского Промышленного, Орловского Коммерческого, а также Московского и Ярославо Костромского Земельных банков. Основанный отцом и сыном Соловейчиками Сибирский Торговый банк был одним из самых влиятельных и новаторских финансовых учреждений России. Другими видными российскими банкирами были Рафаловичи, Вавельберги и Фридлянды. В 1915–1916 годах, когда евреи могли жить в столице империи лишь по особому разрешению, по меньшей мере 7 из 17 членов Совета фондового отдела Фондовой биржи Санкт Петербурга и 28 из 70 управляющих акционерных банков были евреями или недавними «выкрестами». Когда в октябре 1907 года купец 1 й гильдии Григорий (Герша Зелик) Давидович Лесин приехал из Житомира в Санкт Петербург, потребовалось два специальных полицейских расследования, чтобы убедить городские власти выдать ему разрешение на основание банкирского дома. '914 году банк Лесина стал одним из важнейших в России.
Финансы были не единственной сферой еврейской 1 деловой активности. Согласно Аркадию Кагану, одному из главных специалистов по экономической истории российского еврейства (и двоюродному брату премьер министра Израиля Ицхака Рабина), вряд ли существовала хотя бы одна сфера предпринимательской деятельности, из которой удалось бы изгнать еврейских предпринимателей. Помимо обрабатывающей промышленности в черте оседлости, их можно было встретить на нефтяных месторождениях Баку, золотых приисках Сибири, рыбных промыслах Волги или Амура, судоходных линиях Днепра, в брянских лесах, на участках железнодорожного строительства всей Европейской и Азиатской России, на хлопковых плантациях Средней Азии и так далее.
Самыми ранними, надежными, прибыльными и производительными были инвестиции в железнодорожное строительство. Пользуясь примером и прямой финансовой поддержкой Ротшильдов, Перейров, Блейхредеров и Гомперцов (а также бюджетной щедростью имперского правительства, в особенности Военного министерства), некоторые из обосновавшихся в России еврейских банкиров приобрели крупные состояния, соединяя разобщенные российские рынки друг с другом и с внешним миром. Консорциумы еврейских финансистов и подрядчиков построили, среди прочих, Варшавско Венскую, Московско Смоленскую, Киевско Брестскую и Московско Брестскую железные дороги, а «железнодорожный король» Самуил Поляков учредил, проложил и в конечном счете приобрел в частное пользование целый ряд важных линий, включая Курско Харьковско Ростовскую и Козлово Воронежско Ростовскую. Согласно X. Захару, «по меньшей мере, три четверти российской железнодорожной сети обязаны своим существованием инициативе еврейских подрядчиков».
Другими важными сферами приложения еврейского капитала были золотые прииски, рыбный промысел, речное судоходство и нефтедобыча. В начале XX века Гинцбурги контролировали большую часть сибирской золотодобывающей промышленности, включая Иннокентиевские рудники в Якутии, Березовские на Урале, месторождения на Южном Алтае и в верховьях Амура и крупнейшие из всех Ленские золотые прииски (от которых они отказались в 1912 году после скандала, связанного с расстрелом бастовавших рабочих). Братья Гессен ввели новые методы страхования, которые позволили им создать единую систему грузоперевозок между Балтийским и Каспийским морями. Марголины реорганизовали транспортную систему Днепра. В нефтепромышленности Кавказа еврейские предприниматели занимали ключевые позиции в Мазутной компании и Батумской нефтяной ассоциации. Ротшильды, принимавшие участие в финансировании обоих предприятий, в конечном счете включили их в свою корпорацию «Шелл».
Многие из этих людей яростно конкурировали друг с другом, тесно сотрудничали с нееврейскими партнерами и по разному относились к иудаизму и к Российскому государству, но вряд ли можно сомневаться, что они представляли собой единое деловое сообщество, которое и они сами, и посторонние воспринимали как таковое (отчасти по методу Свана). Никакого генерального еврейского плана, разумеется, не было, однако существовала – и в Российской империи, и за ее пределами – группа людей схожего опыта и происхождения, которые могли, при определенных обстоятельствах, рассчитывать на взаимное признание и содействие. Как все меркурианцы, еврейские предприниматели были обязаны своим успехом внешней чуждости, специализированной подготовке и высокой степени внутригруппового доверия, гарантировавшей относительную надежность деловых партнеров, должников и субподрядчиков. И как все меркурианцы, они считали себя избранным племенем, состоящим из избранных кланов. Большинство еврейских коммерческих предприятий (как и армянских, старообрядческих и многих других) были предприятиями семейными: чем больше фирма, тем больше семья. Поляковы состояли в родстве друг с другом, Варшавскими и Гиршами. Гинцбурги состояли в родстве с Гиршами, Варбургами, Ротшильдами, Фульдами, будапештскими Герцфельдами, одесскими Ашкенази и киевским сахарным королем Лазарем Израилевичем Бродским («самим Бродским», как называл его Тевье молочник Шолом Алейхема).
Даже Тевье, на правах соплеменника, мог разделить славу и богатство Бродского – как мог рассчитывать на щедрость своих состоятельных клиентов в Егупце (Киеве) и на советы своего получившего русское образование друга писателя (рассказчика). По словам Кагана, российская индустриализация увеличила имевшиеся у еврейских предпринимателей возможности выбора. Мало кто строил железные дороги, зато многие создали субподрядные предприятия, снабжавшие железнодорожную промышленность. Мало кто занимался производством нефти, зато многие имели возможность подвизаться в переработке, транспортировке и сбыте нефти. И если производство основных химикатов требовало больших вложений капитала, то мелкие операции и узкоспециализированные предприятия с использованием этих химикатов оставались открытыми для еврейских предпринимателей. Таким образом, индустриализация России открыла для еврейского предпринимательства широкую сферу деятельности.
Для большинства евреев, в особенности ремесленников, исчезновение еврейской экономической ниши в Восточной Европе означало эмиграцию и пролетаризацию для относительно небольшой группы – куда большей, чем у других этно религиозных общин, – оно открывало новые социальные и экономические возможности. В Одессе в 1887 году евреям принадлежало 35% фабрик, производивших 57% всей фабричной продукции; в 1900 году половина всех членов купеческих гильдий города были евреями; а в 1910 году на еврейские фирмы приходилось 90% всего зернового экспорта (по сравнению с 70% в 1880 е годы). Большинством одесских банков и большей частью экспорта российского леса руководили евреи. В канун Первой мировой войны еврейские предприниматели владели примерно третью украинских сахарных заводов (которые производили 52% всего рафинированного сахара) и составляли 42,7% членов правлений компаний и 36,5% председателей правлений. В сахарной промышленности Украины 28% химиков, 26% управляющих плантациями сахарной свеклы и 23,5% счетоводов были евреями. В Киеве евреями были 36,8% управляющих компаний (второе место занимали русские – 28,8%). А в Санкт Петербурге 1881 года (вне черты оседлости) евреи составляли около 2% населения и 43% всех маклеров, 41% всех держателей ломбардов, 16% всех владельцев публичных домов и 12% всех работников торговых фирм. Между 1869 и 1890 годом доля владельцев фирм среди евреев Санкт Петербурга выросла с 17 до 37%.
«Еврейская экономика» отличалась высокими темпами нововведений, стандартизации, специализации и дифференциации продукции. Еврейские предприятия использовали большую часть отходов производства, производили более широкий ассортимент товаров и осваивали более обширные рынки по более низкой цене. Опиравшиеся на предшествующий опыт и специальную подготовку, использовавшие «этнические» связи и дешевый семейный труд, привыкшие довольствоваться невысокой прибылью и подбиваемые правовыми ограничениями, они были – как и повсюду – лучше приспособлены для выполнения «еврейских» ролей, чем их новоиспеченные конкуренты. В чисто экономическом смысле их наиболее эффективной стратегией была «вертикальная интеграция», посредством которой еврейские фирмы определенной отрасли «кормились» друг от друга, охватывая весь спектр от производителя до потребителя. Еврейские мастера производили товары для еврейских промышленников, которые продавали их еврейским закупщикам, которые обслуживали еврейских оптовиков, которые поставляли еврейским розничным торговцам, которые использовали еврейских коммивояжеров (практика, введенная в сахарной промышленности «самим Бродским»). В некоторых случаях, включая такие еврейские специальности, как сбыт сахара, леса, зерна и рыбы, полный цикл не включал в себя первичное производство и часто завершался экспортом, но принцип оставался тем же.
Вертикальная интеграция – чрезвычайно распространенная меркурианская практика, используемая многими племенами во многих странах. В царской России, где государственная индустриализация воевала с нереформированной крестьянской экономикой, опытные меркурианцы сильно выиграли от наступления капитализма. Официальная точка зрения была, несомненно, верной, хотя и официальной: в мире всеобщей подвижности, грамотности и маргинальности большинство русских крестьян и их потомков (воплощавших «православие» и «народность» правительственной доктрины и «народ» интеллигентского национализма) были в невыгодном положении по сравнению с кочевыми посредниками, и в особенности с евреями – самыми многочисленными, сплоченными и урбанизированными из российских меркурианцев. Перед Первой мировой войной еврейские подданные царя были близки к тому, чтобы заменить немцев в качестве образцовых представителей современности (т.е. повторить процесс, который уже произошел во многих регионах Центральной Европы). Если бы не бесконечные официальные ограничения (и не яростная конкуренция со стороны староверов), Россия начала XX века, вероятно, походила бы Венгрию, деловая элита которой была почти исключительно еврейской.
То же самое справедливо и в отношении другого столпа современного государства – представителей свободных профессий. Между 1853 и 1886 годами общее число гимназистов в Российской империи выросло в шесть раз. За тот же период число гимназистов евреев увеличилось почти в 50 раз (со 159, или 1,3% от общего числа, до 7562, или 10,9%). К концу 1870 х еврейские дети составляли 19% всех гимназистов черты оседлости, а в одесском учебном округе – около одной трети. Как написал в начале 1870 х одесский автор Перец Смоленский, «все школы заполнены учениками евреями, и если быть честным, евреи почти всегда лучшие в классе». Когда в 1879 году в Николаеве открылась первая классическая гимназия, в нее поступило 105 евреев и 38 христиан. А когда в 1905 году рассказчик бабелевской «Истории моей голубятни» сдал в этой гимназии приемный экзамен, его учитель Торы «мосье Либерман» ...произнес на древнееврейском языке тост в мою честь. Старик поздравил родителей в этом тосте и сказал, что я победил на экзамене всех врагов моих, я победил русских мальчиков с толстыми щеками и сыновей грубых наших богачей. Так в древние времена Давид, царь иудейский, победил Голиафа, и подобно тому, как я восторжествовал над Голиафом, так народ наш силой своего ума победит врагов, окруживших нас и ждущих нашей крови. Мосье Либерман заплакал, сказав это, плача, выпил еще вина и закричал «Виват!».
Чем ближе к вершине российской системы образования, тем выше доля евреев и очевиднее их триумф над имперским Голиафом и русскими мальчиками с толстыми щеками. Доля учеников евреев в гимназиях была большей, чем в реальных училищах, а их доля в университетах – большей, чем в гимназиях (отчасти потому, что многие еврейские дети получали начальное образование в хедерах, ешиботах или на дому – с помощью мосье Либермана). Между 1840 и 1886 годами число студентов университетов увеличилось вшестеро (с 2594 до 12 793). Число евреев среди них возросло более чем в сто раз: с 15 (5% от общего числа) до 1856 (14,5%). В Одесском университете каждый третий студент в 1886 году был евреем. Еврейки составляли 16% слушательниц Киевских высших курсов и московских Лубянских курсов, 17% – Бестужевских курсов и 34% Женских медицинских курсов Санкт Петербурга.
Как и в других странах, самыми популярными среди евреев предметами были юриспруденция и медицина. В 1886 году более 40% студентов юридических и медицинских факультетов Харьковского и Одесского университетов были евреями. В целом по империи на долю евреев приходилось в 1889 году 14% всех присяжных поверенных и 43% помощников присяжных поверенных (следующее поколение профессионалов). Согласно Бенджамину Натансу, «за предшествующие пять лет 22% принятых в присяжные поверенные и поразительные 89% принятых в помощники присяжных поверенных составляли евреи». 49% всех присяжных поверенных Одессы (1886) и 68% всех помощников присяжных поверенных Одесского судебного округа (1890) были евреями. В столице империи доля евреев адвокатов составляла по различным оценкам от 22% до 42%, а доля их помощников от 43% до 55% На самом верху, 6 из 12 видных юристов, отобранных в 1880 х для проведения в Санкт Петербурге семинаров для помощников присяжных поверенных, были евреями. Процентные нормы, введенные в 1880 х годах, замедлили продвижение евреев в ряде профессий, но полностью становить его не смогли – отчасти потому, что все больше число евреев отправлялось учиться в университеты Германии и Швейцарии, а также потому, что многие из них практиковали нелегально. Между 1881 и 1913 годами доля еврейских врачей и дантистов в Санкт Петербурге возросла с 11% и 9%, соответственно, до 17% и 52%.
Не менее впечатляющим и в европейском контексте знакомым было вхождение евреев в мир русской высокой культуры. Коммерциализация рынка развлечений и создание национальных культурных институтов преобразили традиционную меркурианскую специальность в элитную профессию и мощный инструмент современного мифотворчества. Братья Рубинштейны основали Русское музыкальное общество и обе столичных консерватории, сестры Гнесины создали первую в России детскую музыкальную школу, а одесский скрипач П. С. Столярский, или «Загурский», как назвал его Бабель, «поставлял вундеркиндов на концертные эстрады мира. Из Одессы вышли Миша Эльман, Цимбалист, Габрилович, у нас начинал Яша Хейфец». А также – уже после отъезда Бабеля из города – Давид Ойстрах, Елизавета Гилельс, Борис Гольдштейн и Михаил Фихтенгольц. «Загурский содержал фабрику вундеркиндов, фабрику еврейских карликов в кружевных воротничках и лаковых туфельках. Он выискивал их в молдаванских трущобах, в зловонных дворах Старого базара. Загурский давал первое направление, потом дети отправлялись к профессору Ауэру в Петербург. " В душах этих заморышей с синими раздутыми головами жила могучая гармония. Они стали прославленными виртуозами».
Еще более замечательным был успех выходцев из черты оседлости в мире изобразительных искусств (в основном, чуждом еврейской традиции). По мере того как еврейские банкиры становились заметными покровителями искусств, еврейские лица становились заметными на картинах русских портретистов (в том числе самого видного из них, Валентина Серова, который и сам был сыном еврейской женщины). Но еще более заметными во всех отношениях стали еврейские художники, или, вернее русские художники еврейского происхождения. Леонид Пастернак из Одессы был, наряду с Серовым, одним из наиболее почитаемых русских портретистов; Леон Бакст (Лев Розенберг) из Гродно был известен как лучший российский художник сцены; Марк Антокольский из Вильны был провозглашен величайшим русским скульптором XIX столетия; а Исаак Левитан из литовского Кибартая стал – и навсегда остался – самым популярным из всех русских пейзажистов. Дореволюционные школы искусств Киева и Витебска произвели не меньше прославленных художников, чем Одесса – музыкантов (Марк Шагал, Иосиф Чайков, Илья Чашник, Эль Лисицкий, Абрам Маневич, Соломон Никритин, Исаак Рабинович, Иссахар Рыбак, Ниссон Шифрин, Александр Тышлер, Соломон Юдовин). Между тем сама Одесса дала миру не меньше художников (в том числе – помимо Леонида Пастернака – Бориса Анисфельда, Осипа Браза, Исаака Бродского и Савелия Сорина), чем музыкантов (или поэтов). И это не считая Натана Альтмана из Винницы, Хаима Сутина из Минска или Давида Штеренберга из Житомира. Всем этим художникам и музыкантам приходилось иметь дело с антиеврейскими законами и настроениями, и некоторые из них покинули Россию навсегда. Однако большинство, видимо, согласилось бы с критиком Абрамом Эфросом, сказавшим о Штеренберге, что лучшее, что он мог сделать, это «родиться в Житомире, учиться в Париже и стать художником в Москве». Русский fin de siecle – и артистический, и литературный – так же трудно вообразить без беженцев из «гетто», как и немецкий, польский, венгерский.
Но прежде, чем стать русским художником, надлежало стать русским. Как и повсюду в Европе, успех евреев в предпринимательстве, профессиональной деятельности [1 искусствах (нередко в этом порядке в пределах одной семьи) сопровождался овладением национальной высокой культурой и страстным обращением в пушкинскую веру. В Санкт Петербурге доля евреев, говоривших на русском как на родном языке увеличилась с 2% в 1869 м до 29% в 1890 м, 37% в 1900 м и 42% в 1910 м (за то же время доля говорящих по эстонски эстонцев выросла с 75% до 86%, а говорящих по польски поляков с 78% до 94%). Молодые евреи учились русскому языку дома, в школах, у частных учителей, в молодежных кружках и иногда у русских нянюшек, которые в позднейших воспоминаниях превращались в копии Арины Родионовны. Отец Льва Дейча, к примеру, был военным подрядчиком, который сделал состояние во время Крымской войны, исполнял еврейские обряды «по деловым соображениям», самостоятельно выучил русский язык, на котором говорил «без акцента», и «по внешности – большой окладистой бороде, костюму и пр. – походил на вполне культурного человека, скорее на великорусского или даже европейского коммерсанта». У сына его, известного в будущем революционера, была польская гувернантка, «репетитор по общим предметам», а в ранние годы и русская няня «с симпатичными чертами лица», которую дети «очень любили как за добрый приветливый нрав ее, так особенно и за рассказываемые ею нам чудные сказки». Закончив в Киеве Русскую гимназию, он стал народником и пришел к заключению, что, «как только евреи начнут говорить по русски, они, подобно нам, станут "людьми вообще", "космополитами"». Многие стали.
Тем временем, ученики раввинских семинарий Вильны и Житомира (ставших после 1873 года учительскими институтами) обращались в религию русской культуры без отрыва от изучения еврейской традиции. Иошуа Стейнберг, именитый знаток древнееврейского языка, преподававший в Вильне скептически настроенной аудитории, выучил русский, согласно Гиршу Абрамовичу, «по синодальному переводу Библии, и всю жизнь использовал в своей речи архаический синтаксис и особые библейские выражения». Он говорил по–русски со «следами еврейского акцента», но, судя по всему, все время: и дома, и на уроках, которые в основном заключались в переводе текстов Исайи и Иеремии на русский и обратно на древнееврейский. Целью преподавания было изучение иврита; главным результатом было приобщение к русскому языку многочисленных выпускников хедеров, большинство которых официально в семинарию не поступало (а большинство поступавших не становилось раввинами). По словам Абрамовича, «многие из этих бедствующих юных самоучек учили русский с помощью его древнееврейско русского и русско древнееврейского словарей и по его же написанной по русски грамматике древнееврейского языка, из которой они нередко заучивали наизусть целые страницы».
Юные евреи не просто учили русский язык так же, как учили древнееврейский: они учили русский, чтобы никогда больше не учить древнееврейский (а также идиш). Подобно немецкому, польскому, венгерскому и другим языкам канонизованных высоких культур, русский стал ивритом светского мира. Как писал теоретик Бунда Абрам Мутникович, «Россия, чудесная страна... Россия, давшая человечеству гениального Пушкина. Земля Толстого...». Жаботинский не одобрял смешение «русской культуры» с «русским миром» (с его «обыденщиной и обывательщиной»), но для Жаботинского, в отличие от Мутниковича, русский язык был родным, а предлагаемое им самим смешение (еврейской библейской культуры с еврейским миром) отличалось от русского варианта лишь тем, что не было готово к употреблению и лучше сочеталось с носом Свана (или «еврейским горбом», как он его называл). Описывая главный эпизод из своего детства в Вильне 1870 х годов, будущий нью йоркский журналист Абрахам Кахан говорил от имени большинства местечковой молодежи: «Мой интерес к древнееврейскому испарился. Самым жгучим моими желанием стало выучить русский язык и таким образом стать образованным человеком». В то же самое время ученик Белостоцкого реального училища и будущий «Доктор Эсперанто» писал русскую трагедию в пяти актах.
Русский был языком подлинного знания и «стремления к свободе» (как выразился народоволец и сибирский этнограф Владимир Иохельсон). То был язык, а не «слова, составленные из незнакомых шумов» – язык, в котором было «что то коренное и уверенное». Мать Осипа Мандельштама была спасена Пушкиным: она «любила говорить и радовалась корню и звуку прибедненной интеллигентским обиходом великорусской речи. Не первая ли в роду дорвалась она до чистых и ясных русских звуков?» Отец же его так и не выбрался из «талмудических Дебрей». У него «совсем не было языка, это было косноязычие и безъязычие... Совершенно отвлеченный, придуманный язык, витиеватая и закрученная речь самоучки, где обычные слова переплетаются со старинными философскими терминами Гердера, Лейбница и Спинозы, причудливый синтаксис талмудиста, искусственная, не Всегда договоренная фраза – это было все что угодно, но Не язык – по русски или по немецки». Научиться правильно говорить по русски (или – для предыдущего поколения – по немецки) означало научиться говорить. Абрахам Кахан, которому было примерно столько же лет, сколько отцу Мандельштама, вспоминал восторг обретения речи: «Я чувствовал, что русский язык становится моим, что я свободно говорю на нем. И мне это страшно нравилось».
Превратиться в современного националиста – и, таким образом, в гражданина мира – можно было только через чтение. Речь была ключом к чтению, чтение – ключом ко всему остальному. Когда Ф.А. Морейнис Муратова, будущая террористка, выросшая в очень богатой традиционной семье, прочитала свою первую русскую книгу, она «испытала то чувство, которое должен был бы пережить человек, живший в подземелье и вдруг увидевший сноп яркого света». Все ранние советские мемуары (Морейнис Муратова написала свои в 1926 году) движутся от тьмы к свету, и многие из них описывают прозрение посредством чтения. Еврейские воспоминания (советские и несоветские, русские и нерусские) замечательны особым вниманием к языку, к овладению новыми словами, к интерпретации текста как проявлению «стремления к свободе». Еврейская традиция эмансипации через чтение распространилась на эмансипацию от еврейской традиции.
В рассказе Бабеля «Детство. У бабушки» маленький рассказчик делает уроки.
Бабушка не прерывала меня, боже сохрани. От напряжения, от благоговения к моей работе у нее сделалось тупое лицо. Глаза ее, круглые, желтые, прозрачные, не отрывались от меня. Я перелистывал страницу – они медленно передвигались вслед за моей рукой. Другому от неотступно наблюдающего, неотрывного взгляда было бы очень тяжело, но я привык.
Потом бабушка меня выслушивала. По русски, надо сказать, она говорила скверно, слова коверкала на свой, особенный, лад, смешивая русские с польскими и еврейскими. Грамотна по русски, конечно, не была и книгу держала вниз головой. Но это не мешало мне рассказать ей урок с начала до конца. Бабушка слушала, ничего не понимала, но музыка слов для нее была сладка, она благоговела перед наукой, верила мне, верила в меня и хотела, чтобы из меня вышел «богатырь» – так называла она богатого человека».
Мальчик читает «Первую любовь» Тургенева. А поскольку «Первая любовь» Тургенева была первой любовью мальчика, «Первая любовь» Бабеля стала версией «Первой любви» Тургенева. Женщину, которую он любил, звали Галина Аполлоновна, и жила она с мужем офицером, только что возвратившимся с Русско японской войны.
Она не сводила с него глаз, потому что не видела мужа полтора года, но я ужасался ее взгляда, отворачивался и трепетал. Я видел в них удивительную постыдную жизнь всех людей на земле, я хотел заснуть необыкновенным сном, чтобы мне забыть об этой жизни, превосходящей мечты. Галина Аполлоновна ходила, бывало, по комнате с распущенной косой, в красных башмаках и китайском халате. Под кружевами ее рубашки, вырезанной низко, видно было углубление и начало белых, вздутых, отдавленных книзу грудей, а на халате розовыми шелками вышиты были драконы, птицы, дуплистые деревья.
Однако прежде, чем войти в «удивительную постыдную жизнь всех людей на земле», он должен был преодолеть свое безъязычие: неудержимую икоту, которая появилась в тот день, когда его деда убили, отца унизили, а голубей разбили у него на виске, – в тот день, когда он почувствовал такую «горькую, горячую, безнадежную» любовь к Галине Аполлоновне.
Эта первая победа – над «косноязычием и безъязычием», «Первой любовью» Тургенева и «русскими мальчиками с толстыми щеками» – чаще всего приходила во время гимназического экзамена. В ходе своего рода экстатической русской бар мицвы еврейские отроки отмечали свою инициацию в удивительную постыдную жизнь всех людей на земле, декламируя избранные места из священных текстов. Бабелевского рассказчика экзаменовали учителя Караваев и Пятницкий. Они спросили его о Петре Великом.
О Петре Великом я знал наизусть из книжки Пуцыковича и стихов Пушкина. Я навзрыд сказал эти стихи, человечьи лица покатились вдруг в мои глаза и перемешались там, как карты из новой колоды. Они тасовались на дне моих глаз, и в эти мгновенья, дрожа, выпрямляясь, торопясь, я кричал пушкинские строфы изо всех сил. Я кричал их долго, никто не прерывал безумного моего бормотанья. Сквозь багровую слепоту, сквозь свободу, овладевшую мною, я видел только старое, склоненное лицо Пятницкого с посеребренной бородой. Он не прерывал меня и только сказал Караваеву, радовавшемуся за меня и за Пушкина.
– Какая нация, – прошептал старик, – жидки ваши,в них дьявол сидит.
По случайному, надо полагать, совпадению, Самуилу Маршаку достался тот же вопрос. И ответил он теми же строками.
Я набрал полную грудь воздуха и начал не слишком громко, приберегая дыхание для самого разгара боя. Мне казалось, будто я в первый раз слышу свой собственный голос.

Горит восток зарею новой.
Уж на равнине, по холмам
Грохочут пушки. Дым багровый
Кругами всходит к небесам
Навстречу утренним лучам.

Стихи эти я не раз читал и перечитывал дома – и по книге, и наизусть, – хотя никто никогда не задавал их мне на урок. Но здесь, в этом большом зале, они зазвучали как то особенно четко и празднично.
Я смотрел на людей, сидевших за столом, и мне казалось, что они так же, как и я, видят перед собой поле битвы, застланное дымом, беглый огонь выстрелов, Петра на боевом коне.

Идет. Ему коня подводят.
Ретив и смирен верный конь.
Почуя роковой огонь,
Дрожит. Глазами косо водит
И мчится в прахе боевом,
Гордясь могучим седоком...

Никто не прерывал, никто не останавливал меня. Торжествуя, прочел я победные строчки:

И за учителей своих
Заздравный кубок поднимает...

Тут я остановился. С могучей помощью Пушкина я победил своих равнодушных экзаменаторов.
Допущенные к жизни всех людей на земле, они открыли весь мир. А мир, как провозглашал халат Галины Аполлоновны, состоял из драконов, птиц, дуплистых деревьев и бесчисленного множества других вещей, которые аполлонийцы именуют «природой». «Чего тебе не хватает?» – спросил медноплечий, бронзовоногий Ефим Никитич Смолич робкого мальчика, который писал трагедии играл на скрипке, но не умел плавать.
– Молодость не беда, с годами пройдет... Тебе не хватает чувства природы.
Он показал мне палкой на дерево с красноватым стволом и низкой кроной.
– Это что за дерево? Я не знал.
– Что растет на этом кусте?
Я и этого не знал. Мы шли с ним сквериком Александровского проспекта. Старик тыкал палкой во все деревья, он схватывал меня за плечо, когда пролетала птица, и заставлял слушать отдельные голоса. – Какая это птица поет?
Я ничего не мог ответить. Названия деревьев и птиц, деление их на роды, куда летят птицы, с какой стороны восходит солнце, когда бывает сильнее роса – все это было мне неизвестно.
Бабель был городским мальчиком. Автобиографический рассказчик Абрахама Кахана, родившийся в маленьком литовском местечке, не знал названий ромашек и одуванчиков.
Я знал три цветка, но не по названиям. Был один круглый, желтый, похожий на щетку, обращавшийся в шарик пуха, который можно было сдуть. Стебель его был горький на вкус. У другого были белые лепестки вокруг желтой пуговичной сердцевинки. А еще один походил на темно красный набалдашник. Когда я подрос, я узнал их русские названия, а в Америке и английские. Но в те годы мы понятия не имели, как они называются на идише. Мы всех их называли «цацки».
Тут Загурский ничем помочь не мог. Тут требовался Ефим Никитич Смолич, который обладал «чувством природы» и не мог смотреть, как плещущихся в воде мальчишек утягивает на морское дно «водобоязнь всех предков – испанских раввинов и франкфуртских менял».
В атлетической груди этого человека жила жалость к еврейским мальчикам. Он верховодил толпами рахитичных заморышей. Никитич собирал их в клоповниках на Молдаванке, вел их к морю, зарывал в песок, делал с ними гимнастику, нырял с ними, обучал песням и, прожариваясь в прямых лучах солнца, рассказывал истории о рыбаках и животных. Взрослым Никитич объяснял, что он натурфилософ. Еврейские дети от историй Никитича помирали со смеху, они визжали и ластились, как щенята... Я полюбил этого человека так, как только может полюбить атлета мальчик, хворающий истерией и головными болями.
У многих евреев, вступавших в русскую жизнь, были учителя по аполлонийским предметам, проводники в нейтральные сферы, открыватели «искры божьей». У Бабеля рассказчика был Ефим Никитич Смолич, у Бабеля писателя--Максим Горький (которому посвящена «История моей голубятни»). У Абрахама Кахана был Владимир Соколов, «образец того, какими будут люди, когда в мире воцарится социализм», человек, который ввел его «как полноправного члена» в общество «офицеров, студентов, людей постарше и даже нескольких дам, в большинстве своем неевреек». У Морейнис Муратовой был жилец ее родителей, морской офицер, который снабжал ее русскими книгами, а однажды сводил в театр на пьесу Островского (которая произвела на нее такое впечатление, что «на несколько месяцев наполнила жизнь»). А у поэта Арона Кушнирова была, как у многих других, Первая мировая война.

Было нелегко, теперь легко мне.
Тридцать лет прошло, а всю премудрость помню,
И тебя, мой грубоватый ребе,
Никанор Иваныч, мой фельдфебель!

У Левитана был Чехов, у Бакста – Дягилев, у Леонида Пастернака – Толстой, а у Антокольского, Маршака и многих других – Владимир Стасов. Русская высокая культура открывала «могучую гармонию» в душах еврейских «заморышей» в то же самое время, что сами еврейские заморыши открывали для себя высокую русскую культуру – как свою первую любовь. Для Леонида Пастернака Толстой воплощал «принцип любви к ближнему»; для скульптора Наума Аронсона заказ на бюст Толстого был равнозначен причислению к избранным. «У меня имелись большие надежды и честолюбивые замыслы, но никогда не домогался я ваять богов – одним из которых и был для меня Толстой. Даже приблизиться к нему казалось святотатством».
Аронсон изваял таки Толстого, обеспечив тем самым собственное место в вечности. Осип Браз написал портрет, ставший каноническим ликом Чехова. Маршак был для своих гимназических преподавателей тем же, чем Петр Великий был для кичливых шведских «учителей». А Исаак Левитан был провозглашен верховным жрецом русского пейзажа – и, в конце концов, сам стал признанным национальным божеством.
Толстой был готов к своей роли. Когда Стасов рассказал ему о юном Маршаке («как будто бы обещающем что то хорошее, чистое, светлое и творческое впереди»), Толстой поначалу засомневался: «Ах, эти мне Wunderkinder!» Как писал Маршаку Стасов, я и сам то же самое думаю, – и я тоже не раз обманывался. Но на этот раз немножко защищал и выгораживал своего новоприбылого, свою новую радость и утешение! Я рассказывал, что, на мои глаза, тут есть какое то в самом деле золотое зернышко. И мой ЛЕВ как будто склонял свою могучую гриву и свои царские глаза немножко в мою сторону. Тогда я ему сказал: «Тогда вот что сделайте мне, ради всего святого, великого и дорогого: вот, поглядите на этот маленький портретик, что я только на днях получил, и пускай Ваш взор, остановись на этом молодом, полном жизни личике, послужит ему словно благословением издалека!» И он сделал, как я просил, и долго долго смотрел на молодое, начинающее жить лицо ребенка юноши».
Не всякий может быть миропомазан богом, но недостатка в крестных отцах и исповедниках у юных евреев, обращавшихся в новую веру, не было (веру, которую большинству из них – в том числе и Абрахаму Кахану в Нью Йорке – предстояло исповедовать до конца жизни). Жизнь Бабеля – и всех остальных – началась на Пушкинской улице.
Сжимая часы, я остался один и вдруг, с такой ясностью, какой никогда не испытывал до тех пор, увидел уходившие ввысь колонны Думы, освещенную листву на бульваре, бронзовую голову Пушкина с неярким отблеском луны над ней, увидел в первый раз окружавшее меня таким, каким оно было на самом деле, – затихшим и невыразимо прекрасным.
Мать Раисы Орловой, Сусанна Авербух, умерла в 1975 году в возрасте 85 лет. Лежа на смертном одре, она попросила дочь почитать ей Пушкина. «Читаю Пушкина. Она подхватывает строки, строфы. Эти стихи она знает с Детства, от своего отца... Может быть, и в свадебном путешествии она читала папе Пушкина?».
Обратиться в пушкинскую веру значило покинуть родительский дом. Если русский мир олицетворял речь, знание, свободу и свет, то еврейский символизировал молчание, невежество, рабство и тьму. В 1870 х и 1880 х годах бунт молодых евреев против родителей докатился до России – в конечном счете, в виде марксизма, но в первую очередь по сценарию семейного романа Фрейда. Евреи, разделявшие благоговение Мандельштама перед «чистыми и ясными русскими звуками», разделяли и его ужас перед «хаосом иудейским» домов своих бабушек.
Она спрашивала: «Покушали, покушали?» – единственное русское слово, которое она знала. Но не понравились мне пряные стариковские лакомства, их горький миндальный вкус. Родители ушли в город. Опечаленный дед и грустная суетливая бабушка попробуют заговорить – и нахохлятся, как старые обиженные птицы. Я порывался им объяснить, что хочу к маме, – они не понимали. Тогда я пальцем на столе изобразил наглядно желанье уйти, перебирая на манер походки средним и указательным.
Вдруг дедушка вытащил из ящика комода черно желтый шелковый платок, накинул мне его на плечи и заставил повторять за собой слова, составленные из незнакомых шумов, но, недовольный моим лепетом, рассердился, закачал неодобрительно головой. Мне стало душно и страшно. Не помню, как на выручку подоспела мать.
Современность подразумевает универсальное меркурианство под националистическим флагом возвращения к местному аполлонизму. Евреи шагали под тем же (т.е. чужим) знаменем; для них триумфальный возврат к русской общности означал окончательный побег из еврейского дома. Евреи превращались в аполлонийцев, не переставая одерживать верх над русскими мальчиками с толстыми щеками на рынке универсального меркурианства. Их образ покинутого дома (становились ли они социалистами, националистами или учеными специалистами) был сокращенной версией традиционных аполлонийских представлений о еврейской жизни как о чем то невнятном, обособленном, зловонном, бесцветном, бессмысленно усложненном, безжизненно рациональном и безжалостно стяжательском. Одесская бабушка Бабеля жила далеко от рижской бабушки Мандельштама, но декорации мало чем отличались друг от друга: «Темнеющая комната, желтые глаза бабушки, ее фигурка, закутанная в шаль, скрюченная и молчащая в углу, жаркий воздух, закрытая дверь». И все та же мечта покорить мир, оставаясь взаперти:
– Учись, – вдруг говорит она с силой, – учись, ты добьешься всего – богатства и славы. Ты должен знать все. Все будут падать и унижаться перед тобой. Тебе должны завидовать все. Не верь людям. Не имей друзей. Не отдавай им денег. Не отдавай им сердца.
Важно не то, говорила ли бабушка Бабеля нечто подобное; важно то, какими Бабель и Мандельштам помнили своих бабушек. Лев Дейч находил, что евреи «дают достаточно поводов к недружелюбному к ним отношению», причиной которого служит «их предпочтение к непроизводительным, легким и более прибыльным занятиям». Владимир Иохельсон, в бытность его слушателем раввинской семинарии, считал идиш искусственным, древнееврейский – мертвым, еврейские традиции – никчемными, а евреев как народ   «паразитным классом». И. Дж. Зингер в «Братьях Ашкенази» изображает еврейскую религию и еврейское предпринимательство как равно «лживые», построенные на «ловушках, провокационных вопросах, противоречиях» и пекущиеся о «долговых расписках, компенсациях, скверне и чистоте». А Лев Троцкий никогда не был более ортодоксальным марксистом, чем когда сказал о своем отце, Давиде Бронштейне: «Инстинкты приобретательства, мелкобуржуазный жизненный Уклад и кругозор – от них я отчалил резким толчком и отчалил на всю жизнь». В жизни всех людей на земле не
было места еврейским родителям. «Пробуждение» Бабеля кончается так же, как восстание Троцкого: «Бобка крепко держала меня за руку, чтобы я не убежал. Она была права. Я думал о побеге».
Большинство подобных побегов были успешными потому что единственным оружием «тюремщиков» были монологи, «составленные из незнакомых шумов». Их язык был либо искусственным, либо мертвым, а их дети не хотели говорить на нем, даже если умели. Когда Абрахам Кахан укладывал вещи перед своей «исторической поездкой в Петербург», к нему пришел отец, с которым он не разговаривал. «Я хотел помириться с отцом. Но почему то не мог. Тетя и мама подталкивали меня к нему; дядя умолял. Все было без толку, я не мог сдвинуться с места». Отец Морейнис Муратовой, одесский экспортер зерна, был более образованным, чем отец Кахана, но столь же бессильным.
Оставлять слепого отца, незадолго до того потерявшего нашу мать, было бесконечно тяжело, тем более что я очень любила и уважала его. Я знала, что мой уход будет для него тяжелее, чем моя смерть, так как он сочтет это позором для семьи. Но я считала, что обязана уйти из дома и зажить своим трудом.
Каждый еврейский родитель был королем Лиром. Самая известная из нью йоркских пьес Якова Гордина называлась «Еврейская королева Лир» (1898) и основывалась на его же «Еврейском короле Лире» (1892). Наиболее успешной постановкой московского Государственного еврейского театра Михоэлса был шекспировский «Король Лир» (1935). И, разумеется, центральный текст литературы на идише, «Тевье молочник» Шолом Алейхема, является версией «Короля Лира» (и образцом для бесчисленных еврейских семейных хроник).
Следуя за Бардом, еврейские родители становились жертвами своей слепоты. Согласно Кахану, все еврейские семьи были несчастливы двумя способами: «В одних семьях дети называли родителей "тятя" и "мама", в других – "папаша" и "мамаша", и именно эти последние отправляли своих мальчиков получать новое, дерзновенное, гойское образование». Как писал Г. А. Ландау, много ли было таких еврейских буржуазных или мещанских семей, где бы родители мещане и буржуи не смотрели сочувственно, подчас с гордостью, и в крайнем случае безразлично на то, как их дети штамповались ходячим штампом одной из ходячих революционно социалистических идеологий?.. В сущности, и они были выходцами из грандиозной революции, культурно бытовой, приведшей их на протяжении одного двух поколений из литовского правоверного, из польского хасидского местечка – в петербургский банк или окружной суд, в харьковскую мастерскую или зубоврачебный кабинет, на биржу или на завод.
Далеко ехать не нужно было. Набожный и нищий отец Кахана «папашей» не был, и перебрался он всего за пятнадцать километров из Подберез в Вильну, и тем не менее в 1871 году он принял «поразительное решение» послать сына в государственную раввинскую школу, прекрасно зная, что «все преподавание ведется в этой школе на русском языке, что все ученики ее ходят с непокрытыми головами, что они, как и учителя их, бреют бороды, пишут и курят в Святую Субботу. Послать юношу в раввинскую школу могло означать только одно – обратить его в гоя"». Понимал ли он, что делает? Кахан в этом не уверен. «В наш век слепцам безумцы вожаки» – так, во всяком случае, полагал Ландау, русский интеллигент белоэмигрант еврейского происхождения.
Впрочем, сам Кахан никогда не жалел ни об отцовском решении, ни о своем бегстве из дома (хоть и оплакивал время от времени свою эмиграцию из России в Америку). То же относится и к Дейчу, Бабелю, Иохельсону Морейнис Муратовой и ее брату М.А. Морейнису, оставившему их слепого отца всего за день до нее. Не говоря уж о Троцком, а возможно, и родителях Троцкого, чьи «мысли и чувства двоились», когда в 1906 году они сидели в зале, где его судили. «Я был редактором газет, председателем Совета, имел имя как писатель. Старикам импонировало это. Мать заговаривала с защитниками, стараясь от них услышать еще и еще что нибудь приятное по моему адресу».
Даже Тевье молочник в самый страшный для него час не был уверен. Его дочь Хава вышла замуж за «гоя», и он сделал все, что полагается, оплакав ее смерть и сделав вид; будто «никогда никакой Хавы и не было». Но с другой стороны, чего ты горячишься, сумасшедший упрямец? Чего шумишь? Повороти, изверг, оглобли, помирись с ней, ведь она – твое дитя, ничье больше!.. И приходят мне в голову какие то необыкновенные, странные мысли: «А что такое еврей и нееврей? И зачем бог создал евреев и неевреев? А уж если он создал и тех и других, то почему они должны быть так разобщены, почему должны ненавидеть друг друга, как если бы одни были от бога, а другие – не от бога?» И досадно мне, почему я не так сведущ, как иные, в книгах, почему не так учен, чтобы найти толковый ответ на все эти вопросы".
Ответы и вправду можно было найти в книгах, но не в тех, какие имел в виду Тевье. Бежавшие из дома евреи не просто становились студентами, художниками и профессионалами; они – включая большинство студентов, художников и профессионалов – становились «интеллигентами».
русская интеллигенция была сообществом более или менее «лишних» интеллектуалов, подготовленных для роли временных горожан в сельской империи, наученных быть «иностранцами дома» (как выразился Герцен), подвешенных между государством и крестьянами (которых они называли «народом»), опиравшихся на трансцендентные ценности, почерпнутые в священных текстах, преданных книжной учености как ключу к праведной жизни, считавших личную добродетель условием всеобщего спасения, исполненных ощущения избранности и мученичества и объединенных общими ритуалами и чтением в общественные «кружки». Иначе говоря, они были пуританами, охваченными духом социализма; меркурианцами недавнего аполлонийского происхождения; вечными жидами российского общества. Бездомные и бесплотные, они стали Народом Книги, предсказавшим конец истории, избранным в качестве орудия спасения и принявшим страдание и за предсказание, и за избранность. В этом «гетто избранничества», как выразилась Марина Цветаева, «поэты – жиды!».
В 1870 е и 1880 е годы евреи черты оседлости начали мигрировать из одного избранного народа в другой, из одной интеллигенции в другую. Быстро разраставшаяся вследствие демократизации системы образования, не охваченная экономикой, которая развивалась менее быстро, стиснутая режимом, который оставался вызывающе самодержавным, возмущенная незавершенностью Великих Реформ и в то же время напуганная перспективой их успеха (который должен был привести к прозаической и запоздалой буржуазности), русская интеллигенция находилась во власти напряженного ожидания революционного апокалипсиса.
Народничество было социализмом для бедных, ожесточенной реакцией на еще не наступившее будущее. Распространение всеобщего братства, шедшего на смену капитализму, было уделом русского крестьянства, незнакомство которого с капитализмом было печатью избранности. Интеллигенты, «испорченные для России западными предрассудками, для Запада – русскими привычками» должны были спасти мир, соединив свои собственные западные предрассудки с «простонародными» русскими привычками. Социализм был наградой за русский национализм. А русский национализм, в интеллигентском исполнении, означал «горькую, горячую, безнадежную» любовь к русским крестьянам.
Нет любви горше, горячей и безнадежней, чем любовь раскаявшихся меркурианцев к их аполлонийским соседям. Интеллигенты – подобно евреям – видели в «народе» свое зеркальное отражение: сердце в противоположность их голове, тело (и душу) – их разуму, простоту – их сложности, стихийность – их сознанию, укорененность – их бездомности. Эти отношения – часто выражавшиеся эротически – можно было представить и как взаимное отталкивание, и как совершенную взаимодополняемость. Народничество для русских и для еврейских интеллигентов было временем томления по восторженному и искупительному соединению с «народом». Рефлектирующий Оленин из «Казаков» Толстого любит гордую Марьянку так же горячо и безнадежно, как икающий мальчик Бабеля любит Галину Аполлоновну. Или это мальчик Бабеля любит Марьянку? Ко времени Гражданской войны Бабель полюбил «гигантские тела» червонных казаков так же горячо и горько, как Толстой любил «воинственную и несколько гордую осанку» «высокого, красивого» Лукашки и «могучую грудь и плечи» «стройной красавицы» Марьянки. Но, может быть, не так безнадежно...
Но была и другая черта, общая для русских радикалов и еврейских беглецов: и те и другие воевали со своими родителями. Начиная с 1860 х годов, взаимонепонимание «отцов и детей» стало одной из центральных тем интеллигентской культуры. Нигде мятежные еврейские юноши не находили столько единомышленников, как в России. Бросив своих слепых отцов и «грустных суетливых» матерей, они присоединились к братским сообществам тех, кто ушел от собственных родителей – дворян, крестьян, священников и купцов. Семьям иерархическим, патриархальным и замкнутым пришли на смену семьи эгалитарные, братские и открытые. Прочему миру предстояло последовать их примеру.
Все современные общества порождают «молодежные культуры», являющиеся посредниками между биологической семьей, основанной на строго иерархическом распределении ролей в рамках родственной номенклатуры, и сферой профессиональной деятельности, состоящей, по крайней мере, в идеале, из равных, взаимозаменяемых граждан, измеряемых универсальным меритократическим стандартом. Переход из сыновей в граждане требует гораздо больших затрат, чем переход из сыновей в отцы. Если в традиционных обществах человек неуклонно продвигается – через специальные обряды инициации – от одной предписанной роли к другой, то каждый современный индивидуум воспитывается на ценностях, враждебных идеологии окружающего мира. Какая бы риторика ни использовалась в кругу семьи и каким бы ни было разделение труда между мужьями и женами, взаимоотношения родитель–ребенок всегда асимметричны в том смысле, что значение каждого действия определяется в соответствии со статусом субъекта. Всякая семья – ancien regime. Становление современного взрослого – всегда революция.
Существует два широко распространенных решения этой проблемы. Одно из них – национализм, который представляет современное государство как семью, укомплектованную отцами основателями, братьями по орудию, сыновьями нации, дочерьми революции и т. д. Другoe – членство в разного рода добровольных ассоциациях, среди которых молодежные объединения отличаются особой популярностью и эффективностью, так как сочетают интимность, солидарность и жесткую статусную структуру семьи с инициативой, гибкостью и открытостью рынка. В России конца XIX века многие молодые люди, выросшие в патриархальных семьях и познакомившиеся с западным социализмом, восстали одновременно и против русской отсталости, и против западной современности. Они видели оба зла по праву своими (будучи «испорченными для России западными предрассудками, для Запада – русскими привычками»), а потому видели в обоих источник силы. Они намеревались спасти мир, спасая самих себя, поскольку российская отсталость являлась законной предтечей западного социализма – либо потому, что была изначально общинной, либо потому, что представляла собой самое слабое звено в цепи империализма. Оказавшись в пустом пространстве между неправомерными, на их взгляд, патерналистскими притязаниями патриархальной семьи и самодержавного государства, они создали устойчивую молодежную культуру, пропитанную лихорадочным ожиданием тысячелетнего царства, мощной внутренней сплоченностью и самопоклонением столь страстным, что утолить его можно было только посредством самоуничтожения. Для русской интеллигентской молодежи постоялый двор поколения стал храмом вечной юности и человеческих жертвоприношений.
Таковы были нейтральные пространства – «островки свободы», по определению одного из их обитателей, – в которые переселялось большинство евреев, шедших по Пушкинской улице. В России было меньше, чем на Западе, салонов, музеев, кофеен, бирж, профессиональных союзов и зубоврачебных кабинетов; их социальное значение было ограниченным, а открытость их для евреев затруднялась правовыми препонами. Храм юности, напротив того, был чрезвычайно велик и неподдельно гостеприимен. Евреев принимали как евреев: некоторые из революционеров считали погромы начала 1880 х годов законным народным протестом против эксплуатации, однако господствующим среди интеллигенции было мнение, что евреи принадлежат к числу униженных, оскорбленных – и, стало быть, добродетельных. С. Я. Надсон, один из самых популярных русских поэтов XIX века, «рос чужим» «отверженному народу», к которому, как он подозревал, принадлежали его предки, но
Когда твои враги, как стая жадных псов,
На части рвут тебя, ругаясь над тобою, –
Дай скромно стать и мне в ряды твоих бойцов,
Народ, обиженный судьбою!
Надсон умер от чахотки в возрасте двадцати пяти лет и в остром осознании того, как «прекрасен терн страданья за людей». Его поэтическая слава пережила XIX век – и то же произошло с его образом еврея, согбенного «под бременем скорбей» и «тщетного ожидания спасенья». Чем более заметными и многочисленными были еврейские маклеры, банкиры, врачи, адвокаты, студенты, художники, журналисты и революционеры, тем более униженными и оскорбленными становились еврейские герои русской литературы. По Чехову, Успенскому, Гарину Михайловскому, Горькому, Андрееву, Сологубу, Короленко, Куприну, Станюковичу, Арцыбашеву, Брюсову, Бальмонту и Бунину (среди прочих – и что бы они про себя ни думали), представители этого «отверженного народа» вышли из гоголевской «Шинели», а не из гоголевского «Тараса Бульбы» (который попытался перенести в высокую культуру риторику казачьей ненависти). Среди них встречались и величавые старики с серебристыми бородами, и прекрасные Ревекки с огненными глазами, но подавляющее их большинство относилось к жалким, но неуничтожимым жертвам унижений и оскорблений. Евреи не были частью «народа», но людьми они были хорошими.


                * * *

Впрочем, для русского литературного воображения образ еврея значил так же мало, как «еврейский вопрос» для устремлений тех евреев, которые приняли пушкинскую и/ или революционную веру. Большинство еврейских юношей и девушек, вступавших в студенческие кружки, русские школы, тайные общества и дружеские компании, представлялись – и приглашались – не как евреи, а как собратья по вере в Пушкина и революцию, меркурианцы, жаждущие аполлонийской гармоничности, бунтари, восставшие против патриархальности, страдальцы за униженное человечество.
В городах и местечках черты оседлости светское образование обычно начиналось дома или в еврейских молодежных кружках, возглавляемых студентом, который исполнял роль раввина в ешиботе. «Помню, как будто это было вчера, – писал один из членов такого кружка, – с каким страхом и благоговением сидели мы на деревянной скамье у большой кирпичной еле теплой печи. Напротив нас за столом сидел молодой человек лет двадцати семи, двадцати восьми». Как пишет о руководителе своего кружка другая мемуаристка, «познаниями он обладал неограниченными. Я верила: еще несколько таких людей, как он, и можно начинать революцию». Главными предметами изучения были русский язык, русская классическая литература и различные социалистические тексты, по большей части русские, но также переведенные с английского и немецкого. Более совершенное знание русского вело к более широкому кругу чтения, а чтение часто приводило к прозрению, подобному тому, что испытал будущий революционер М.Дрей, читая «Прогресс в мире животных и растений» Д. И. Писарева:
Все старые, традиционные взгляды, усвоенные мною с детства без критики, разлетелись, как дым. Мир лежал передо мной простой и ясный, и я сам стоял среди этого мира спокойный и уверенный. Ничего таинственного, пугающего, непонятного в мире для меня не осталось, и я думал, как гетевский Вагнер, что я многое уже знаю и со временем узнаю все... Мне казалось, что никаких прорех в моем миросозерцании нет, что никакие колебания и сомнения более не возможны, и что я навсегда приобрел твердую почву под ногами...
Теперь, оглядываясь назад, я вижу, что это было лучшее время моей жизни. Никогда больше я не испытывал так интенсивно того восторга, который дается первым пробуждением мысли и впервые раскрывающейся перед тобой истиной.
Благодаря пробудившейся мысли, европейской одежде, хорошему русскому и новому, часто нееврейскому, наставнику, множество еврейских кружковцев и самоучек попадало на «островки свободы» русской радикальной молодежной культуры (где их встречали, среди прочих, русскоязычные дети прежних мигрантов). «Они говорили со мной как с равным! – писал Абрахам Кахан. – Как будто я был одним из них! Не делая никакого различия между христианами и евреями! В духе истинного равенства и братства!» Главная задача кружков, какую бы разновидность социализма они ни проповедовали, состояла в том, чтобы переделать мир по своему образу и подобию, свергнуть всех отцов и возвестить царство вечной молодости.
Жизнь обрела новый смысл. Наше общество построено на несправедливости, которую можно уничтожить. Все могут быть равными. Все могут быть братьями! Вот так же, как в доме Володьки, – все равны и все братья! Это можно сделать! И сделать это необходимо! Ради такого нового мира все должны быть готовы жертвовать собой.
Я разделил мир на две группы: «они» и «мы». На «них» я взирал с жалостью и презрением. Каждый мой друг бывший одним из «них», представлялся мне существом несчастным. И в то же самое время новая вера пробудила лучшие черты моей натуры, сделала меня более терпимым, позволила мне говорить спокойно, даже когда к сочувствию примешивалось презрение. Мной овладело подобие религиозного экстаза. Я сам себя не узнавал.
Мать Мандельштама, которая «первая... в роду дорвалась... до чистых и ясных русских звуков», жила в Вильне примерно в то же время; ее круг был чуть более литературным и менее революционным, но кто бы заметил разницу?
Все время литературная страда, свечи, рукоплесканья, горящие лица; кольцо поколенья и в середине – алтарь – столик чтеца со стаканом воды. Как летние насекомые под накаленным ламповым стеклом, так все поколенье обугливалось и обжигалось на огне литературных праздников с гирляндами показательных роз, причем сборища носили характер культа и искупительной жертвы за поколенье...
Восьмидесятые годы в Вильне, как их передает мать. Всюду было одно: шестнадцатилетние девочки пробовали читать Стюарта Милля, маячили светлые личности с невыразительными чертами и с густою педалью, замирая на arpeggio, играли на публичных вечерах новые вещи львиного Антона. А в сущности происходило следующее: интеллигенция с Боклем и Рубинштейном, предводимая светлыми личностями, в священном юродстве, не разбирающем пути, определенно поворотила к самосожженью.
Как высокие просмоленные факелы горели всенародно народовольцы с Софьей Перовской и Желябовым, а эти все, вся провинциальная Россия и «учащаяся молодежь», сочувственно тлели, – не должно было остаться ни одного зеленого листика.
В 1870 х и 1880 х годах определенная часть риторики равенства и самопожертвования была откровенно христианской. О. В. Аптекман, чей отец был «одним из первых пионеров русского просвещения среди евреев Павлодара», открыл и Евангелие, и «народ» в «чудном образе крестьянской девушки» Параши Бухарициной в Псковской губернии в 1874 году.
Я – социалист, а Параша – христианка, но эмоциональная основа у нас была общая; и я готов был на всевозможные жертвы, и она была вся – самопожертвование... И первая моя ученица – Параша, отдавшись моему пониманию Евангелия, сама стала социалисткой. Я был тогда экзальтирован, притом еще и в религиозном отношении: это было сложное и довольно таки путаное душевное состояние, в котором рядом уживалось реально социалистическое миросозерцание с евангелически христианским.
Соломон Виттенберг, согласно его ученику М.А. Морейнису, был многообещающим талмудистом, когда в возрасте девяти лет он выучил русский язык и уговорил родителей отдать его в Николаевскую гимназию. В августе 1879 года, в ночь перед казнью за попытку покушения на Александра II и спустя день после отказа принять христианство, Виттенберг писал друзьям (большинство которых были молодыми еврейскими бунтарями):
Мои друзья, мне, конечно, не хочется умереть, и сказать, что я умираю охотно, было бы с моей стороны ложью. Но это последнее обстоятельство пусть не бросает тени на мою веру и на стойкость моих убеждений; вспомните, что самым высшим примером человеколюбия самопожертвования был, без сомнения, Спаситель: однако, и он молился: «Да минует меня чаша сия». Следовательно, как я могу не молиться о том же? Тем не менее, и я, подобно ему, говорю себе: «Если иначе нельзя, если для того, чтобы восторжествовал социализм, необходимо, чтобы пролилась кровь моя, если переход из настоящего строя в лучший невозможен иначе, как только перешагнувши через наши трупы, то пусть наша кровь проливается; пусть она падает искуплением на пользу человечества; а что наша кровь послужит удобрением для той почвы, на которой взойдет семя социализма, что социализм восторжествует и восторжествует скоро – это моя вера. Тут опять вспоминаешь слова Спасителя: «Истинно говорю вам, что многие из находящихся здесь не вкусят смерти, как настанет царство небесное», я в этом убежден, как убежден в том, что земля движется. И когда я взойду на эшафот, и веревка коснется моей шеи, то последняя моя мысль будет: «И все таки она движется, никому в мире не остановить ее движения».
В последующие четыре десятилетия прямые ссылки на религию стали менее частыми, образ крестьянской девушки – менее чудным, и даже культ Надсона с трудом пережил молодость матери Мандельштама, однако огонь самопожертвования продолжал пылать, а сочетание спасения, насилия и Галилея сохраняло свой смысл – пока не застыло в форме марксизма.
Переход некоторых интеллигентских кругов от народничества к марксизму (начавшийся в 1890 х годах) подразумевал перенос статуса избавителя с русских крестьян на международный пролетариат. Городской коллективизм и вертикальный рукотворный ландшафт сменили сельскую общину и горизонтальную пастораль в качестве отражения будущего совершенства, а угловатый рабочий сменил крестьянскую девушку (или женоподобного «округлого» крестьянина) в качестве лучшей половины интеллигента, универсальному меркурианству предстояло потерпеть поражение не от традиционного аполлонизма, а от само меркурианства – или, вернее, от его лжеаполлонийско незаконнорожденного отпрыска. Сила Марксова пролетария заключалась в том, что он был неоспоримо аполлонийским и потому желанным (сердце для интеллигентской головы, тело для души, стихийность для сознательности), оставаясь при этом столь же неоспоримо меркурианским и потому современным (безродным, бездомным, всемирным). Со временем Ленин превратит марксизм в реальную общественную силу, отправив его на полдороге обратно к народничеству: как выяснилось, современный социализм возможен в России благодаря, и в то же время вопреки, ее отсталости.
Грехопадение русского крестьянина открыло новые возможности для еврейских бунтарей. Марксизм (в особенности меньшевистской разновидности) был замечателен тем, что гарантировал пришествие равенства и братства, не исключая «еврейские массы» (которые никак нельзя было отнести к крестьянам) из числа спасителей и спасаемых. Бундизм – еврейский марксизм, ориентировавшийся на «еврейскую улицу», – пошел дальше по этому пути, создав влиятельную смесь марксизма с национализмом, которая дала русскоязычной еврейской интеллигенции надежду слиться с еврейским народом и повести его к освобождению посредством либо обучения его Русскому языку, либо преобразования идиша в сакральный национальный язык с Шолом Алейхемом в роли Ушкина. Бунд недолгое время процветал в наименее Урбанизированных и русифицированных областях черты оседлости, где он привлекал секуляризированных евреев, еще не влившихся во всероссийскую молодежную культуру но в конечном счете ему оказалось не по силам соперничать с универсалистским (русским или польским^ марксизмом и с основанным на иврите еврейским национализмом. И марксизм и национализм были немыслимы без государства.
Еврейским национализмом, который предложил решение проблемы государственности, был, разумеется, сионизм, обладавший важным дополнительным преимуществом в форме четкого видения аполлонийского еврейства в комплекте с воинской честью и сельской почвенностью. После погромов 1903–1906 годов сионизм преуспел в создании радикальной еврейской молодежной культуры сравнимой с русской по степени сплоченности, аскетизма, мессианизма, преданности насилию и жара самопожертвования. Однако он увлек гораздо меньшее число евреев, и эмиграция в Палестину оставалась крошечной по сравнению с исходом в Америку (который отличался низким уровнем дохода и светской образованности) и в крупные города Российской империи (который – вследствие правительственных установлений и интеллигентских требований – благоприятствовал более состоятельным и более образованным евреям). Сионизм апеллировал к юным радикалам, но большинство юных радикалов предпочитало отсутствие «различия между евреем и христианином, дух истинного равенства и братства».
С ходом времени предпочтение это лишь набирало силу. Индустриализация и секуляризация вели к усилению русификации, а усиление русификации чаще вело к мировой революции, чем к национализму. Как Хаим Вейцман, сам выпускник пинского реального училища, писал Герцлю в 1903 году, в Западной Европе широко распространено убеждение, что огромное большинство еврейской молодежи России принадлежит к лагерю сионизма. К сожалению, дело обстоит ровно наоборот. Большая часть современного молодого поколения настроена антисионистски, и не по причине желания ассимилироваться, как в Западной Европе, а вследствие революционных убеждений.
Невозможно подсчитать число и описать характер жертв, которые ежегодно и ежедневно приносятся в России в результате самоотождествления евреев с социал демократией. Сотни тысяч совсем молодых юношей и девушек томятся в российских тюрьмах или гибнут, физически и духовно, в Сибири. Более 5000 находятся сейчас под надзором полиции, а это подразумевает серьезное поражение в правах. Почти все те, кто преследуется за принадлежность к социал демократическому движению в России, – евреи, и число их растет с каждым днем. И это не обязательно молодые люди пролетарского происхождения, среди них и много выходцев из семей обеспеченных и нередко сионистских. Почти все студенты принадлежат к революционному лагерю, и вряд ли кто либо из них избежит его конечной участи. Здесь не место для разбора всех тех факторов, политических, общественных и экономических, которые постоянно питают еврейское революционное движение; достаточно сказать, что это движение охватило массы молодых людей, которых иначе, как детьми, не назовешь.
Например, когда я был в Минске, там было арестовано 200 еврейских социал демократов, ни одному из которых не было больше 17 лет. Это страшное зрелище, от сионистов Западной Европы явно ускользающее: мы видим, как большая часть нашей молодежи – и никто не назвал бы ее худшей частью – приносит себя в жертву, словно охваченная некой лихорадкой. Мы не будем касаться здесь ужасного воздействия, которое эти массовые жертвоприношения оказывают на соответствующие семьи и общины, а также на состояние еврейской политической жизни вообще. Самым печальным и наиболее прискорбным является то обстоятельство, что, хотя это движение разворачивающееся в самом лоне еврейства, поглощает огромную часть еврейской энергии и героизма, его отношение к еврейскому национализму есть отношение неприязни, разрастающейся по временам до фанатической ненависти. Дети открыто восстают против своих родителей.
Разумеется, не все те, кто преследовался «за принадлежность к социал демократическому движению в России», были евреями, но верно и то, что участие евреев в «массовых жертвоприношениях» в России было очень значительным в абсолютном исчислении и намного превосходящим долю евреев в населении страны. Евреи не имели прямого отношения ни к возникновению российского революционного движения, ни к росту студенческого мессианства, ни к выработке доктрины «русского социализма» (от Герцена до Михайловского), но, раз начав вступать в ряды революционной интеллигенции, они делали это с чрезвычайной страстью и во все возрастающем числе. История русского радикализма невозможна без рассказа о том, как еврейские дети «открыто восставали против своих родителей».
В 1870 е годы доля евреев среди народников, по видимому, не превышала 8%, но среди «ходивших в народ» студентов чайковцев их было гораздо больше. Согласно Эрику Хабереру, евреи составляли поразительные 20 процентов всех «чайковцев» (то есть 22 человека из 106), которые определенно были членами или активными сторонниками организаций Санкт Петербурга, Москвы, Одессы и Киева. Рассмотрение кружков по отдельности показывает, что евреи были хорошо представлены во всех этих городах – И процентов в Санкт Петербурге, 17 в Москве, 20 в Одессе и почти 70 в Киеве. Еще более замечателен тот факт, что среди основателей и руководителей этих кружков были Натансон, Клячко, Чудновский и Аксельрод. Это означает, что 18 процентов евреев чайковцев (четверо из двадцати двух) принадлежали к категории лидеров.
В 1880 е годы евреи составляли 17% всех активистов, 27,3% активисток партии «Народная воля» и около 15,5% мужчин и 33,3% женщин, обвинявшихся на политических процессах. В пиковые годы – 1886–1889 – на долю евреев приходилось от 25% до 30% всех активистов, а на юге России – от 35% до 40%. Влиятельная группа Оржиха, Богораза и Штернберга, действовавшая в Екатеринославе и славившаяся бескомпромиссной приверженностью политическому террору, состояла из евреев более чем на 50%, а в 1898 году 24 из 39 (68,6%) политических обвиняемых были евреями. Между 1870 и 1890 годами, евреи составляли 15% всех политических ссыльных Иркутской губернии и 32% Якутской области (около 50% во второй половине 1880 х). Согласно командующему Сибирским военным округом генералу Сухотину, в январе 1905 года из 4526 политических ссыльных 1898 (41,9%) были русскими и 1676 (37%) – евреями.
По мере роста влияния марксизма роль евреев в русском революционном движении становилась все более значительной. Первая российская социал демократическая организация, группа «Освобождение труда», была основана в 1883 году пятью революционерами, двое из которых (П.Б. Аксельрод и Л.Г. Дейч) были евреями. Первой социал демократической партией Российской империи стал еврейский Бунд (основанный в 1897 году). Первый съезд СДРП состоялся в 1898 году в Минске по инициативе и под защитой активистов Бунда. На Втором съезде партии 1903 году (на котором присутствовали и делегаты Бунда, по меньшей мере, 37% делегатов были евреями, а на последнем (Пятом) съезде единой РСДРП в 1907 году евреями была почти треть всех делегатов, включая 11,4% большевиков и 22,7% меньшевиков (и пятерых из восьми вождей меньшевиков). Согласно С.Г. Сватикову, комиссару Временного правительства, занимавшемуся ликвидацией царской политической полиции за границей, не менее 99 (62,3%) политических эмигрантов, вернувшихся в «пломбированных вагонах» через Германию в Россию в 1917 году были евреями. Первая группа из 29 человек, прибывшая вместе с Лениным, включала 17 евреев (58,6%). На Шестом, «большевистском» съезде партии в июле–августе 1917 года, где были широко представлены местные организации из России, на долю евреев пришлось 16% всех делегатов и 23,7% членов Центрального комитета.
Только в Латвии, где антинемецкий национализм, рабочее движение и крестьянская война слились в единое, возглавляемое большевиками восстание, доля революционеров среди всего населения порой превышала еврейскую отметку. (Антигосударственная активность поляков, армян и грузин была не столь высока, но все же значительно выше русской, поскольку в их среде национальные и социальные движения взаимно дополняли друг друга.) Еврейская разновидность взаимодополнения была иной: подобно бунту русской интеллигенции, но в более бескомпромиссной форме, она основывалась на одновременном отрицании семейной патриархии и самодержавного патернализма. Большинство еврейских бунтарей боролись с государством не для того, чтобы стать свободными евреями; они боролись с государством для того, чтобы стать свободными от еврейства – и, таким образом, Свободными. Их радикализм не подкреплялся национализмом, он подкреплялся борьбой с национализмом. Латышские и польские социалисты могли исповедовать универсализм, пролетарский интернационализм и веру в будущую космополитическую гармонию, не переставая быть латышами и поляками. Для многих еврейских социалистов интернационализм означал отречение от еврейства.
Русские социал демократы тоже сражались в одиночестве. Отвергнув российское государство как тюрьму народов, объявив войну Российской индустриализации как слишком мучительной или слишком медленной, махнув рукой на русский «народ» как чересчур отсталый или отсталый в недостаточной степени и поставив все на мировую революцию германского производства, они были вполне «самоненавидящими» в чаадаевской традиции русской интеллигенции. И тем не менее, для большинства из них бунт против отцов не был последовательным отцеубийством. Дети могли отвергать веру, обычаи, привязанности и имущество родителей, но никто всерьез не предлагал перейти на немецкий язык или снести Пушкинский дом, истинный храм национальной веры. Даже Ленин считал Толстого «зеркалом русской революции» и верил, что российские недостатки могут стать первым шагом к спасению мира.
Многие еврейские социалисты (а после упадка Бунда в 1907 году, вероятно, большинство) были более решительными и более последовательными. Их родители – подобно родителям Маркса – представляли худший из миров, поскольку символизировали и капитализм и отсталость. Социализм означал (как говорил Маркс) «эмансипацию от торгашества и денег – следовательно, от практического, реального еврейства». Большинство мемуаристов из числа еврейских радикалов вспоминают о борьбе с двойным злом традиции и «стяжательства»: еврейская традиция сводилась к стяжательству, а стяжательство, оторванное от еврейской традиции, – это чистой воды капитализм, то есть «практическое, реальное еврейство». Евреи были единственными истинными марксистами, потому что только они воистину верили, что их национальность «химерична», только они – подобно Марксовым пролетариям и в отличие от пролетариев реальных – не имели родины.
Во всем этом, разумеется, нет ничего специфически российского – просто масштабы были беспрецедентно велики, переход к «жизни всех людей на земле» необычайно труден, а большая часть нейтральных пространств – малы, недоступны или нелегальны. Евреи становились современными людьми быстрее и эффективнее, чем российское общество, Российское государство и любая другая община в Российской империи. Это значит, что даже при либеральном режиме нехватка нейтральных пространств сказалась бы на них сильнее, чем на любой другой части населения. Однако российский режим либеральным не был, и доля евреев среди жителей «островков свободы» стремительно росла. Антиеврейское законодательство не стало причиной «революции на еврейской улице» (которая часто предшествовала встрече с внешним миром и была направлена против еврейства, а не против антиеврейского законодательства), но оно изрядно способствовало ее распространению и радикализации. Правовое положение евреев замечательно не тем, что оно было более тяжелым, чем положение киргизов, алеутов или русских крестьян, а тем, что оно вызывало столь сильный протест среди столь многих членов общины. В отличие от киргизов, алеутов и крестьян, евреи успешно продвигались в элитные сферы, где они сталкивались с ограничениями, которые считали несправедливыми (наказание за успехи) или устарелыми и потому несправедливыми (религия). Еврейские студенты, предприниматели и представители свободных профессий считали себя (по меньшей мере) равными своим коллегам, но царское государство обращалось с ними, как с киргизами, алеутами или крестьянами. Те, которые преуспевали несмотря ни на что, протестовали против дискриминации; множество других предпочитали мировую революцию.
Однако евреи были не просто наиболее революционной (наряду с латышами) национальной группой Российской империи. Они были и самыми лучшими революционерами. По словам Леонарда Шапиро, «именно евреи с их давним опытом использования условий, существовавших на русской западной границе, для провоза контрабанды, организовывали доставку подпольной литературы, планировали побеги и нелегальные переходы границы и вообще обеспечивали бесперебойную работу всей организационной машины».
Согласно народовольцу Владимиру Иохельсону, уже в середине 1870 х годов Вильна сделалась центром для сношения Петербурга и Москвы с заграницей. Для транспортирования книг, перевозившихся через Вильну, Зунделевич ездил в Кенигсберг, где тогда находился представитель революционных издательств Швейцарии и Лондона, студент медик Финкельштейн, бывший раввинист, эмигрировавший в Германию в 1872 году, когда в интернате раввинского училища была обнаружена нелегальная библиотека... Нашими пограничными связями пользовались не только для перевозки книг, но и людей.
Еврейские революционные и образовательные сети – люди, книги, деньги, информация – были похожи на традиционные коммерческие связи. Иногда они совпадали – когда, например, студенты, которые также были революционерами, переходили границу и останавливались в домах своих дядюшек предпринимателей; когда американский мыльный миллионер Джозеф Фелс финансировал проведение Пятого съезда РСДРП; или когда Александр Гельфанд (Парвус), революционер и миллионер одновременно, организовал в 1917 году возвращение Ленина в Россию. Никакого общего плана за этим, Разумеется, не стояло, однако то обстоятельство, что подавляющее большинство еврейских революционеров выросло в семьях, осознававших себя еврейскими, означало наличие у них определенных традиционно меркурианских навыков.
Подвижность и осторожность были не единственными меркурианскими качествами, служившими делу революции. Большинство членов радикальных кружков посвящали себя изучению священных текстов, почитали искусных толкователей писания, строили свой быт согласно предписаниям доктрины, дебатировали темные места теории и делили мир на праведных своих и заблудших или злонамеренных чужаков. Некоторым это удавалось лучше, чем другим: дети интеллигентных родителей и евреи с детства воспитывались на подобных принципах (христиане сектанты, в которых некоторые идеологи революции видели многообещающих новобранцев, интереса к переходу в новую веру не проявили). Даже беднейшие еврейские ремесленники, оказываясь на островках свободы, обладали преимуществами перед не принадлежащими к элите аполлонийцами, поскольку они переходили из одной книжной культуры в другую, из одного дискуссионного общества в другое, из одного избранного народа в другой, от традиционного меркури анства к современному. Во всех революционных партиях евреи были особенно хорошо представлены на самом верху, среди теоретиков, журналистов и вождей. В России, как и повсюду в Европе, евреи боролись с современным обществом с таким же успехом, с каким его утверждали.
Возвышение евреев произвело сильное впечатление на русское общество. Пока высокая литература молчала, его заметили газеты, профессиональные ассоциации, государственные органы, политические партии (после 1905 года) и, разумеется, те, кто участвовал в антиеврейских городских беспорядках (погромах). Все сходились на том, что евреи находятся в особых отношениях с современной эпохой, и большинство считало, что это плохо.
Причины особых отношений были давно известны. Как сокрушенно писал И.О. Левин в 1923 году, к парадоксам судеб еврейства несомненно принадлежит то, что именно это рационалистическое направление ума, которое явилось одной из причин выдающегося участия евреев в развитии капитализма, вместе с тем предопределило и не менее выдающееся участие их в движениях, направленных как раз к борьбе с капитализмом и капиталистическим строем.
А плохо это было потому, что: а) современная эпоха, в том числе капитализм и революция, плоха сама по себе; б) превосходство евреев – опасная вещь. Как К. Победоносцев, наставник и советник двух последних царей, писал Достоевскому в 1879 году, «они подрывают все, но им помогает дух века». И как Достоевский писал в «Дневнике писателя» в 1877 году, дух века есть «матерьялизм, слепая, плотоядная жажда личного матерьяльного обеспечения, жажда личного накопления денег всеми средствами». Люди всегда стремились к наживе, «но никогда эти стремления не возводились так откровенно и так поучительно в высший принцип, как в нашем девятнадцатом веке». Евреи могли и не быть причиной этой революции (из романов Достоевского следует, что скорее всего не были), но они являлись ее истинными и самыми преданными апостолами. «В самом труде евреев (то есть огромного большинства их, по крайней мере), в самой эксплуатации их заключается нечто неправильное, ненормальное, нечто неестественное, несущее само в себе свою кару».
Большинство еврейских бунтарей соглашались с мнением Достоевского и о духе века (капитализме), и о роли евреев (стяжательстве). Лекарство, которое они предлагали – мировая революция, – было, согласно диагнозу Достоевского, частью болезни, но цель, к которой они стремились, – радикальное братство – была очень похожа на представление Достоевского об истинном христианстве. Если евреи были одержимы «бесами», то теми же бесами был одержим и сам Достоевский, и, разумеется, сионисты, которые соглашались с Достоевским, что современный век уничтожает изначальное братство, что еврейская диаспора – явление ненормальное и неестественное и что мировая революция – это опасная химера. Жаботинского, как и "Вейцмана, очень расстраивала чрезвычайная активность евреев в среде российских социалистов. То, что у большинства революционеров агитаторов, которых он видел в «потемкинские дни» 1905 года в Одесском порту, были «"знакомые все лица" – с большими круглыми глазами, с большими ушами и нечистым р», было большой бедой, потому что только истинные национальные пророки способны повести за собой народные массы, и потому что революция среди чужого народа не стоит «той крови стариков, и женщин, и детей, которой нас заставили заплатить».
Большинство нееврейских бунтарей соглашалось с мнением Достоевского о капитализме, но не соглашалось (по крайней мере, открыто) с его мнением о евреях, которых они считали исключительно жертвами. В мире русской революционной интеллигенции нации были неполными моральными субъектами: у них были пороки и добродетели, права и обязанности, проступки и достижения, но у них не было очевидных и исчерпывающих средств искупления, раскаяния, покаяния и воздаяния. Принадлежность к общественному классу, подразумевавшая наличие свободной воли, была, в отличие от членства в нации, нравственным актом. Поэтому можно было призывать к кровавому насилию против буржуазии или одобрять покушения на анонимных государственных чиновников, но нельзя было, по совести, настаивать на коллективной ответственности наций (за возможным исключением официально объявленной войны). Чувство социальной вины было распространенным и добродетельным; чувство национальной вины – темным и неаппетитным. Антибуржуазная нетерпимость была оксюмороном; национальная нетерпимость была – теоретически – под запретом (поскольку являлась буржуазным пороком). Точнее, она была пороком в отношении многих и под запретом в отношении евреев. Антигерманизм воспринимался как нечто само собой разумеющееся, особенно если речь шла о патриотизме военного времени или общей неприязни к homo rationalisticus artificialis; антитатаризм (от кровожадных исторических текстов до иронических изображений дворников) замечался одними татарами; а рутинное приписывание устойчивых отрицательных черт всякого рода этническим группам (в особенности «восточным») оставалось приемлемым средством культурного и нравственного самоотождествления. И только евреев трогать (большую часть времени) запрещалось – отчасти потому, что очень многие боевые товарищи (а то и лучшие друзья) революционных интеллигентов были евреями или бывшими евреями; отчасти потому, что евреи были жертвами государственных преследований; но главным образом (ибо существовали другие жертвы государственных преследований, которых трогать не запрещалось) потому, что они были одновременно и товарищами по элите, и жертвами государственных преследований. Они были, уникальным образом, и далеки и близки. Они были (все еще) внутренними чужаками.
Одна из причин, по которой евреи становились жертвами государственных преследований, состояла в том, что столь многие из них становились членами элиты. Многих государственных служащих и руководителей профессиональных ассоциаций, которые возглавляли модернизацию России и отождествляли современную эпоху с процветанием, просвещением, освобождением и меритократией, тревожил необычайный масштаб еврейского успеха и еврейского радикализма. Выступая в 1875 году в Херсоне, министр народного просвещения Д. А. Толстой заявил, что единственными осмысленными критериями образованности являются успехи в учебе. «Гимназии наши должны производить аристократов, но каких? Аристократов ума, аристократов знания, аристократов труда. Дай Бог, чтобы было побольше у нас таких аристократов». В 1882 году тот же "Д. А. Толстой, тогда уже министр внутренних дел, писал царю и о любви евреев к учению, и о роли евреев в революционной деятельности. К 1888 му Толстой превратился в приверженца антиеврейских квот в учебных заведениях. Подобным же образом председатель совета присяжных поверенных судебного округа Санкт Петербурга, один из лучших юристов России и принципиальный сторонник либеральной меритократии, В. Д. Спасович, предложил ввести корпоративные самоограничения, когда в 1889 году обнаружилось, что из 264 помощников присяжных поверенных округа Санкт Петербургской судебной палаты 109 православных и 104 еврея. «Мы имеем дело с колоссальною задачею, – сказал он, – не разрешимою по правилам шаблонного либерализма». Проблемой Спасовича было возможное вмешательство со стороны правительства. Проблемой правительства был тот факт, что, как выразился в 1906 году министр финансов Коковцов, «евреи настолько умны, что нечего и думать сдержать их каким бы то ни было законом». Главной же причиной, по которой их необходимо было сдерживать (по мнению большинства высокопоставленных чиновников), было то, что они настолько умны. В той мере, в какой царская Россия оставалась традиционной империей со специализированными сословиями и племенами, евреям в ней не было более места, поскольку их специализация стала универсальной. А в той мере, в какой Россия была стремительно развивающимся обществом с крупными оазисами «шаблонного либерализма», евреям в ней не было более места, поскольку их успехи казались чрезмерными. Для того чтобы «открыть путь талантам», либерализм должен исходить из взаимозаменяемости граждан. Для того чтобы обеспечить или симулировать такую взаимозаменяемость, он должен использовать национализм. А для того, чтобы преуспеть как идеология, он должен не замечать парадоксальности своего положения. По всей Европе евреи делали явной тайную связь между либеральным универсализмом и этническим национализмом, демонстрируя таланты, но не становясь взаимозаменяемыми. В России конца XIX века, мучительно продвигавшейся от сословного традиционализма к шаблонному либерализму, они стали лучшим доказательством того, что первый несостоятелен, а второй опасен.
В последние полвека существования империи евреев убивали, калечили и грабили именно как олицетворения опасного ума. Одесский погром 1871 года начали местные греки, проигрывавшие в конкурентной борьбе торговых монополий, однако большинство погромщиков – тогда и позже, когда насилие стало распространяться, – составляли недавние мигранты из деревни, проигрывавшие в конкурентной борьбе за место в современной жизни. Для них евреи были чуждым лицом города, манипуляторами незримой руки, стародавними меркурианскими чужаками, превратившимися в хозяев. Они по прежнему занимались, так или иначе, рискованными ремеслами, но пути их стали еще более неисповедимыми, а многие из их детей стали революционерами – то есть людьми, открыто покушавшимися на устарелые, но все еще священные символы аполлонийского первенства и достоинства: на Бога и Царя.
Когда в 1915 году Максим Горький опубликовал анкету, посвященную «еврейскому вопросу», наиболее распространенный ответ был сформулирован читателем из Калуги: «Врожденный жестокий, последовательный эгоизм еврея всюду берет верх над добродушным, малокультурным, доверчивым русским крестьянином и купцом». По словам респондента из Херсона, русский крестьянин нуждается в защите от евреев, поскольку он пребывает «в зачаточном развитии, детском периоде», а согласно «У., крестьянину», «дать евреям равноправие, безусловно, нужно, но не сразу, а постепенно, с большой осмотрительностью, иначе в скором времени если не вся земля, серый народ русский, то наполовину перейдет в рабство евреев». Солдаты резервисты Д. и С. предложили решение: «Для евреев нужно дать отдельную колонию, иначе они приведут Россию до ничего». А «г н Н» предложил другое: «Мое русское мнение: просто напросто всех Евреев нужно стереть с лица земли Российской империи, и больше ничего не остается делать...».
Как и повсюду в Европе, евреи – торжествующие меркурианцы без официального патента на опасные ремесла – были чрезвычайно уязвимы. В России, более, чем где бы то ни было, лишенные крова аполлонийцы не имели риторической и правовой защиты со стороны либерального национализма, то есть не слышали уверений в том, что чуждое новое государство на самом деле принадлежит им по праву, что модернизация и бездомность – их приобретение, а не потеря, и что универсальное меркурианство – не что иное, как возрожденный аполлонизм. Защита в виде антиеврейских ограничений, которую получали перебиравшиеся на новые места крестьяне, обычно приводила к результатам, обратным желаемым. В городах черты оседлости доминировали евреи, а все большее число их детей, удерживаемых там силой и не подпускаемых, хоть и без особого успеха, к нейтральным пространствам, присоединялось к бунту против Бога и Царя.
Расплачивались за это люди, подобные отцу бабелевского рассказчика, мелкому лавочнику, ограбленному и униженному в тот самый день, когда сын его впервые почувствовал горькую, горячую и безнадежную любовь к Галине Аполлоновне.
И я увидел из окна пустую улицу с громадным небом над ней и рыжего моего отца, шедшего по мостовой. Он шел без шапки, весь в легких поднявшихся рыжих волосах, с бумажной манишкой, свороченной набок и застегнутой на какую то пуговицу, но не на ту, на которую следовало. Власов, испитой рабочий в солдатских ваточных лохмотьях, неотступно шел за отцом.
– Так, – говорил он душевным хриплым голосом и обеими руками ласково трогал отца, – не надо нам свободы, чтобы жидам было свободно торговать... Ты подай светлость жизни рабочему человеку за труды за его, за ужасную эту громадность... Ты подай ему, друг, слышь, подай...
Рабочий молил о чем–то отца и трогал его, полосы чистого пьяного вдохновения сменялись на его лице унынием и сонливостью.
– На молокан должна быть похожа наша жизнь, – бормотал он и пошатывался на подворачивающихся ногах, – вроде молокан должна быть наша жизнь, но только без бога этого сталоверского, от него евреям выгода, другому никому...
И Власов с отчаянием закричал о сталоверском боге, пожалевшем одних евреев. Власов вопил, спотыкался и догонял неведомого своего бога, но в эту минуту казачий разъезд перерезал ему путь.
Казаки отвернулись от обоих – от пьяного гонителя, ощущавшего себя жертвой и молившего гонимого о пощаде, и от униженной жертвы, чей сын торжествовал над русскими мальчиками с толстыми щеками, пока те грабили и убивали еврейских стариков. Казаки «бесстрастно сидели в высоких седлах, ехали в воображаемом ущелье и скрылись в повороте на Соборную улицу». Мальчик был в это время на кухне у Галины Аполлоновны. Утром того дня его ударил в висок безногий калека с грубым лицом, составленным «из красного жира, из кулаков, из железа». Ударил тем самым голубем, которого мальчик купил, чтобы отпраздновать свое поступление в гимназию. Голуби были мечтой его жизни. Голубятню построил для мальчика его дед, Шойл, убитый утром того дня.
Гусь жарился на кафельной плите, пылающая посуда висела по стенам, и рядом с посудой, в кухаркином углу, висел царь Николай, убранный бумажными цветами. Галина смыла остатки голубя, присохшие к моим щекам.
– Жених будешь, мой гарнесенький, – сказала она, поцеловав меня в губы запухшим ртом, и отвернулась.
Пройдет несколько лет, и бабелевский рассказчик станет женихом русской женщины. Однако Галина Аполло новна была не единственным любившим его русским человеком. Был еще Ефим Никитич Смолич, в чьей атлетической груди «жила жалость к еврейским мальчикам», и помощник попечителя Пятницкий, любивший еврейских мальчиков за их любовь к Пушкину. Когда после экзамена бабелевский мальчик «стал просыпаться от судороги [своих] снов», он обнаружил, что его окружили «русские мальчики».
Они хотели щелкнуть меня или просто поиграть, но в коридоре показался вдруг Пятницкий. Миновав меня, он приостановился на мгновение, сюртук трудной медленной волной пошел по его спине. Я увидел смятение на просторной этой, мясистой, барской спине и двинулся к старику.
– Дети, – сказал он гимназистам, – не трогайте этого мальчика, – и положил жирную, нежную руку на мое плечо.
Но были и те – малое меньшинство, – кто не жалел евреев за их слабость и их привязанность, а восхищался ими за их силу и их иконоборчество: те, кто приветствовал современный век и восхищался евреями за то, что они столько сделали для его пришествия. То были марксисты – единственные русские интеллигенты, презиравшие русского крестьянина и русскую интеллигенцию так же страстно, как они презирали «гнилой» либерализм. Для них современный век означал преобразование – посредством более или менее стихийного всемирного отцеубийства – города симметричного, изобильного и порочного в город симметричный, изобильный и лучезарный. При коммунизме наличия племен не предполагалось, но было совершенно очевидно, что в русской традиции симметричный город, хороший или плохой, был немецким творением, а евреи, по словам одного из корреспондентов Горького, были «немецким вспомогательным механизмом». Подлинным большевиком был не тот, кто придерживался определенной догмы, а тот, кто безоговорочно предпочитал Штольца Обломову – с той лишь разницей, что в начале XX века Штольц вполне мог оказаться евреем, а не немцем (или и тем и другим – поскольку один был вспомогательным механизмом другого). Немцы сохраняли лидерство, однако и у евреев имелись свои, особые притязания на городскую добродетель. Как писал Луначарский, евреи всюду жили, как иностранцы, – но они вносили в страны своего изгнания, в страны с более низкой, ограниченной, крестьянской культурой свои городские торговые навыки и становились ферментом капиталистического развития. Этим самым в высочайшей мере, как это признано лучшими исследователями развития человечества, еврейство способствовало прогрессу, но этим же самым оно навлекало на себя страшные громы и молнии, во первых – низового крестьянства, эксплуататорами которого евреи явились в качестве торговцев, ростовщиков и т.д., и, во вторых, – со стороны буржуазии, которая выросла из этого крестьянства.
Ленин не интересовался еврейской историей. С его точки зрения, «капитализм ставит на место тупого, заскорузлого, оседлого и медвежье дикого мужика великоросса или украинца подвижного пролетария». Родины у пролетария, разумеется, не было, как не было и единой «национальной культуры», но если уж говорить о подвижном пролетарии в этнических терминах (к чему подталкивали бундовские «обыватели»), то евреи – в отличие от великороссов и украинцев – были наилучшими кандидатами на эту роль, поскольку их культуре свойственны такие «великие всемирно прогрессивные черты», как «ее интернационализм» и «ее отзывчивость на передовые движения эпохи (процент евреев в демократических и пролетарских движениях везде выше процента евреев в населении вообще)». Согласно Ленину, все передовые евреи – сторонники ассимиляции, но не следует закрывать глаза и на тот факт, что многие из «передовых вождей демократии и социализма» вышли из «лучших людей еврейства». Вышел из еврейства – через дедушку с материнской стороны – и сам Ленин, хотя он, по всей видимости, не знал об этом. Когда его сестра, Анна Ильинична, обнаружила «этот факт», она написала Сталину, что еврейское происхождение Ленина «является лишним подтверждением данных об исключительных способностях семитического племени» и что Ленин всегда указывал на его «"цепкость" в борьбе, как он выражался, противополагая ее более вялому и расхлябанному русскому характеру». Максим Горький тоже полагал, что Ленин питал слабость к «народу умников», а однажды сказал, что «русский умник почти всегда еврей или человек с примесью еврейской крови».
Неизвестно, произнес ли Ленин эти слова, но хорошо известно, что нечто подобное говорил, и не один раз, сам Горький. В 1910 х годах Горький был самым знаменитым в России писателем, самым почитаемым пророком и самым страстным юдофилом. Он не был членом партии большевиков, но он сходился с ними в главном: в любви к подвижному пролетарию и ненависти к русскому и украинскому крестьянину, «дикому, сонному, приросшему к своей куче навоза» (как выразился Ленин). Горький был еще большим ницшеанцем, чем большевики: все традиции и религии, по его мнению, увековечивают рабство и посредственность, а единственным подлинным пролетарием является этимологически корректный пролетарий, который олицетворяет абсолютную свободу, поскольку не производит ничего, кроме потомства (proles). Единственная сила, способная освободить прометеевского пролетария от оков «свинцового» мещанства, – это революция, а величайшие революционеры в истории человечества – это евреи. «Старые крепкие дрожжи человечества, – евреи всегда возвышали дух его, внося в мир беспокойные, благородные мысли, возбуждая в людях стремление к лучшему». Наделенный «геройским» идеализмом, «все изучающий, все испытующий» еврей спас мир от покорности и самодовольства.
Этот идеализм, выражающийся в неустанном стремлении к переустройству мира на новых началах равенства и справедливости, – главная, а может, и единственная причина вражды к евреям. Они нарушают покой сытых и самодовольных и бросают луч света на темные стороны жизни. Своей энергией и воодушевлением они внесли в жизнь огонь и неутомимое искание правды. Они будили народы, не давая им покоя, и наконец – и это главное! – этот идеализм породил страшилище для владык – религию массы, социализм.
Нигде, согласно Горькому, в евреях не нуждались так отчаянно и не обращались с ними так плохо, как в России, где «расхлябанность» (обломовщина) была лелеемой национальной чертой, а переход «из болота восточной косности на широкие пути западноевропейской культуры» – беспрецедентно тяжкой мукой. Еврейская традиция, которая «запрещает... всякое праздное, не основанное на труде удовольствие», это «то самое, чего недостает нам, русским». Ибо «где то в глубине души русского человека – все равно барин он или мужик – живет маленький и скверный бес пассивного анархизма, он внушает нам небрежное и безразличное отношение к труду, обществу, народу, к самим себе». И чем очевиднее тот факт, что «евреи больше европейцы, чем русские», и что еврей «как психический тип, культурно выше, красивее русского», тем сильнее негодуют покорные и самодовольные.
Если некоторые евреи умеют занять в жизни наиболее выгодные и сытые позиции, это объясняется их умением работать, экстазом, который они вносят в процесс труда, любовью «делать» и способностью любоваться делом. Еврей почти всегда лучший работник, чем русский, на это глупо злиться, этому надо учиться. И в деле личной наживы, и на арене общественного служения еврей носит больше страсти, чем многоглаголивый россиянин, и, в конце концов, какую бы чепуху ни пороли антисемиты, они не любят еврея только за то, что он явно лучше, ловчее, трудоспособнее их»89.
Понятие «ненависти к самому себе» основано на предположении, что неукоснительное почитание сородичей есть естественное состояние человека. В этом смысле все национальные интеллигенции являются «самоненавидящими», так как они – по определению – не удовлетворены достижениями своих народов по сравнению с достижениями других народов или по отношению к некоторому набору идеологических критериев. Горьковская разновидность – горькая, горячая и безнадежная любовь раскаявшегося аполлонийца к прекрасным меркурианцам – становилась все более распространенной по мере того, как все большее число «пассивных анархистов» открывало для себя властное, но неуловимое очарование современной эпохи. Не отделимое от национализма (любви к самому себе), это чувство было столь же болезненным и страстным, сколь и влечение меркурианцев к аполлонийцам. Главные атрибуты каждой из сторон (сердце/ум, душа/тело, укорененность/подвижность и т.п.) оставались неизменными, но сила взаимного влечения возросла во сто крат – особенно в России, где местные аполлонийцы были защищенны государственным национализмом почти так же слабо, как и традиционные меркурианцы. В век универсального меркурианства трудность положения евреев состояла в том, что они оказались не только лучшими среди равных, но и единственным народом, не защищенным государственным национализмом (притворным аполлонийством). Трудность же положения русских состояла в том, что они не только оказались худшими среди всех крупных европейских претендентов, но и единственным народом, жившим при нереформированном старом режиме (который утешал их не тем, что называл братьями, а тем, что настаивал на их вечном детстве). Результатом этого была любовь наравне с ненавистью: Горький, ненавидящий себя аполлониец, любил евреев так же страстно, как Бабель, ненавидящий себя еврей, любил Галину Аполлоновну.


                * * *

Первая мировая война стала катастрофой для большинства российских меркурианцев. Война между национальными государствами оказалась губительной не только для государств, лишенных нации (Российской, Австро Венгерской и Османской империй), но и для наций, лишенных государства, в особенности тех из них, которые жили среди других народов. Отцам и детям (патриархальным империям) пришлось хуже, чем братьям (либеральным национальным государствам), а тем, у кого не было родственных связей со своим государством, пришлось хуже всех.
На кавказском фронте массовые убийства османских армян и айсоров привели к притоку в Россию огромного числа беженцев, многие из которых были затем депортированы внутрь страны. Однако большинство беженцев на российской территории были порождением российской политики. В ходе войны более миллиона жителей Российской империи были – по причине их гражданства, национальности или вероисповедания – изгнаны из их домов и подвергнуты, среди прочего, депортации, интернированию, полицейскому надзору и конфискации имущества. Подавляющее большинство из них составляли российские немцы и евреи, в которых видели потенциальных изменников, потому что они были связаны родственными узами с подданными враждебных государств, а также потому – как в случае турецких армян, – что они были заметными, преуспевающими меркурианцами. Наиболее шумная кампания велась под знаменем борьбы с «немецким засильем» в экономике и включала в себя ликвидацию фирм, имевших связи с «вражескими подданными». Антиеврейские и антигерманские погромы составляли непременную часть военных мобилизаций. Самыми крупными из них – с точки зрения участия населения и финансового ущерба – были антигерманские беспорядки 26–29 мая 1915 года в Москве, в результате которых около 800 квартир и контор различных компаний были уничтожены. Широко распространенный взгляд на императорский двор (наряду с его государством, столицей и стилем) как в некотором смысле немецкий сыграл важную роль в его падении два года спустя.
Тотальные войны выигрываются современными нациями, а современные нации состоят из по братски равных сынов отечества. Царское государство пыталось создать сплоченную семью, удаляя «неродных» сыновей, но не идя на осмысленные уступки по линии братства (равенства граждан). Одним из результатов такой политики стал крах имперской государственности. Другим – конец особой роли немцев как главных российских меркурианцев. Третьим – развал черты оседлости и превращение евреев в меркурианцев новой многонациональной империи.
Русская революция была суммой крестьянских восстаний, крестовых походов, племенных войн, колониальных захватов и временных коалиций. Частью этой смеси стала еврейская революция против еврейства. Бойни и депортации военного времени и сопутствовавшая им милитаризация апокалиптических идеологий – анархистской, националистической и марксистской – превратили бунт еврейских детей в массовую революцию. Во время смутного времени 1914–1921 годов множество евреев пряталось, бежало и переезжало; десятки тысяч были убиты. Однако большинство из тех, кто взялся за оружие, не остались дома, чтобы защищать жизнь и имущество своих родителей. Они ушли воевать за всемирное братство.
Когда бабелевский рассказчик пришел с Конармией в Галицию, он увидел присевшую к нищей земле «безглазую, щербатую» синагогу, «узкоплечих евреев, грустно торчащих на перекрестках», и «евреев в жилетах, с поднятыми плечами», стоявших «у своих порогов, как ободранные птицы». И повсюду царил вековой запах гнилой селедки и «протухшей кислоты испражнений». «Местечко смердит в ожидании новой эры, и вместо людей по нему ходят слинявшие схемы пограничных несчастий».
Здесь, «в удушливом плену» хасидизма, среди «бесноватых, лжецов и ротозеев», при дворе «последнего рабби из чернобыльской династии» нашел он истинного пророка последнего исхода.
И вдруг я увидел юношу за спиной Гедали, юношу с лицом Спинозы, с могущественным лбом Спинозы, с чахлым лицом монахини. Он курил и вздрагивал, как беглец, приведенный в тюрьму после погони. Оборванный Мордхе [«горбатый старикашка, ростом не выше десятилетнего мальчика»] подкрался к нему сзади, вырвал папиросу изо рта и отбежал ко мне.
– Это – сын равви, Илья, – прохрипел Мордхе и придвинул ко мне кровоточащее мясо развороченных век, – проклятый сын, последний сын, непокорный сын...
И Мордхе погрозил юноше кулачком и плюнул ему в лицо.
Таков Первый акт Еврейской революции, написанный «братом» пророка – братом пророком, чьи истории «предназначались для того, чтобы пережить забвение». Другой брат, «комсомольский поэт» Эдуард Багрицкий (Дзюбин), вспоминал свое собственное детство:
Его опресноками иссушали,
Его свечой пытались обмануть.
К нему в упор придвинули скрижали –
Врата, которые не распахнуть.
Еврейские павлины на обивке,
Еврейские скисающие сливки,
Костыль отца и матери чепец –
Все бормотало мне:
– Подлец! Подлец!
Любовь?
Но съеденные вшами косы;
Ключица, выпирающая косо;
Прыщи, обмазанный селедкой рот
Да шеи лошадиной поворот.
Родители?
Но в сумраке старея,
Горбаты, узловаты и дики,
В меня кидают ржавые евреи
Обросшие щетиной кулаки.
[...]
– Отверженный! Возьми свой скарб убогий,
Проклятье и презренье!
Уходи! –
Я покидаю старую кровать:
Уйти?
Уйду!
Тем лучше!
Наплевать!
И он ушел – как ушли Илья и Бабель со своим героем. То, что они нашли после 1917 года, было намного удивительнее, чем удивительная постыдная жизнь всех людей на земле; намного удивительнее, чем Пушкин, Галина Аполлоновна и призрачные островки свободы. Они нашли первую Религиозную войну XX века, последнюю войну во имя конца всех войн, Армагеддон накануне вечности.
Для тех, кто хотел сражаться, существовало только одно войско. Красная Армия была единственной силой, последовательно выступавшей против еврейских погромов, и единственной, во главе которой стоял еврей. Троцкий был не просто военачальником или даже пророком – он был живым воплощением искупительного насилия, мечом революционной справедливости и – в то же самое время – Львом Давидовичем Бронштейном, чьей первой школой был хедер Шуфера в Громоклее Херсонской губернии. Другими вождями большевиков, стоявшими ближе всех к Ленину во время Гражданской войны, были Г. Е. Зиновьев (Овсей Герш Аронович Радомысльский), Л. Б. Каменев (Розенфельд) и Я. М. Свердлов.
Подавляющее большинство членов партии большевиков (72% в 1922 году) составляли русские; по отношению к проценту в населении страны сильнее всего были представлены латыши (впрочем, после образования независимой Латвии в 1918 году советские латыши стали в известном смысле сообществом политических эмигрантов); и ни один из видных коммунистов еврейского происхождения не хотел быть евреем. Что, собственно, и делало их идеальными героями для бунтарей, подобных Эдуарду Багрицкому, который тоже не хотел быть евреем. Троцкий заявил как–то, что по национальности он «социал демократ». Именно эту национальность представляли большевики, и именно за эту национальность сражался Багрицкий: «Чтоб земля суровая / Кровью истекла, / Чтобы юность новая / Из костей взошла». Из тех, кто воевал на обломках самовластья, большевики были единственными истинными жрецами храма вечной юности, единственными борцами за всемирное братство, единственной партией, в которой нашлось место для Эдуарда Багрицкого и Ильи Брацлавского.
Когда рассказчик Бабеля снова увидел Илью, тот умирал от ран.
– Четыре месяца тому назад, в пятницу вечером, старьевщик Гедали провел меня к вашему отцу, рабби Моталэ, но вы не были тогда в партии, Брацлавский.
– Я был тогда в партии, – ответил мальчик, царапая грудь и корчась в жару, – но я не мог оставить мою мать...
– А теперь, Илья?
– Мать в революции – эпизод, – прошептал он, за
тихая. – Пришла моя буква, буква Б, и организация услала меня на фронт...
– И вы попали в Ковель, Илья?
– Я попал в Ковель! – закричал он с отчаянием. – Кулачье открыло фронт. Я принял сводный полк, но поздно. У меня не хватило артиллерии...
Илья испустил дух. В его сундучке «было все свалено вместе – мандаты агитатора и памятки еврейского поэта. Портреты Ленина и Маймонида лежали рядом... Прядь женских волос была заложена в книжку постановлений Шестого съезда партии, и на полях коммунистических листовок теснились кривые строки древнееврейских стихов».
То, что между Лениным и Маймонидом (и между Ильей Брацлавским и Ильей библейским) существовала связь – предположение Бабеля; то, что многие сыновья раввинов служили в Красной Армии, факт. Они воевали против древней отсталости и современного капитализма, против своей «химерической национальности» и самих «оснований» старого мира (как пелось в «Интернационале»). У них не было родины, им было нечего терять, кроме своих цепей, и – в отличие от многих других революционеров – они обладали неисчерпаемым запасом пролетарской сознательности, или социал демократического патриотизма.
Когда будущему филологу классику М. С. (Эли Мойше) Альтману было девять лет, он организовал в своем хедере забастовку против самодержавия. Когда он учился в четвертом классе гимназии, он написал победившее на конкурсе сочинение о «Медном всаднике». А когда он был 22 летним студентом медиком в Чернигове, он стал революционером.
Я предвидел победу большевиков и еще до окончания их войны выпустил газетный листок, где это населению предвещал: «Мы пришли!» – писал я в этом листке. И вот когда большевики одолели, они, прочтя листок, изумились и, узнав, что автором оповещения их прихода был я, назначили меня, беспартийного, редактором уже официальной газеты («Известий черниговского губисполко ма»). И жизнь моя потекла по новому руслу. Я фанатично уверовал в Ленина и «мировую революцию», ходил по улицам с таким революционным выражением на лице, что мирные прохожие не решались ходить со мною рядом. И, вспоминаю, когда «мы» (большевики) взяли Одессу, я ходил по улице, от радости шатаясь, как пьяный98.
Эстер Улановская выросла в украинском местечке Бершадь. Девочкой она обожала Толстого, Тургенева и своего дедушку раввина. Мечтала «попасть в университет, а оттуда – прямая дорога в Сибирь или на виселицу».
Все в местечке меня раздражало и возмущало... Я хотела бороться за революцию, за народ. Но «народ» был для меня в значительной степени понятием абстрактным. Окружающие меня евреи – это не народ. Так, просто малосимпатичные люди, хотя я и любила некоторых из них. Но также и мужики, которые приезжали в местечко в базарные дни, напивались, ругались и били своих жен – были не похожи на тот народ, о котором я читала в книгах. Правда, что евреи в местечке были добрее украинских мужиков, не били своих жен и не матюкались. Но евреи – это был мир, от которого я отталкивалась".
В тринадцать лет она переехала в Одессу и вступила в «Моревинт» (Молодой революционный интернационал), состоявший по преимуществу из еврейских подростков. В Моревинте уже была одна Вера и одна Любовь, так что Эстер стала Надеждой. «Мое имя Эстер (по домашнему Эстерка) и даже его русский вариант Эсфирь казались мне неблагозвучными. Еще в местечке все старались называть себя русскими именами, в Одессе же еврейское имя было признаком страшной отсталости». Гражданская война предоставила всем тем, кто хотел бежать от отсталости, но не попал ни в Сибирь, ни на виселицу, возможность самопреображения, самопожертвования и ритуального насилия. Вера, Надежда и Любовь были движимы желанием «отомстить за товарищей и, если надо, погибнуть самим». В какой–то момент они с товарищами захватили деревню («кажется, Гниляково»), объявили в ней Советскую власть и «устроили блокаду, не давая возить в город продукты». Их было около ста человек, все хорошо вооруженные. «Не знаю, зачем нужна была эта блокада, – писала Надежда много лет спустя. – Я все принимала как должное и не замечала, что среди крестьян началось брожение». Надежда и ее товарищи сражались за народ вообще и ни за кого в особенности. Многие из них «погибли сами». Надежда выжила и со временем стала советской разведчицей в Китае, Европе и Америке.
Бабелевский рассказчик (как и сам Бабель в декабре 1917 года) тоже поступил в тайную полицию, она же Чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем. Здесь, в конце «Дороги» (как называется рассказ), у него появились «товарищи, верные в дружбе и смерти, товарищи, каких нет нигде в мире, кроме как в нашей стране». Им предстояло остаться товарищами до самой смерти Бабеля от их рук в январе 1940 года. Первым начальником группы следователей, занимавшихся «шпионской деятельностью» Бабеля, был еврейский беглец от отсталости.
Во время Гражданской войны Пушкинская улица стала для многих молодых евреев «дорогой» к мировой революции (или к борьбе с контрреволюцией и саботажем). Дорога эта вела к освобождению человечества, и по ней «в ногу шли: / Китаец желтолицый / И бледнолицый иудей...» (по словам еще одного официального комсомольского поэта, Иосифа Уткина). Путь был нелегким, но конечная цель сомнений не вызывала, – ибо тут же, рядом, шагал самый главный «поэт походного политотдела». Как писал Багрицкий в 1924 году:
Я мстил за Пушкина под Перекопом,
Я Пушкина через Урал пронес,
Я с Пушкиным шептался по окопам,
Покрытый вшами, голоден и бос!
И сердце колотилось безотчетно,
И вольный пламень в сердце закипал,
И в свисте пуль, за песней пулеметной –
Я вдохновенно Пушкина читал!
Идут года дорогой неуклонной,
Клокочет в сердце песенный порыв...
...Цветет весна – и Пушкин отомщенный
Все так же сладостно вольнолюбив.
Революции 1917 го не имели прямого отношения к Пушкину и евреям. Но Гражданская война имела. Главные ее сражения происходили на территории бывшей черты оседлости, где русские составляли меньшинство, а евреи – значительную долю городского населения. Для польских и украинских националистов и различных крестьянских («зеленых») армий евреи олицетворяли давнего меркурианского врага, новый капиталистический город, экспансию русской культуры и, разумеется, большевизм (который олицетворял все перечисленное, ибо являлся религией современного города – социал демократической по национальности и русскоязычной по временной необходимости). Для белых, среди которых доминировали русские националисты и державные реваншисты, евреи олицетворяли все то, что раньше именовалось «немецким» (сочетание старого меркурианства с новым урбанизмом как форма «чужеземного засилья»), и, разумеется, большевизм, который казался особо опасным сочетанием старого меркурианства с новым урбанизмом как формой «чужеземного засилья». Для всех этих групп евреи стали врагом, которого легко было определить и опознать. Украинские националисты, в частности, могли преуспеть, только захватив город, но в украинских городах преобладали русские, поляки и евреи. Русские и поляки имели собственные армии и были в сельской местности немногочисленны; евреи были либо большевиками, либо беззащитными местечковыми жителями. Те, которые переставали быть беззащитными, обычно становились большевиками.
Большевики «революционной поры» редко определяли своих врагов в этнических терминах. Зло, с которым они боролись («буржуазия»), оставалось абстрактным понятием, которое непросто было преобразовать в реальные объекты арестов и расстрелов. В современной войне на предписанное истребление это серьезная слабость: в России не существовало не только «буржуазных» знамен, армий и мундиров, но и людей, которые бы использовали это слово для самоописания (людей же, которых можно было описать подобным образом в рамках марксистской социологии, существовало очень немного). В конечном счете, положение станет настолько серьезным, что советскому режиму придется видоизменить свою концепцию мирового зла, однако во времена Гражданской войны большевикам в целом удавалось возмещать недостаток концептуальной ясности готовностью к безудержному кровопролитию.
Белые, зеленые и украинские националисты никогда не ставили перед собой задачу полного истребления евреев. Их полки убивали и грабили десятки тысяч мирных евреев, а их тайная полиция применяла к определенным группам (преимущественно евреям, но также латышам) особые методы, но их вожди обыкновенно реагировали на это с двусмысленным, громогласным и иногда искренним негодованием. В конечном счете, еврейские погромы рассматривались как нарушения дисциплины, деморализующие войска и противоречащие истинным целям движения, которые были в первую очередь политическими. Настоящими врагами были люди, которые придерживались определенных взглядов.
Большевистская практика была гораздо более последовательной. «Буржуй» мог быть туманным понятием, но никто не собирался извиняться за принцип его «ликвидации» согласно «объективным критериям». Собственность, чин и образованность, не искупленная марксизмом, могли караться смертью, и десятки тысяч человек карались соответственно и без тени смущения как заложники или просто как попавшиеся под руку «чуждые элементы». Среди «буржуев» было немало евреев, однако евреи как таковые никогда не определялись в качестве враждебной группы. Сила большевиков коренилась не в твердой уверенности, кого следует убивать, а в гордой готовности убивать людей за их принадлежность к «классу». Священное насилие как социологическое мероприятие было существенной частью большевистской доктрины и важнейшим критерием партийной принадлежности.
Это означало, что евреи, которые хотели стать истинными большевиками, должны были принять принцип физического насилия над определенными группами населения в качестве законного средства преодоления общественных различий. Иначе говоря, они должны были стать аполлонийцами. Как сказал бабелевский Арье Лейб, забудьте на время, что на носу у вас очки, а в душе осень. Перестаньте скандалить за вашим письменным столом и заикаться на людях. Представьте себе на мгновенье, что вы скандалите на площадях и заикаетесь на бумаге. Вы тигр, вы лев, вы кошка. Вы можете переночевать с русской женщиной, и русская женщина останется вами довольна.
Значительное количество евреев последовало призыву Арье Лейба. Их доля в партии большевиков во время Гражданской войны оставалась относительно скромной (5,2% в 1922 году), но их активность на площадях советских городов бросалась в глаза. После Февральской революции все армейские офицеры оказались на подозрении как потенциальные «контрреволюционеры»; новым солдатским комитетам требовались грамотные делегаты; многие грамотные солдаты были евреями. Виктор Шкловский полагал, что в 1917 году евреи составляли около 40% всех выборных высших должностных лиц в армии. Он и сам был одним из них (комиссаром), а один его знакомый, талантливый еврейский виолончелист, представлял донских казаков. В апреле 1917 года 10 из 24 (41,7%) членов Бюро Петроградского совета были евреями.
На Первом Всероссийском съезде Советов в июне 1917 года по меньшей мере 31% делегатов большевиков (и 37% Объединенных социал демократов) были евреями. На совещании большевистского ЦК 23 октября 1917 года, проголосовавшего за начало вооруженного восстания, евреями были 5 из 12 присутствовавших. Евреями были и трое из семи членов Политбюро, возглавивших Октябрьское восстание (Троцкий, Зиновьев и Григорий Сокольников |Гирш Бриллиант]). В состав Всероссийского центрального исполнительного комитета (ВЦИК), избранного на Втором съезде Советов (который ратифицировал захват власти большевиками, принял декреты о земле и мире и сформировал Совет народных комиссаров во главе с Лениным), вошло 62 большевика (из общего числа 101). Среди них было 23 еврея, 20 русских, 5 украинцев, 5 поляков, 4 «прибалта», 3 грузина и 2 армянина. Согласно Науму Рафалкес Ниру, представлявшему Поалей Сион, все 15 ораторов, выступавших в качестве официальных представителей своих партий по вопросу о захвате власти, были евреями (на самом деле, вероятно, 14). Первыми председателями ВЦИК (главами Советского государства) были Каменев и Свердлов. Свердлов также руководил административным аппаратом партии (как глава секретариата). Первыми большевистскими руководителями Москвы и Петрограда были Каменев и Зиновьев. Зиновьев также являлся председателем Коммунистического интернационала. Первыми большевистскими комендантами Зимнего дворца и Московского Кремля были Григорий Исаакович Чудновский и Емельян Ярославский (Миней Израилевич Губельман). Ярославский также был председателем Союза воинствующих безбожников. Советскую делегацию на переговорах в Брест Литовске возглавляли Адольф Иоффе и Лев Троцкий. Троцкий также был лицом Красной Армии.
Когда в марте 1919 года возглавляемый Зиновьевым Петроградский совет объявил конкурс на лучший портрет «деятеля наших дней», в предложенный список деятелей вошли Ленин, Луначарский, Карл Либкнехт и четыре большевика, выросшие в еврейских семьях: Троцкий, Урицкий (глава петроградской ЧК, убитый в августе 1918 года), В. Володарский (Моисей Гольдштейн, глава петроградских цензоров, убитый в июне 1918 го) и сам Зиновьев.
В 1919–1921 годах доля евреев в Центральном комитете партии сохранялась на уровне примерно одной четверти. В 1918 году евреи составляли около 54% «руководящих» партработников Петрограда, 45% всех партийных чиновников города и губернии и 36% комиссаров Северного округа. В 1919 году евреями были трое из семи членов президиума Петроградского совета профсоюзов, а в 1920 м 13 из 36 членов Исполкома Петросовета. В Москве в 1923 году евреи составляли 29% «руководящих кадров» партии и 45% губернского собеса. Их доля в московской партийной организации (13,5%) в три раза превышала их долю среди всего населения города. Почти половине из них было меньше двадцати четырех лет (43,8% мужчин и 51,1% женщин). 25,4% всех большевичек Москвы были еврейского происхождения. Согласно историку ленинградских евреев Михаэлю Бейзеру (и не говоря о тех, кто взял себе псевдонимы), у населения могло создаваться впечатление о еще более значительном участии евреев в советских и партийных органах, так как их имена то и дело мелькали в газетах. На митингах, конференциях, заседаниях евреи выступали сравнительно чаще других. Вот как, к примеру, выглядел распорядок дня 10 й городской комсомольской конференции, открывшейся 5 января 1920 г. Сначала со словом о текущем моменте выступил Зиновьев, затем с отчетом горкома комсомола – Слосман; Каган выступил по политической работе и организационному вопросу, с приветственным словом от городских работниц к собравшимся обратилась Иткина, а от имени ЦК ВЛКСМ говорил Закс.
Тайная полиция реже скандалила на площадях, но оставалась самым публичным символом советской власти. Доля евреев в ЧК была не очень высока (по меркам тогдашних слухов и официальных обвинений белой пропаганды): 3,7% в московском аппарате, 4,3% всех комиссаров ЧК и 8,6% «ответственных» работников в 1918 году и 9,1% всех сотрудников ГубЧК в 1920 м. Как и в партии, абсолютное большинство сотрудников ЧК были русскими, а пропорционально самой представленной группой – латыши, которых Ленин усердно и успешно культивировал в качестве преторианской гвардии революции (35,6% в московском аппарате, 52,7% всех ответственных сотрудников и 54,3% всех комиссаров ЧК – в сравнении с примерно 0,09% в стране в целом и 0,5% в Москве). Но и в ЧК большевики еврейского происхождения выделялись – и продвигались наверх – благодаря редкому сочетанию идеологической преданности с высоким уровнем образования. В 1918 году 65,5% всех сотрудников ЧК еврейской национальности были «ответственными работниками». Евреи составляли 19,1% всех следователей центрального аппарата и 50% (6 из 12) следователей из отдела по борьбе с контрреволюцией. Ко времени создания ОГПУ (преемника ЧК) в 1923 году на долю евреев приходилось 15,5% всех руководящих сотрудников и 50% членов высшего руководства (4 из 8 членов Секретариата коллегии). «Социально чуждые» евреи были хорошо представлены и среди заключенных ЧК–ОГПУ, но Леонард Шапиро, вероятно, прав (особенно применительно к территории бывшей черты оседлости) в своем выводе о том, что «всякий, кто имел несчастье попасть в руки ЧК, имел очень хорошие шансы встретиться со следователем евреем, а возможно, и получить от него пулю». Еврейские имена (и некоторые прозрачные еврейские псевдонимы) связаны с двумя наиболее известными и символически значимыми актами Красного террора. В июне 1918 года, в самом начале Гражданской войны, Ленин распорядился об убийстве Николая II и его семьи. В организации казни участвовали Свердлов (глава ВЦИКа, бывший помощник аптекаря), Шая Голощекин (комиссар Уральского военного округа, бывший дантист) и Яков Юровский (чекист, руководивший расстрелом и впоследствии уверявший, что лично застрелил царя; бывший часовщик и фотограф). Операция была секретной, но когда белые взяли Екатеринбург, они провели официальное расследование, результаты которого, включая сведения о еврейском происхождении некоторых ключевых исполнителей, были опубликованы в 1925 году в Берлине (и со временем подтверждены). Зимой 1920–1921 го, в самом конце Гражданской войны, Бела Кун (председатель Крымского революционного комитета) и Р. С. Землячка (Розалия Залкинд, председатель Крымского комитета партии и дочь богатого киевского купца) руководили уничтожением тысяч беженцев и военнопленных, оставшихся в Крыму после эвакуации Белой армии. За участие в этой операции Землячка получила высшую советскую награду: орден Красного Знамени. Она стала первой женщиной, удостоенной этой чести.
Еврейские революционеры не просто скандалили на площадях – они играли видную роль в революционном преобразовании этих площадей. Натан Альтман, начавший свою карьеру художника экспериментальными работами на еврейские темы, стал распорядителем «Ленинского плана монументальной пропаганды», основателем художественной «Ленинианы» и создателем первого советского флага, государственного герба, официальных печатей и почтовых марок. В 1918 году ему поручили организацию празднования первой годовщины Октябрьской революции в Петрограде. Четырнадцать километров холста и огромные красные, зеленые и оранжевые кубистские панели были использованы для украшения – и переосмысления – Дворцовой площади. Центр имперской государственности был превращен в сценическую декорацию празднования начала конца всемирной истории. Эль Лисицкий (Лазарь Маркович [Мордухович] Лисицкий) также оставил попытки создать еврейскую национальную форму ради интернациональной художественной трансформации и мировой революции как произведения искусства. Среди его прославленных «проунов» («проектов утверждения нового») – эскизы «Ленинских трибун» (наклонных башен, которым предстояло вознестись над городскими площадями) и самый канонический из всех революционных плакатов: «Клином красным бей белых» (белые изображались в виде белого круга).
Революционное перерождение сопровождалось революционными переименованиями. В одном только Петрограде Дворцовая площадь, украшенная Натаном Альтманом, стала площадью Урицкого; Таврический дворец, в котором было сформировано Временное правительство и разогнано Учредительное собрание, стал дворцом Урицкого; дворец великого князя Сергея Александровича стал дворцом Нахамкеса; Литейный проспект стал проспектом Володарского; Адмиралтейская набережная и Адмиралтейский проспект были переименованы в честь Семена Рошаля; Владимирская площадь и Владимирский проспект – в честь Семена Нахимсона; а новый Коммунистический университет трудящихся (наряду с целым рядом улиц и городом Елизаветградом) был назван именем Зиновьева. Царские резиденции Павловск и Гатчина превратились в Слуцк и Троцк соответственно. Вера (Берта) Слуцкая была секретарем Василеостровского районного комитета партии.
Если вернуться к советам Арье Лейба и к первой любви Бабеля, оставалось только переночевать с русской женщиной. Между 1924 и 1936 годами процент смешанных браков среди евреев мужчин вырос в Белоруссии с 1,9% до 12,6% (в 6,6 раза), на Украине с 3,7% до 15,3% (в 4,1 раза) и в РСФСР с 17,4% до 42,3% (в 2,4 раза). По мере продвижения по большевистской иерархической лестнице доля смешанных браков (как для мужчин, так и для женщин) неуклонно возрастала. Троцкий, Зиновьев и Свердлов были женаты на русских женщинах (Каменев женился на сестре Троцкого). Андреев, Бухарин, Ворошилов, Дзержинский, Киров, Косарев, Луначарский, Молотов и Рыков среди прочих были женаты на еврейках. Как писал Луначарский, отзываясь на высказывания Ленина и Горького, а также исходя из личного опыта, с глубокой радостью мы констатируем колоссальное увеличение русско еврейских браков. Это правильный путь. В нашей славянской крови еще много деревенского сусла; течет она обильно и густо, но немножко медленно, и весь наш биологический темп немножко слишком деревенский. А у товарищей евреев очень быстро текущая кровь. Вот, смешаем ка нашу кровь и в таком плодотворном смешении найдем тот человеческий тип, в который кровь еврейского народа войдет как замечательное, тысячелетиями выдержанное человеческое вино.


                * * *

Особые отношения между большевиками и евреями – или, вернее, между большевиками и еврейской революцией – стали существенной частью революционной войны слов. Многие враги большевиков отождествляли их друг с другом, представляя большевизм преимущественно еврейским движением. Сильной стороной этого аргумента была апелляция к очевидным фактам роли евреев среди вождей партии и пропагандистская ценность образа революции как чужеземного нашествия. Слабой его стороной были не менее очевидные размеры и состав Красной Армии. Никто всерьез не утверждал, что рассказы Бабеля о том, как еврей пытается присоединиться к революционным казакам, должны быть рассказами о том, как казак пытается присоединиться к революционным евреям. И даже Н. А. Соколов, назначенный правительством Колчака следователем по делу об убийстве царя и назвавший разного рода усилия по организации его побега «попытками русских людей спасти царскую семью», дал ясно понять, что еврейским комиссарам Голощекину и Юровскому не составило никакого труда найти рьяных цареубийц (и убежденных большевиков) среди местных фабричных рабочих.
Другие исходили из того, что Гражданская война была в самом деле гражданской, то есть братоубийственной, но при этом настаивали, что евреи несут за ее исход особую ответственность, поскольку большевистская доктрина изначально порочна, а евреи непропорционально представлены среди ее авторов и главных исполнителей. Наиболее последовательное и популярное обоснование этого тезиса дано В. В. Шульгиным в его книге «Что нам в них не нравится», написанной во Франции в 1927 году. Обращаясь непосредственно к «ним», Шульгин писал:
Не нравится нам в вас то, что вы приняли слишком выдающееся участие в революции, которая оказалась величайшим обманом и подлогом. Не нравится нам то, что вы явились спинным хребтом и костяком коммунистической партии. Не нравится нам то, что своей организованностью и сцепкой, своей настойчивостью и волей, вы консолидировали и укрепили на долгие годы самое безумное и самое кровавое предприятие, которое человечество знало от сотворения мира. Не нравится нам то, что этот опыт был сделан во исполнение учения еврея – Карла Маркса. Не нравится нам то, что эта ужасная история разыгралась на русской спине и что она стоила нам, русским, всем сообща и каждому в отдельности, потерь неизрекаемых. Не нравится нам то, что вы, евреи, будучи сравнительно малочисленной группой в составе российского населения, приняли в вышеописанном гнусном деянии участие совершенно несоответственное.
Как с этим быть? Возможно, впервые в истории русской политической публицистики Шульгин предложил развернутую и недвусмысленную защиту принципа этнической вины, этнической ответственности и этнического раскаяния. Предвосхищая стандартную логику второй половины XX века, он утверждал, что, хотя юридически сыновья за отцов не отвечают, морально они всегда за них отвечали, отвечают и будут отвечать. Семейная ответственность столь же необходима, сколь и неизбежна, говорит он. Если мать Линдберга вправе гордиться своим сыном, то матери Ленина следует стыдиться своего. Народы – тоже семьи:
Не может быть иначе. Все мы, хотим или не хотим, ежедневно подновляем эту связь. Деградировавший русский, в каком нибудь отчаянном бистро, «гордится» перед апашем французом русской vodka. А что, это он ее, водку, делал?! Нет, не он, и не отец его, и не дед, и не седьмая вода на киселе, и даже не знакомый какой нибудь; ее, водку, выдумали какие то русские, о которых «гордящийся» понятия никакого не имеет. Чего же он то гордится? – «Вот странно! Да ведь я тоже русский, diable!» Этим все сказано: и французский апаш не оспаривает у русского его права гордиться la vodka, ибо он согласен: каждый русский имеет право гордиться тем, что сделано каким бы то ни было русским.
Это что обозначает? Это обозначает, что все русские, хотят они этого или не хотят, связаны между собою нитями невидимыми, но крепкими; ибо эти нити имеют всеобщее, мировое признание и санкцию.
Деградировавший русский гордится водкой. Другие гордятся Толстым, Достоевским и Рахманиновым. «Гордятся и имеют на это право». Но если принадлежность к нации дарует гордость, она должна – по той же самой причине – накладывать ответственность. Гордиться Толстым, согласно Шульгину, значит нести на себе вину за Распутина и за большевизм.
Шульгинский список русских преступлений ограничивается Распутиным и большевизмом, из чего, по видимому, следует, что русским, кроме как перед самими собой, извиняться не перед кем. С евреями дело обстоит по другому. Поскольку большинство жертв Красного террора – русские, а многие главные его исполнители (особенно в родном городе Шульгина, Киеве, в 1919 году) – евреи, все евреи обязаны принести всем русским формальное покаяние. Как писал Шульгин 8 октября 1919 го в своей газете «Киевлянин» – в разгар жестокого погрома (и потому не без оттенка шантажа), поймут ли они, что им надо сделать сейчас? Будут ли во всех еврейских синагогах всенародно прокляты все те евреи, которые приложили руку к смуте? Отречется ли толща еврейского населения с той же страстностью, с какой она нападала на старый режим, от созидателей «нового»? Будет ли еврейство, бия себя в грудь и посыпая пеплом главу, всенародно каяться в том, что сыны Израиля приняли такое роковое участие в большевистском бесновании?
И если не поймут и не покаются, если скажут, что, в конце концов, евреи как народ не устраивали русскую революцию и не должны отвечать за отдельных еврейских большевиков, тогда ответ должен быть таким:
Ладно, в таком случае мы тоже не устраивали погромов; громили евреев какие то личности, с которыми мы ничего общего не имеем, – петлюровцы, осетины и, кроме них, еще какие то отбросы. Мы на них не можем влиять. Сами же, персонально, мы не громили, а удерживали от погромов... Если евреи, все в целом, не признают себя виновными в социальной революции, то и русские, во всей совокупности, не признают себя виновными в еврейских погромах...
Несколько русских интеллигентов еврейского происхождения признали себя виновными. В сборнике «Россия и евреи», опубликованном в 1923 году в Берлине, они призвали «евреев всех стран» противиться большевизму и принять на себя «горький грех» еврейского соучастия в его преступлениях. По словам М. Бикермана, «нечего и оговаривать, что не все евреи – большевики и не все большевики – евреи, но не приходится теперь также долго доказывать непомерное и непомерно рьяное участие евреев в истязании полуживой России большевиками». Да, евреи претерпели от погромов непомерные страдания, но разве сама революция не есть «всеобщий погром»? «Или обречь на истребление целый класс общественный... это – революция, а убивать и грабить евреев – это погром? Почему такая честь Марксу и его последователям?» И зачем бесконечно твердить «о зле, всегда от других исходящем и на нас направляющемся»? В конце концов, то были совсем другие евреи. Согласно Г. А. Ландау, поразило нас то, чего мы всего менее ожидали встретить в еврейской среде – жестокость, садизм, насильничание, казалось чуждое народу, далекому от физической воинственной жизни; вчера еще не умевшие владеть ружьем, сегодня оказались среди палачествующих головорезов.
Я. А. Бромберг – евразиец, не участвовавший в сборнике «Россия и евреи», но разделявший его цели, доводы и пророческий слог, – посвятил самые страстные страницы своей книги «Запад, Россия и еврейство» этому поразительному превращению меркурианцев в аполлонийцев. «Автор не может не припомнить... своего изумления, граничившего с потрясением, испытанного им в первый раз при виде солдата еврея в составе комиссарского синклита, перед который он, будучи в плену у только что захвативших власть большевиков, был пригнан на один из бессмысленно мучительных допросов». Многолетний борец с «правовым ущемлением» обратился в тирана, пользующегося «средствами, по своей самодурской крутости и деспотическому произволу ранее неслыханными»; «смирный и безответный тихоня» встал «во главе самых отъявленных хулиганских банд»; принципиальный гуманист «расточает... принудительные работы и "высшие меры"... за... "экономический шпионаж" и т.п. фантастические преступления»; «присяжный пацифист, пуще огня боявшийся военной службы» стал «командовать крупными военными единицами»; и, что самое поразительное, некогда убежденный и безусловный противник смертной казни не только за политические преступления, но и за тягчайшие уголовные деяния, не терпевший, что называется, вида зарезанного цыпленка, – превратившись наружно в человека в коже и с наганом, а в сущности потеряв всякий человеческий образ, смешавшись с толпой других ревнителей и профессионалов «революционного правосудия», выходцев из более молодых и более жестокосердых наций, точно, хладнокровно и деловито, как статистику, ведет кровавые синодики очередных жертв революционного Молоха, или стоит в подвале Чеки на «кровавой, но почетной, революционной работе».
Позиция авторов сборника по вопросу о еврейской «коллективной ответственности» (термин Ландау) ничем не отличалась от позиции Шульгина. Ввиду того, что Бромберг назвал «старой страстью периферии к выискиванию и превознесению евреев, прославившихся на разных поприщах культурной деятельности», и в особенности ввиду «беззастенчивой кампании, ведущейся вокруг имени Эйнштейна», не оставалось ничего иного, как объявить своими и палачей. По словам Д. С. Пасманика, «ответственно ли еврейство за Троцких? Несомненно. Как раз национальные евреи не отказываются не только от Эйнштейнов и Эрлихов, но и от крещеных Берне и Гейне. Но в таком случае они не имеют права отрекаться от Троцкого и Зиновьева... Это значит напомнить польским лицемерам, устраивающим погромы из за расстрела Будкевича, что во главе большевистской инквизиции – Чека – стоит чистокровный поляк Дзержинский, напомнить латышам, что они сыграли в советской России самую позорную роль кровожадных палачей – вместе с китайцами. Одним словом, мы честно признаем нашу долю ответственности».
Позиция эта оказалась непопулярной (хотя и не вполне бесплодной). Она оказалась непопулярной, поскольку подразумевала, что каждому есть в чем виниться, но не предлагала универсальной меры виновности; поскольку «честное признание» казалось невозможным без всеобщего отказа от лицемерия; поскольку ни Шульгин, ни «латыши» не спешили исполнять свою часть покаянного действа; поскольку погромы были специфически антиеврейскими, тогда как большевистский террор – гибко антибуржуазным; поскольку через десять лет к власти в Германии придут нацисты; и поскольку национальные каноны образуются не из «особых, поразительных или замечательных» деяний (как полагает Ян Т. Гросс), а из вызывающих гордость и умаляющих стыд сказаний о триумфах, утратах и жертвоприношениях. И поскольку, наконец, нации не имеют возможности искупить свою вину. Язык Бикермана и его единомышленников есть христианский язык греха, раскаяния и покаяния, обращенный к смертным обладателям бессмертных душ. Люди, образующие нацию, могут испытывать стыд, но нации как таковые не в состоянии пойти к исповеди, совершить покаяние и предстать перед творцом своим. Требования национального покаяния не могут быть исполнены, потому что не существует законного источника искупительной епитимьи, утвержденного кворума кающихся грешников и общепризнанного авторитета, способного судить об искренности раскаяния.
Гораздо более популярным среди еврейских противников большевизма (и многих будущих историков) был тезис о том, что большевики еврейского происхождения не являются евреями. Еврейство, утверждали они (радикально отмежевываясь от традиционного взгляда), не наследуется, но свободно принимается – и потому может быть так же свободно отвергнуто. Евреи – не избранный народ; евреи – народ, избравший для себя еврейскую судьбу. Для некоторых этот выбор подразумевал соблюдение религиозных предписаний, для других («светских евреев») он сводился к определенной политической (нравственной) позиции. Симон Дубнов отказывал еврейским большевикам в праве называться евреями, а сионистская газета «Тогблат» писала, в духе большевизма, что только лица, официально назначенные национальными партиями, могут рассматриваться в качестве подлинных представителей еврейских масс. Этот взгляд разделяли и многие русские националисты: русские большевики не могут быть русскими, потому что их ясно провозглашенной целью является уничтожение русского государства, русских церквей, русской культуры и русского крестьянства (т.е. «русского народа»). А если они не русские, значит, скореевсего, евреи.
Другой вариант этого подхода сводился к разделению рассматриваемой группы на две категории: подлинную и неподлинную. Ленин утверждал, что внутри каждого народа существует две культуры – демократическая (хорошая) и буржуазная (плохая); И. О. Левин отождествлял еврейских большевиков с «полуинтеллигенцией», «утратившей культурное содержание старого еврейства» и «в то же время оказавшейся чуждой не только русской культуре, но и вообще какой бы то ни было культуре»; а мать Льва Копелева объясняла своим «боннам, домработницам и знакомым», «что есть, мол, евреи, и есть жиды; еврейский народ имеет великую культуру и много страдал; Христос, Карл Маркс, поэт Надсон, доктор Лазарев (лучший детский врач Киева), певица Иза Кремер и наша семья – это евреи, а вот те, кто суетятся на базаре, на черной бирже или комиссарствуют в Чека, – это жиды». Для большевиков и их сторонников видная роль еврейских революционеров тоже была политической проблемой. В июле 1917 года Горький, чье восхищение евреями с годами не уменьшилось, призвал петроградского журналиста И. О. Хейсина, написавшего язвительную статью о болезни низложенной императрицы, проявить «такт и моральное чутье» во избежание взрыва антисемитизма. А в апреле 1922 го, уже после Гражданской войны, он послал своему другу Шолему Ашу письмо, адресованное «еврейским рабочим Америки».
Причиной теперешнего антисемитизма в России является бестактность еврейских большевиков. Еврейские большевики, не все, но безответственные мальчишки, участвуют в осквернении святынь русского народа. Они превратили церкви в кинематографы и читальни, они не посчитались с чувствами русского народа. Еврейские большевики должны были эти дела оставить для русских большевиков. Русский мужик хитер и скрытен. Он тебе на первых порах состроит кроткую улыбку, но в глубине души затаит ненависть к еврею, который посягнул на его святыни.
Мы должны бороться против этого. Ради будущего евреев в России надо предостеречь еврейских большевиков: держитесь поодаль от святынь русского народа! Вы способны на другие, более важные дела. Не вмешивайтесь в дела, касающиеся русской церкви и русской души!
Конечно, евреи не виноваты. Среди большевиков много провокаторов, старых русских чиновников, бандитов и всяких бродяг. То, что большевики послали именно евреев, еврейских беспомощных и безответственных юнцов на такие дела, пахнет, конечно, провокацией. Но евреи должны были воздержаться. Они должны были понять, что их действия отравят душу русского народа. Им надо было это учесть.
Еврейские большевики понимания не проявили. Эстер Фрумкина, одна из руководительниц Еврейской секции, обвинила Горького в том, что он принял «участие... в заграничной травле евреев коммунистов за их самоотверженную борьбу против тьмы и фанатизма», а Илья Трайнин, редактор «Жизни национальностей» и ведущий большевистский специалист по «национальному вопросу», сказал, что «буревестник Революции» окончательно увяз в «болоте обывателя». Впрочем, с доводами его они согласились. Троцкий отказался занять пост комиссара внутренних дел, не желая «давать врагам такое дополнительное оружие, как мое еврейство» (несмотря на уверения Ленина, что нет задачи более важной, чем борьба с контрреволюцией, и «нет лучшего большевика, чем Троцкий»). Кроме того, в протоколах заседания Политбюро от 18 апреля. 1919 года приводится следующее заявление Троцкого:
Огромный процент работников прифронтовых ЧК, прифронтовых и тыловых исполкомов и центральных советских учреждений составляют латыши и евреи... процент их на фронте сравнительно невелик и... по этому поводу среди красноармейцев ведется и находит некоторый отклик сильнейшая шовинистическая агитация... Необходимо перераспределение партийных сил в смысле более равномерного распределения работников всех национальностей между фронтом и тылом.
Большевики продолжали извиняться за относительно высокий процент евреев в их рядах, пока тема эта не стала запретной в середине 1930 х годов. Согласно Луначарскому, в нашем революционном движении еврейство сыграло столь выдающуюся роль, что, когда революция победила и организовала государственную власть, значительное количество евреев вошло в органы государства; они завоевали право на это своей преданной, самоотверженной службой революции. Тем не менее, это обстоятельство учитывается антисемитами как минус и для евреев, и для революционной власти.
Мало того, еврейское пролетарское население – по преимуществу городское, развитое. Естественным образом, при общем росте нашей страны, когда с него сняли старые путы, оно поднялось в известном проценте к более ли менее руководящим постам.
Из этого делают вывод: ага, значит, революция и еврейство в каком то смысле тождественны! И это дает возможность контрреволюционерам говорить о «засилии» евреев, хотя дело объясняется очень просто: нашу революцию сделало городское население, оно по преимуществу и заняло руководящее положение, среди него еврейство составляет значительный процент...
Антисемитов, националистов и сторонников пропорционального представительства вряд ли удовлетворяли подобного рода простые объяснения, но это не имело большого значения, пока некоторым из них не удалось – к середине 1930 х годов – подняться в известном проценте к более или менее руководящим постам. А до тех пор, евреи большевики оставались заметным элементом официальной иконографии – как трагические герои или просто как знакомые лица в рядах Красной Армии или за председательскими столами.
Одной из самых популярных книг о Гражданской войне была «Конармия» Бабеля – внутренняя история мучительного и незавершенного превращения икающего еврейского мальчика с синей раздутой головой в отчаянного казака, не ведающего страха и милосердия. А двигала им любовь – горькая, горячая и безнадежная любовь Меркурия к Аполлону.
Савицкий, начдив шесть, встал, завидев меня, и я удивился красоте гигантского его тела. Он встал и пурпуром своих рейтуз, малиновой шапочкой, сбитой набок, орденами, вколоченными в грудь, разрезал избу пополам, как штандарт разрезает небо. От него пахло духами и приторной прохладой мыла. Длинные ноги его были похожи на девушек, закованных до плеч в блестящие ботфорты.
Он улыбнулся мне, ударил хлыстом по столу и потянул к себе приказ, только что отдиктованный начальником штаба.
Приказ требовал «уничтожить неприятеля», а наказанием за невыполнение была высшая мера наказания, применяемая «на месте» самим Савицким.
Начдив шесть подписал приказ с завитушкой, бросил его ординарцам и повернул ко мне серые глаза, в которых танцевало веселье.
Я подал ему бумагу о прикомандировании меня кштабу дивизии.
– Провести приказом! – сказал начдив. – Провести приказом и зачислить на всякое удовольствие, кроме переднего. Ты грамотный?
– Грамотный, – ответил я, завидуя железу и цветам этой юности, – кандидат прав Петербургского университета...
– Ты из киндербальзамов, – закричал он, смеясь, – и очки на носу. Какой паршивенький!.. Шлют вас, не спросясь, а тут режут за очки. Поживешь с нами, што ль?
– Поживу, – ответил я и пошел с квартирьером на село искать ночлега.
Савицкому предстояло стать последним учителем еврейского мальчика. Мальчика, который уже изучил музыку и право, а также древнееврейский, русский и французский языки. Предыдущими его учителями были Александр Сергеевич Пушкин, господин Загурский, Галина Аполлоновна, Ефим Никитич Смолич, который научил его названиям птиц и деревьев, и русская проститутка Вера, которая «обучила его своей науке» в уплату за первый его рассказ (в «Моем первом гонораре»). Задачей Савицкого и его красивых телом казаков было преподать ему «простейшее из умений – уменье убить человека».
Один из уроков состоялся в городке Берестечко, где он увидел «вышку Богдана Хмельницкого» и услышал, как «дед с бандурой... детским голосом спел про былую казачью славу».
Прямо перед моими окнами несколько казаков расстреливали за шпионаж старого еврея с серебряной бородой. Старик взвизгивал и вырывался. Тогда Кудря из пулеметной команды взял его голову и спрятал ее у себя под мышкой. Еврей затих и расставил ноги. Кудря правой рукой вытащил кинжал и осторожно зарезал старика, не забрызгавшись. Потом он стукнул в закрытую раму.
– Если кто интересуется, – сказал он, – нехай приберет. Это свободно...
Рассказчик (как и сам Бабель) назвался Лютовым. Получаемые им уроки убийства были многочисленны и разнообразны. Первой его жертвой, вскоре после встречи с Савицким, стал гусь.
Строгий гусь шатался по двору и безмятежно чистил перья. Я догнал его и пригнул к земле, гусиная голова треснула под моим сапогом, треснула и потекла. Белая шея была разостлана в навозе, и крылья заходили над убитой птицей.
– Господа бога душу мать! – сказал я, копаясь в гусе саблей. – Изжарь мне его, хозяйка.
В награду Лютов получил место у костра, звание «братишки» и миску самодельных щей со свининой. Но казаком он не стал. Его делом было читать им вслух Ленина, а его сердце, «обагренное убийством, скрипело и текло». Он так никогда и не овладел простейшим из умений, не полюбил своего жеребца, не расстался с очками на носу и осенью в душе. Даже в ЧК Бабель работал переводчиком. «Мяукнул конь, и кот заржал – / Еврей казаку подражал».
Так было у Бабеля, у бабелевских двойников, у бесчисленных еврейских юношей, не умевших плавать, и у «лишних людей» русской литературы, не сумевших удовлетворить русскую женщину. Но не это сделало Бабеля «литературным Мессией... из солнечных степей, обтекаемых морем», как он себя называл. Литературным Мессией из солнечных степей, обтекаемых морем, сделало Бабеля совершенное им открытие еврейских аполлоний цев: евреев «жовиальных, пузатых, пузырящихся, как дешевое вино»; евреев, которые думали «об выпить хорошую стопку водки» и «об дать кому нибудь по морде»; евреев, которые были Королями и походили «на матросов»; евреев, способных заставить русскую женщину по имени Катюша «стонать и заливаться смехом»; евреев, которые были «выше самого высокого городового в Одессе»; евреев, чье «бешенство... содержало в себе все, что нужно для того, чтобы властвовать»; евреев, способных перетасовать «лицо своему отцу, как новую колоду»; евреев с «душой убийцы»; евреев, достойных таких прозвищ, как «Казак» и «Погром». Евреев, которые были не Давидами, а Голиафами, не Улиссами, а Циклопами.
Одним из таких евреев – небольшого роста, но с душой «одесского еврея» – был кузнец Иойна Брутман. У Иойны было три сына, «три раскормленных бугая с багровыми плечами и ступнями лопатой». Первый унаследовал ремесло отца, второй ушел в партизаны и погиб, а третий, Семен, «перешел к Примакову – в дивизию червонного казачества. Его выбрали командиром казачьего полка. С него и еще с нескольких местечковых юношей началась эта неожиданная порода еврейских рубак, наездников и партизанов».
Людьми этой породы полна советская память и советская литература. Среди них «красноармейцы, сыновья портного Шлойме Бер с Азрилом», воспетые Перецем Маркишем; Израиль Хайкелевич («Алеша») Улановский, драчун, матрос, шахтер и партизан, не любивший интеллигентов и ставший советским шпионом; самый сильный человек сталинской эры, Григорий Новак, первый советский чемпион мира (по тяжелой атлетике, 1946) и единственный цирковой атлет, жонглировавший 32 килограммовыми гирями; и более или менее мифические бандиты, пьяницы и любовники, которые, «если бы к небу и к земле были приделаны кольца... схватили бы эти кольца и притянули бы небо к земле». Все они произошли от Семена Брутмана – или от «безоглядно щедрого и отчаянно храброго» дяди Миши из «Романа воспоминания» Анатолия Рыбакова: командира Красной Армии и «широкоплечего крепыша с чеканным загорелым монгольским лицом и раскосыми глазами, сорвиголова». Дядя Миша тоже ушел из дома, чтобы стать кавалеристом. Он был «добрый человек, бесшабашный, отважный, справедливый и бескорыстный. В революции обрел мужественную веру, заменившую ему веру предков, его прямой ум не выносил талмудистских хитросплетений, простая арифметика революции была ему понятней, гражданская война дала выход кипучей энергии, ясность солдатского бытия освобождала от мелочей жизни».
Эти евреи были гигантами, но они (как и все Голиафы) не были главными героями. Евреи, которые скандалили на главных площадях советской жизни 1920 х годов, были меркурианскими воплощениями Большевистского Разума, а значит, более привычными евреями. Вся «партийная» литература повествовала о преобразовании пролетарской стихийности в революционную сознательность или – в мистических (соцреалистических) терминах – о превращении безоглядно щедрого и отчаянно храброго красного кавалериста в дисциплинированного воина подвижника со Священным Писанием в походной сумке. У всех таких пролетариев были наставники, и многие из этих наставников были евреями – отчасти потому, что среди большевистских наставников было много евреев, но также и потому, что на эту роль требовались подлинные, очевидные меркурианцы. Иконописный комиссар был сознательностью для пролетарской стихийности, головой для красивого тела революции, неугомонным кочевником для инертной огромности масс. Иконописному комиссару был прямой смысл оказаться евреем.
В одном из основополагающих текстов социалистического реализма, «Разгроме» Фадеева (1926), командир красных партизан Иосиф Абрамович Левинсон – «маленькой человечек, в высоких ичигах и с рыжей, длинным клином бородой», похожий «на гнома, каких рисуют в детских сказках», страдающий от болей в боку, не умеющий играть в городки и происходящий из семьи торговца подержанной мебелью, который «всю жизнь хотел разбогатеть, но боялся мышей и скверно играл на скрипке». Один из его подчиненных – пастух Метелица.
Он всегда испытывал к этому человеку смутное влечение и не раз замечал, что ему приятно бывает ехать рядом с ним, разговаривать или даже просто смотреть на него. Метелица нравился ему не за какие либо выдающиеся общественно полезные качества, которых у него не так уж много и которые в гораздо большей степени были свойственны самому Левинсону, а Метелица нравился ему за ту необыкновенную физическую цепкость, животную, жизненную силу, которая била в нем неиссякаемым ключом и которой самому Левинсону так не хватало. Когда он видел перед собой его быструю, всегда готовую к действию фигуру или знал, что Метелица находится где то тут рядом, он невольно забывал о собственной физической слабости, и ему казалось, что он может быть таким же крепким и неутомимым, как Метелица. Втайне он даже гордился тем, что управляет таким человеком.
Левинсон управлял таким человеком, потому что принадлежал к числу избранных и обладал истинным знанием. Обретали ли сознательные коммунисты истинное знание вследствие того, что были наделены особыми качествами (такими, как железная воля и врожденное чувство справедливости), или же особые качества развивались в них вследствие обретения истинного знания (посредством внезапного озарения, умерщвления плоти или формального ученичества), было не всегда очевидно. Так или иначе, об их предназначении в качестве толкователей завета и вождей масс свидетельствовала очевидная печать избранности в виде сочетания физической ущербности с проницательным взглядом – сочетания, столь типичного для канонических евреев (а также для христианских святых и интеллигентов мучеников). Левинсон, к примеру, отверг всю мировую ложь, когда был «тщедушным еврейским мальчиком... с большими наивными глазами», глядевшими со старой семейной фотографии «с удивительным, недетским упорством». Дар свой он сохранил на всю жизнь: «немигающий взгляд» Левинсона мог выдернуть человека «из толпы, как гвоздь»; «немутнеющие», «нездешние», «глубокие... как озера» глаза его «вбирали Морозку вместе с сапогами и видели в нем много такого, что, может быть, и самому Морозке неведомо».
Ясновидение, каково бы ни было его происхождение, позволяет Левинсону возвыситься «над своим слабым телом» и вывести заблудших людей на дорогу к спасению. Идеологически ему не обязательно быть евреем (большинство избранных не было), но нет сомнения, что с точки зрения эстетического и социологического правдоподобия каноническое еврейство представлялось чрезвычайно удачным выражением большевистского видения бестелесного сознания, торжествующего над «обломовской» инертностью.
Ведь именно у нас, на нашей земле, – думал Левинсон, заостряя шаг и чаще пыхая цигаркой, – где миллионы людей живут испокон веков по медленному, ленивому солнцу, живут в грязи и бедности, пашут первобытной сохой, верят в злого и глупого бога, именно на такой земле только и могут расти такие ленивые и безвольные люди, такой никчемный пустоцвет...
И Левинсон волновался, потому что все, о чем он думал, было самое глубокое и важное, о чем он только мог думать, потому что в преодолении всей этой скудости и бедности заключался основной смысл его собственной жизни, потому что не было бы никакого Левинсона, а был бы кто  то другой, если бы не жила в нем огромная, не сравнимая ни с каким другим желанием, жажда нового, прекрасного, сильного и доброго человека.
Ради создания нового, прекрасного человека – аполлонийца телом и меркурианца разумом – Левинсон заставляет себя делать то, что «необходимо», включая реквизицию последней свиньи у плачущего крестьянина и убийство неспособного передвигаться раненого товарища. Цена, которую он должен заплатить, столь же ужасна, сколь и загадочна: «личная ответственность». Внешне аналогичная христианскому греху, она и неотвратима, и искупительна; чем выше степень личной ответственности за деяния, обыкновенно считающиеся дурными, тем зримее знаки избранности и внутренняя сила, о которых они свидетельствуют. Столь же Демон, сколь Прометей, большевистский комиссар «несет в себе» муку исторической необходимости.
В «Комиссарах» Юрия Либединского (друга Фадеева по РАППу, еврея и комиссара) безоглядно щедрых и отчаянно храбрых героев Гражданской войны собирают на специальные курсы воинской дисциплины и политграмоты. За боевую подготовку отвечает бывший царский офицер («военспец»), идеологической работой руководят некрасивые телом, но сильные духом евреи Ефим Розов и Иосиф Миндлов. Оба – болезненные, бледногубые и близорукие, оба «часы сна отдают чтению Маркса», оба понимают требования «необходимости» и следуют им до конца. Розов, глава политотдела, был подмастерьем часовщика, когда в марте 1917 года он взглянул на «склонившиеся, неподвижные фигуры» в последний раз. «Но терпеливая и осторожная сноровка часовщика на всю жизнь въелась и пригодилась для борьбы и работы». Он стал мастеровым революции, Штольцем среди ее Обломовых. «Не похож он на здешний неторопливый народ. Сухонький, маленький, Розов поворачивался быстро, резко, но без лишней суеты, как ножик в руках у ловкого в резьбе человека». Его работа – «пересмотреть комиссаров, словно побывавшее в бою оружие, не зазубрились, не дали ли трещин, не проржавели ль? И еще раз отточить и откалить для той битвы, которая будет».
Всем революционным отрядам нужен был такой человек. Мученик чекист Абрам Кацман в «Шоколаде» (1922) А. Тарасова Родионова сутул, лицом землист, очкаст и горбонос. В «Четырех днях» Василия Гроссмана угрюмый комиссар Факторович презирал свое немощное тело, покрытое черной вьющейся шерстью. Он не жалел и не любил его – не колеблясь ни секунды, взошел бы он на костер, повернулся бы чахлой грудью к винтовочным дулам. С детства одни лишь неприятности приносила ему его слабая плоть – коклюш, аденоиды, насморк, запоры, сменяемые внезапными штормами колитов и кровавых дизентерий, инфлюэнцы, изжоги. Он научился, презирая свою плоть, работать с высокой температурой, читать Маркса, держась рукой за раздутую флюсом щеку, говорить речи, ощущая острую боль в кишечнике. Да, его никогда не обнимали нежные руки.
И тем не менее именно Факторович, полный веры, отваги и ненависти, спасает своих товарищей от плена и лишних искушений. Ибо «хотя детские кальсоны смешно сползали с его живота, а верблюжья голова изможденного иудея тряслась на нежной шейке... не было сомнения, что сила на стороне этого верующего человека».
Не было сомнения, на чьей стороне сила и в одной из самых знаменитых поэм о Гражданской войне, «Думе про Опанаса» (1926) Эдуарда Багрицкого. Подражание «Думам» Тараса Шевченко и украинским народным песням, поэма переосмысливает и разрешает традиционное противостояние между казаками и евреями, переводя его на язык социальной революции. Комиссар и начальник «продотряда» Иосиф Коган делает то, что «необходимо», отбирая у крестьян продукты и расстреливая тех, кто оказывает сопротивление. Сбившийся с прямого пути украинский хлопец Опанас дезертирует из отряда и переходит к Махно.

Украина! Мать родная!
Молодое жито!
Шли мы раньше в запорожцы,
А теперь – в бандиты!

Опанас убивает, грабит, пьянствует и мародерствует («Бить жидов и коммунистов – / Легкая работа!»), пока не получает приказ расстрелять взятого в плен комиссара. Мучимый сомнениями, Опанас дает Когану возможность бежать, но Коган лишь улыбается, поправляет очки и предлагает Опанасу свою одежду. Звучит выстрел, и Коган падает «носом в пыль». Раскаявшийся Опанас признается в своей вине большевистскому следователю, который приговаривает его к расстрелу. В ночь перед казнью Опанаса посещает призрак Когана, который сурово улыбается и говорит: «Опанас, твоя дорога – / Не дальше порога...».
Все эти комиссары были идеальными героями, потому что были евреями и потому что отреклись от своего еврейства. Именно их еврейство позволило им порвать с прошлым – в том числе и еврейским. Левинсон «беспощадно задавил в себе бездейственную, сладкую тоску» – «все, что осталось в наследство от ущемленных поколений, воспитанных на лживых баснях». Жена Миндлова Лия Соркина «легко отбросила перегруженную утомительной обрядностью, опостылевшую и непонятную религию дедов». Другие пошли еще дальше. Знакомый М. Д. Байтальского, «Хаим Полисар, работник ЧК... конфисковал у родного отца для нужд революции скобяную лавку». А когда Факторович Василия Гроссмана был работником ЧК, он арестовал собственного дядю, который впоследствии умер в концентрационном лагере. «Факторович вспомнил, как тетка пришла к нему в Чека и он сказал ей о смерти мужа. Она закрыла лицо руками и бормотала: боже мой, боже мой».
После смерти Сталина Гроссман вернется к правоверному палачу из местечка. Факторович останется прежним (во всем, кроме имени), зато изменится язык Гроссмана:
Может быть, вековая цепь унижений, тоска вавилонского пленения, унижения гетто и нищета черты еврейской оседлости породили и выковали исступленную жажду, раскалившую душу большевика Льва Меклера?..
Его служба добру и революции была отмечена кровью и беспощадностью к страданию.
Он в своей революционной принципиальности засадил в тюрьму отца, дал против него показания на коллегии губчека. Он жестоко и хмуро отвернулся от сестры, просившей зашиты для своего мужа саботажника.
Он в кротости своей был беспощаден к инакомыслящим. Революция казалась ему беспомощной, детски доверчивой, окруженной вероломством, жестокостью злодеев, грязью растлителей. И он был беспощаден к врагам революции. Таков был взгляд из обманутого будущего. В первое десятилетие революции раскаленная большевистская душа олицетворяла силу, веру, гордость, долг и «личную ответственность». Душа накалялась, потому что так было нужно.
В 1922 году еще один пролетарский писатель, А. Аросев (друг детства В. Молотова и будущий председатель Советского комитета по культурным связям с зарубежными странами), опубликовал роман «Записки Терентия Забытого». Один из его персонажей – сотрудник ЧК Клейнер, который редко моется, носит черную кожаную куртку, спит на старом сундуке и имеет гладкое лицо евнуха.
Клейнер – особенный человек. «Чекист» с ног до головы.
Может быть, лучший экземпляр этого слоя. Едва ли когда нибудь помянут его потомки. Едва ли воздвигнут ему памятник. А между тем это на редкость преданный человек. Полный скрытого внутреннего энтузиазма. По наружности сухой. Сухой и на словах, а между тем, когда говорит, – увлекает. В звуке голоса его есть что то детское, манящее. Говорят, что в своей жизни он только однажды улыбнулся, да и то неудачно: какой то просительнице старушке сообщил о расстреле ее сына и улыбнулся невольно от волнения. Старушка упала в обморок. С тех пор Клейнер никогда уже больше не улыбался.
Одна из идей Клейнера состоит в том, чтобы показывать казни на большом экране, вывешенном на здании ЧК. «Такой бы кинематограф для всех», – говорит он.
– На американский лад хотите?
– Да, да, именно. Чтобы всем урок был, чтобы боялись. Чем больше будут бояться, тем меньше с нашей стороны убийств... то есть... это расстрелов...
– Зрелище только развращало бы, – ответил я Клей неру.
– Как, как вы сказали? Развращало бы? Вы с предрассудками. Петр I завез русских студентов в Стокгольм и велел им в анатомическом театре у трупов мускулы зубами раздирать, чтобы научились препарировать. Это небось не развратило. Что необходимо, то не развращает. Поймите это. Что необходимо, то не развращает.
Сам Клейнер неразвратим, потому что необходим. «Клейнеру, вероятно, никогда не поставят памятника, а следовало бы: он израсходовал на революцию всю свою душу».
Много памятников было поставлено начальнику Клейнера Феликсу Эдмундовичу Дзержинскому. Один долго стоял перед зданием ЧК в Москве. Другим является стихотворение Эдуарда Багрицкого «ТВС», в котором бледный рыцарь революции является мечущемуся в жару поэту комсомольцу. «Остроугольное лицо, остроугольная борода», Дзержинский присаживается на край кровати и говорит с юным поэтом о тяжелом бремени «трехгранной откровенности штыка», о необходимости прорвать «матерый желудочный быт земли», о «захлопывающихся рвах» над головами расстрелянных и о подписи на приговоре, вьющейся «струей из простреленной головы». После чего он декламирует:
А век поджидает на мостовой,
Сосредоточен, как часовой.
Иди – и не бойся с ним рядом встать.
Твое одиночество веку под стать.
Оглянешься – а вокруг враги;
Руки протянешь – и нет друзей;
Но если он скажет: «Солги» – солги.
Но если он скажет: «Убей» – убей.

Кульминацией темы еврейских комиссаров в советской литературе стала знаменитая история строительства Беломорканала 1931 – 1934 годов. Книгу создали 36 писателей (в том числе Горький, М. Зощенко, Вс. Иванов, Вера Инбер, В. Катаев, А. Толстой и В. Шкловский). Канал строился заключенными трудовых лагерей (которые таким образом «перековывались» в общественно полезных граждан). Строительством руководила тайная полиция (ОГПУ, преемник ЧК). Все высшие посты занимали евреи: Г. Г. Ягода, отвечавший в ОГПУ за строительство, Л. И. Коган, начальник Беломорстроя, М. Д. Берман, начальник Главного управления исправительно трудовыми лагерями (ГУЛАГа), С. Г. Фирин, начальник исправительно трудового лагеря Беломорканала и заместитель начальника ГУЛАГа, Я. Д. Раппопорт, заместитель начальника Беломорстроя и заместитель начальника ГУЛАГа, и Н. А. Френкель, главный организатор работ на строительстве. Беломорские чекисты были крепче здоровьем, чем их предшественники времен Гражданской войны, но достоинства имели те же: сознательность, безжалостность, подвижность, точность, четкость, проницательность и факультативное еврейство в качестве подтверждения, а возможно, и объяснения всех прочих качеств. То были последние представители героического периода русской революции: периода, предпочитавшего подвижность стабильности, сознательность стихийности, необходимость красоте, изменчивость постоянству, искусственное естественному, изгнание дому, разум материи, Штольца 06 ломову, тех, кто не умеет плавать, тем, кто умеет. Они олицетворяли меркурианскую фазу революции; немецкую эпоху без немцев; еврейский век.
Никакая икона не выражает суть этого века («Культуры 1», по терминологии Владимира Паперного) лучше, чем плакат Эля Лисицкого «Красным клином бей белых». «Трехгранная откровенность штыка» и «остроугольное лицо» Феликса Дзержинского были направлены против «матерого желудочного быта земли» и вообще против всего тупого, округлого и предсказуемо прямоугольного. Согласно одному из пророков революционного авангарда, Василию Кандинскому, треугольник «остроумнее» квадрата и не такой мещанин, как круг. Он более меркурианец, чем аполлониец, и потому – в стилистическом отношении – скорее еврей, чем русский. Еврейство было далеко не единственным, но чрезвычайно привычным и эстетически убедительным способом воплощения треугольника. «Рыжая, длинным клином борода» Левинсона, угловатые движения Миндлова, похожая на нож фигура Розова – все это элементы традиционной, вездесущей иконографии меркурианства. Как говорит один из персонажей Ильи Эренбурга (чекист), Ленин подобен шару, Бухарин – идеальной прямой, а вот Троцкий – «шахматный игрок и вождь степных орд, вышколенных, выстроенных под знаменем двадцати одного пункта некоей резолюции. Этот – треугольник». Или, как говорит аросевский Терентий Забытый: «будь я художник футурист, я изобразил бы Троцкого двумя треугольниками с основаниями вверх, а вершинами вниз; треугольник маленький – это лицо – на треугольнике большом – это туловище».
Одна из очевидных интерпретаций клина в круге – насилие (бей белых), другая – секс (любовь). Эдуард Багрицкий изобразил и то и другое. Герой его стихотворения «Февраль», написанного в 1933–1934 годах и напечатанного посмертно, – «маленький иудейский мальчик», любящий книги о птицах (по видимому, тех самых, что украшали халат Галины Аполлоновны и населяли царство «природы» Ефима Никитича Смолича):
Птицы, подобные странным буквам,
Саблям и трубам, шарам и ромбам.
Видно, созвездье Стрельца застряло
Над чернотой моего жилища,
Над пресловутым еврейским чадом
Гусиного жира, над зубрежкой
Скучных молитв, над бородачами На фотографиях семейных...
Повзрослев, он влюбляется в золотоволосую девочку в зеленом платье, с глазами, «полными соловьиной дрожи», всю «как будто распахнутую дыханью прохладного моря, лучам и птицам». Каждый день, когда девочка возвращается из школы домой, он следует за нею, «как убийца, спотыкаясь о скамьи и натыкаясь на людей и деревья», представляя ее «чудесной птицей, выпорхнувшей из книги Брэма...» и дивясь, как он, «рожденный от иудея, обрезанный на седьмые сутки, стал птицеловом». Набравшись наконец смелости, он подбегает к ней.

Все, о чем я читал ночами,
Больной, голодный, полуодетый, –
О птицах с нерусскими именами,
О людях неизвестной планеты,
О мире, в котором играют в теннис,
Пьют оранжад и целуют женщин,–
Все это двигалось передо мною,
Одетое в шерстяное платье,
Горящее рыжими завитками,
Покачивающее полосатым ранцем, Перебирающее каблучками...
Он подбегает к ней, «как нищий, почтительно нагибаясь», и бормочет «какие то фразы». Девочка останавливается и просит его уйти, указывая на перекресток. А там

Брюхатый, сияющий жирным потом
Городовой.
С утра до отвала
Накачанный водкой, набитый салом...

А потом приходит Февральская революция, и он становится помощником комиссара, ловцом грабителей и конокрадов, ангелом смерти «с фонарем и револьвером, окруженный четырьмя матросами с броненосца».

Моя иудейская гордость пела,
Как струна, натянутая до отказа...
Я много дал бы, чтобы мой пращур
В длиннополом халате и лисьей шапке,
Из под которой седой спиралью
Спадают пейсы и перхоть тучей
Взлетает над бородой квадратной...
Чтоб этот пращур признал потомка
В детине, стоящем подобно башне
Над летящими фарами и штыками
Грузовика, потрясшего полночь...

Однажды ночью он и его матросы («их полосатые фуфайки морщились на мускулатуре») врываются в бандитский притон, и здесь, в комнате, где «воздух был пропитан душной пудрой, / Человечьим семенем и сладкой / Одурью ликера», перед ним предстает она –

Голоногая, в ночной рубашке,
Сползшей с плеч, кусая папироску,
Полусонная, сидела молча
Та, которая меня томила
Соловьиным взглядом и полетом
Туфелек по скользкому асфальту...

Он спрашивает, узнает ли она его, и предлагает ей деньги.

Не раздвинув губ, она сказала:
«Пожалей меня! Не надо денег...»
Я швырнул ей деньги. Я ввалился,
Не стянув сапог, не сняв кобуры,
Не расстегивая гимнастерки,
Прямо в омут пуха, в одеяло,
Под которым бились и вздыхали
Все мои предшественники, – в темный,
Неразборчивый поток видений,
Выкриков, развязанных движений,
Мрака и неистового света...
Я беру тебя за то, что робок
Был мой век, за то, что я застенчив,
За позор моих бездомных предков,
За случайной птицы щебетанье!
Я беру тебя, как мщенье миру,
Из которого не мог я выйти!
Принимай меня в пустые недра,
Где трава не может завязаться, –
Может быть, мое ночное семя
Оплодотворит твою пустыню.
Будут ливни, будет ветер с юга,
Лебедей влюбленное ячанье.

Согласно Станиславу Куняеву, речь идет об изнасиловании России, воспетое «поэтом открытого романтического, идеального сионизма, не делающего различия между идеями мессианства и прагматической жестокостью». Согласно Максиму Шрайеру, это «сон о создании гармонии между русскими и еврейскими течениями в еврейской истории... сон, если угодно, о гармоничном синтезе, который привел бы к размыванию границ, т.е. к возникновению русско еврейского единства... Половой акт с былой русской возлюбленной – лишь малая толика мести героя дореволюционному миру правового неравенства еврея и массовых антисемитских предрассудков – мести и освобождения от него». А согласно самому герою, это месть миру, из которого он «не мог выйти» – миру «гусиного жира», «скучных молитв» и «перхоти тучей». Еврейская революция внутри революции Русской была походом против «позора бездомных предков» и за «иудейскую гордость, поющую как струна»; против России толстых щек и за Россию Галины Аполлоновны. Еврейская революция внутри революции Русской была насильственной попыткой создать мир меркурианских аполлонийцев – Россию, в которую бы уместился весь мир.


                Глава 4

       Евреи и три Земли Обетованные


У Тевье молочника было пять дочерей. (В одном месте он говорит о семи, в другом о шести, но мы знакомы только с пятью, так что пусть будет пять.) Цейтл отвергла богатого жениха и вышла замуж за портного, который умер от чахотки. Годл последовала за мужем революционером в сибирскую ссылку. Шпринца утопилась из за несчастной любви. Бейлка вышла за подрядчика мошенника и уехала с ним в Америку. Хава сбежала с неевреем самоучкой («вторым Горьким»), была оплакана отцом, как умершая, но в конце книги вернулась, раскаявшись. История Хавы не очень убедительна (те, которые уходили от отцов к Горькому, редко возвращались домой), но и не вполне невероятна, поскольку многие еврейские националисты (включая таких гигантов сионизма, как Бер Ворохов, Владимир Жаботинский и Элиезер Бен Иегуда), начинали как социалисты интернационалисты и страстные поклонники русской литературы. Большинство из них не вернулись к Тевье и его Богу так, как это сделала Хава, – они отвергали «культуру диаспоры» с еще большим негодованием, чем их большевистские двойники и двоюродные братья, – но они вернулись к идее еврейской избранности, которую Тевье без труда признал бы как свою собственную. (И, разумеется, чем с большей готовностью Тевье признал бы ее как свою собственную, тем с большим негодованием отвергли бы они его культуру диаспоры.) Поэтому вполне можно предположить, что возвращение Хавы домой символизирует ее эмиграцию в Палестину, а не маловероятный ее приезд в опустевший дом отца в день его переезда из одной ссылки в другую.
О сионистке Хаве и американке Бейлке, олицетворяющих два успешных решения проблемы европейских евреев, написано очень много. Еще больше написано о непритязательной Цейтл, которая – предположим – осталась в своем украинском местечке, чтобы быть забытой эмигрантами и их историками, избитой людьми Петлюры и Шкуро, перекованной большевиками (с помощью ее собственных детей), убитой – анонимно – нацистами и оплаканной – тоже анонимно – в литературе и ритуале холокоста. Иначе говоря, о жизни Цейтл написано относительно немного, зато очень много написано о ее смерти – и о роли, которую ее смерть сыграла в жизни детей Хавы и Бейлки.
А как же Годл? Годл могла удостоиться почетного места в истории СССР как «участница революционного движения» или, если она вовремя сделала правильный выбор, как «старая большевичка». Могла быть упомянута в истории европейского социализма как член русской его ветви. Могла оставить след в истории Сибири, как выдающаяся просветительница или этнограф. Но никогда не попала бы она в каноническую историю евреев XX века – на том основании, что большевичка (если предположить, что она, как и многие другие, стала таковой) не может быть еврейкой, поскольку большевики были против еврейства (и поскольку «жидо большевизм» был нацистской формулой). Внуки Годл – светские, обрусевшие и устремившиеся в Соединенные Штаты или Израиль, – принадлежат еврейской истории; сама Годл не принадлежит.
Очевидно, однако, что внуки Годл не попали бы в еврейскую историю, если бы Годл не была дочерью Тевье – дочерью, которой он больше всего гордился. Марксистка, посвятившая себя делу пролетариата и вышедшая замуж за «члена рода человеческого», она, вероятно, никогда не вернулась бы в Бойберик или Касрилевку, никогда не подвергла бы своих сыновей обрезанию, никогда не говорила бы на идише ни с одним из своих детей (или даже с мужем, Перчиком) и никогда не зажгла бы свечей за субботним столом. Но она навсегда осталась бы членом семьи – даже после того, как переименовала себя в Елену Владимировну. «Если бы вы знали, что это за Годл! – говорит Тевье после ее отъезда. Если бы вы знали!.. Вот она у меня где... глубоко глубоко...» И конечно, Перчик, сын местного папиросника и «сын божий» по собственному убеждению, был единственным зятем, в котором Тевье не чаял души, которого признавал себе равным и с которым любил «перекинуться еврейским словом». «И можно сказать, что все мы его полюбили, как родного, потому что по натуре он, надо вам знать, и в самом деле славный паренек, без хитростей; мое – твое, твое – мое, душа нараспашку...» С точки зрения Тевье, обращение в коммунистическую веру не было настоящим обращением. Отказ от иудаизма ради христианства был вероотступничеством; отказ от иудаизма ради «рода человеческого» – семейным делом. Но разве христианство не началось как отказ от иудаизма ради рода человеческого? Разве оно не началось как семейное дело? Тевье не любил думать об этом...
В XX веке было не две великих еврейских миграции – их было три. Большинство евреев, оставшихся в революционной России, не остались у себя дома: они переехали в Киев, Харьков, Ленинград и Москву и продвинулись вверх по советской общественной лестнице. Евреи по рождению и, возможно, по воспитанию, они были русскими по культурной принадлежности и – многие из них – советскими по идеологической склонности. Коммунизм не был исключительно или даже преимущественно еврейской религией, но из всех еврейских религий первой половины XX века он был самой важной: более динамичной, чем иудаизм, более популярной, чем сионизм, и гораздо более жизнеспособной, чем либерализм (который постоянно нуждается в чужеродных вливаниях, чтобы стать чем то большим, чем доктрина). Были, разумеется, и другие пункты назначения, но они были вариациями на старые темы (статус меньшинства в чужом национальном государстве), а не окончательным еврейским решением еврейской проблемы.
Современный мир основан на экономике капитализма и культе профессионализма. Капитализм и профессионализм были сформированы и организованы с помощью национализма. Капитализму, профессионализму и национализму противостоял социализм, претендовавший на роль их наследника и могильщика. Евреи, традиционные меркурианцы Европы, заметно преуспели в ключевых сферах современной жизни и оказались вдвойне уязвимы: как глобальные капиталисты, профессионалы и социалисты, они были чужаками по определению; как жрецы культурного наследия других племен, они казались опасными самозванцами. Дважды меркурианцы, они стали незваными гостями в Европе, которая была тем более рьяно аполлонийской, что стала меркурианской так недавно и так неполно.
Но не одной Европой жив современный человек. В начале XX века у евреев было три возможных выбора – и три пункта назначения, – которые воплощали три разных варианта современной жизни: один относительно знакомый, но быстро развивавшийся, и два совсем новых.
Соединенные Штаты олицетворяли неприкрытое меркурианство, неплеменную государственность и неоспоримый суверенитет капитализма и профессионализма. Они представляли собой – по крайней мере, риторически – коллекцию «homines rationalistici artificiales»: нацию посторонних, скрепленную общим культом чуждости (индивидуализм) и безродности (иммиграция). Они были единственным современным государством (не считая других колоний европейских поселенцев, ни одна из которых не обладала канонической мощью и глобальным размахом Соединенных Штатов), в котором еврей мог быть одновременно евреем и гражданином. «Америка» предлагала полноправное членство без полной ассимиляции. Более того, она, при ближайшем рассмотрении, требовала членства в субнациональной этнорелигиозной общине в качестве условия членства в общенациональной политической нации. Либерализм, в отличие от национализма и коммунизма, не был религией и не мог предложить ни теорию мирового зла, ни гарантию бессмертия. Он неизменно сопровождался – особенно в Соединенных Штатах, которые ближе всех подошли к официальному культу либерализма – другой, более основательной верой (тем более основательной, что она была «отделена от государства»). Роль такого рода духовных подпорок могла играть традиционная религия, племенная этничность или религия и этничность одновременно (сливавшиеся, в случае евреев, в одно гармоничное целое). Как бы там ни было, еврей мог стать американцем, подписавшись под определенным, внешне религиозным, определением еврейства. Как писал в апреле 1911 года в Нью Йорке Абрахам Кахан, который когда то был «членом рода человеческого» в силу своей принадлежности к русской интеллигенции, вчера вечером во многих культурных, прогрессивных еврейских семьях люди сели за пасхальный седер. Если бы двадцать лет назад нам сказали, что еврею социалисту интересны подобного рода религиозные праздники, мы назвали бы его лицемером. Однако сегодня это кажется вполне естественным.
Двадцать лет назад свободомыслящему человеку не полагалось проявлять какой бы то ни было интерес к еврейскому народу, а ныне – пожалуйста!

Я. Бромберг предпочел остаться членом рода человеческого и русской интеллигенции и потому осуждал потоки «бездумного, поверхностного и пошлого национального самохвальства американско еврейской печати». В 1931 году он писал:
В тех, кто когда то приносил на алтарь братства народов всю горечь и боль векового бесправия и отверженности, – ныне проснулся демон нетерпимейшего расового отъединения... За последние годы наблюдается тревожный феномен протестантизации иудаизма, уподобления его одной из бесчисленных сект, столь своеобразно окрашивающих картину американской духовно религиозной жизни крикливой пестротой эксцентричного провинциализма.
Новый Свет походил на старый.

По настоящему новыми – и молодыми – были Палестина и Петроград.
Земля Израиля олицетворяла безудержный аполлонизм и интегральный, территориальный, внешне светский еврейский национализм. Чтобы вступить в век универсального меркурианства, лучшим на свете кочевым посредникам предстояло стать аполлонийцами. Самому странному на свете национализму предстояло превратить странников в туземцев. Евреи должны были самоутвердиться, перестав вести себя как евреи.
Советская Россия олицетворяла конец всех различий и окончательное слияние всего меркурианского и аполлонийского: ума и тела, города и деревни, сознательности и стихийности, чуждости и туземности, времени и пространства, крови и почвы. Проблема национального государства решалась при помощи отмены всех национальностей и всех государств. Еврейский вопрос решался одновременно со всеми вопросами, когда либо заданными человечеством.
Ни один из этих вариантов не был чистым; ни один не соответствовал обещанному, и каждый содержал в себе элементы двух других. В Соединенных Штатах остаточная племенная эксклюзивность старой элиты оставалась достаточно сильной, чтобы замедлить социальное продвижение евреев; коммунизм долгое время был главной религией молодых еврейских интеллектуалов; а фрейдизм, завезенный евреями из Центральной Европы, старался превратить homines rationalistici artificiales в психически уравновешенных приверженцев всего естественного. В Палестине социализм (включая коллективное сельское хозяйство, экономическое планирование и официальное профсоюзное движение) был важной частью сионистской идеологии, а в присутствии подлинных – и неоспоримо туземных – арабов аполлонийцев («полячков Востока», как назвал их Бреннер) традиционное «диаспорическое» предпочтение ума телу пролегало под самой поверхностью (а иногда заметно возвышалось над ней). В Советской России 1920 х годов тщательно отобранные меркурианцы все еще возглавляли, наставляли или порицали излишне округлых или прямоугольных аполлонийцев; НЭП создал достаточно возможностей для предпринимательской деятельности, чтобы убедить некоторых эмигрировавших коммерсантов вернуться в Россию; а различные попытки построить светскую еврейскую культуру и еврейские сельскохозяйственные поселения казались серьезным ответом на вызов сионизма.
Все три варианта не просто имели общие элементы – они предлагали выбор одним и тем же людям. Зятю подрядчику было более или менее все равно, посылать Те вье в Америку или Палестину. Цейтл могла присоединиться к любой из своих оставшихся в живых сестер. А у дяди Миши Анатолия Рыбакова («доброго, бесшабашного, отважного, справедливого и бескорыстного» красного кавалериста) было четыре брата. Один был «торгаш, жадный и лукавый». Другой, «немудрящий человек, спокойный и деликатный», был шофером грузовика в Америке. Третий, «фантазер и мечтатель», уехал в Палестину, но после смерти жены вернулся. А четвертый стал советским прокурором и отрекся от отца лавочника. Некоторые из них, вероятно, могли бы поменяться местами. Отец Эстер Маркиш перебрался из Баку в Палестину, но услышал много хорошего о НЭПе и вернулся в Баку. Дядя Сима Цафриры Меромской побыл первопроходцем поселенцем в Палестине, прежде чем стать первопроходцем строителем в Западной Сибири. Отец Феликса Розинера был сионистом в Одессе, коммунистом в Палестине, коммунистом в Советском Союзе и, наконец, сионистом в Израиле. Моя бабушка эмигрировала в Аргентину, потом в Биробиджан и, наконец, в Москву. Один из ее братьев остался в Белоруссии, другой в Аргентине (и потом перебрался в Израиль), третий стал варшавским бизнесменом (и потом оказался в ГУЛАГе), а четвертый стал функционером «МАПАИ» и «Гистадрута» в Израиле.
Каковы бы ни были подобия и подмены, не приходится сомневаться, что каждый из этих трех вариантов уводил евреев довольно далеко в направлении определенной и более или менее самостоятельной модели современной жизни и что все три воплощали радикальный отказ от статуса преуспевающего меньшинства в не слишком преуспевающих национальных государствах Европы.
Соединенные Штаты представляли собой наименее радикальный вариант. Они были местом, куда (как выразился Тевье) «ехали все разбитые сердца», где ностальгия по местечку не была под строжайшим запретом, где на улицах городов звучал идиш, где Тевье и его «родственничек» Менахем Мендл могли заниматься прежним своим ремеслом и куда евреи отправлялись целыми семьями (и где последующие поколения молодых евреев будут снова и снова разыгрывать великое восстание против отцов, на которое они в свое время опоздали). Америка была Утопией, где всякий мог стать Ротшильдом или Бродским (и быть может, Эйнштейном), но то была хорошо знакомая Утопия – Одесса без царя и казаков. По словам Бромберга, это огромное, миллионное гетто Бруклина, Бронкса и Ист Сайда – что оно как не гипертрофия и концентрация Малой Арнаутской, Подола и еще сотен безвестных уездных городков и местечек? Неказистые и баснословно грязные, хотя и асфальтированные, мостовые и сильная примесь итальянского, негритянского и армяно греческого элемента не уменьшает, а даже, пожалуй, увеличивает сходство соответствием старым молдаванским, цыганским и тем же армяно греческим соседствам.
Палестина и Советская Россия были настоящим Новым Светом – миром, построенным для новой породы людей. Если бы Тевье и Менахем Мендлу пришлось там оказаться, они были бы немы и невидимы как в домах своих детей, так и в публичной риторике двух движений (за возможным исключением краткой карьеры Менахема в качестве спекулянта нэпмана). Палестина и Советская Россия были центрами победившей еврейской революции против Бога, патриархии, чуждости и всего того, что олицетворял Тевье. И Палестина и Советская Россия находились на передовом краю великого европейского восстания против универсального меркурианства – восстания, в котором участвовали многочисленные фашистские и социалистические движения и которое возглавляли меркурианцы, желавшие (снова) стать аполлонийцами. Общим для сионизма и большевизма было мессианское обещание неминуемого коллективного искупления и более или менее чудесного коллективного преображения. Как писал в 1918 году Давид Бен Гурион своей жене Пауле, я не хочу давать тебе мелкое, дешевое, мирское счастье. Я готовлю для тебя великую, святую человеческую радость, достигаемую ценой страдания и боли... Скорбящая, вся в слезах, ты взойдешь на высокую гору, с которой открывается вид на Новый Мир, мир радости и света, озаренный сиянием вечно юного идеала высшего счастья и восхитительного существования, мир, привилегия войти в который дана будет лишь немногим, ибо проникнуть в него дозволено будет лишь богатым душам и глубоким сердцам.

Вечно юные идеалы должны воплощаться в жизнь вечно юными идеалистами. И сионизм, и большевизм трудились для блага «грядущих поколений» и славили силу полнокровной молодости, закаленной трудом и войной. Самые юные из идеалистов (которым предстояло унаследовать землю или Землю – в зависимости от их местонахождения) готовились к труду и войне в разного рода пионерских организациях, где они ходили в походы, маршировали, пели песни и занимались физкультурой. Мальчики собирались стать юношами (участь девочек была менее очевидной); а юноши собирались остаться вечно юными, принеся себя в жертву общему делу или остановив время раз и навсегда. И сионизм и большевизм воспевали загорелую мускулистую мужественность, а старость либо презирали, либо упраздняли. Наиболее ценными качествами были аполлонийские (присущие пролетариям или сабрам): твердость, серьезность, безыскусность, решительность, основательность, прямота, простота и косноязычие; наиболее презираемыми – меркурианские (буржуазные или диаспорические): переменчивость, нерешительность, ироничность, трусость, рефлексия, остроумие и многословие. Сталин, Молотов и Каменев были не одиноки. Среди самых популярных сионистских имен были Пелед («сталь»), Цур («скала»), Эвен/Авни («камень»), Аллон («дуб») и Эйал («баран», «сила»). «Мы не студенты ешибота, обсуждающие тонкости самоусовершенствования, – сказал в 1922 м Бен Гурион. – Мы покорители земли, столкнувшиеся с железной стеной, и нам надлежит пробить эту стену». Первыми вождями были меркурианцы, преображенные истинной верой; их учениками были аполлонийцы, наделенные идеализмом. Их общим потомкам предстояло стать новыми людьми, носящими новые имена.
Война и труд должны были сплотить всех правоверных, укрепив вчерашних меркурианцев и закалив юных аполлонийцев. Война делала возможным мирный труд; мирный труд осушал болота, не ждал милостей от природы, заставлял пустыни цвести и еще лучше закалял человеческую сталь. Неизбежность войны и труда создавала культуру аскетизма и асексуальности, для воспроизводства которой (и обеспечения вечной молодости и «братства») были необходимы новые боевые и трудовые подвиги. И в еврейской Палестине (Йишуве), и в Советской России братство символизировало полную тождественность всех истинно верующих (всегда сражающихся с численно превосходящим врагом) и их полное отождествление с общим делом (которому большинство юных евреев в обоих местах служило искренне и страстно). Со временем обе революции разовьются в направлении большей иерархичности, бюрократического милитаризма, страха перед вражеским проникновением и культа генералов, пионеров героев и элитных подразделений, но между 1917 м и серединой 30 х годов их переполняла молодая энергия и дух равенства, братства, подвига и самопожертвования.
Впрочем, две революции существенно различались по размаху (сионистская эмиграция была куда меньшей, чем советская) и по престижу. Поскольку Российская империя была главным источником всех трех эмиграции, родиной большинства сионистских и коммунистических героев и колыбелью значительной части современной еврейской мифологии, иммигранты в советские города много выиграли и от языковой общности, и от географической близости. В Палестине русские рубахи, сапоги и кепки стали формой первых поселенцев; свисающий казацкий чуб превратился в один из самых узнаваемых атрибутов молодого сабра; мелодии – а иногда и тексты – русских песен (и революционных, и народных) широко использовались в сионистском репертуаре; а русский литературный канон (и классический, и соцреалистический) стал важнейшим источником вдохновения для новой литературы уроженцев Палестины. Письма Бен Гуриона к жене написаны на языке русского (и польского) революционного мессианства.
В Соединенных Штатах, где никто неминуемого совершенства не предлагал, память о России – как о мире Пушкина и Народной воли – долго жила в воображении иммигрантов первого поколения. В романе Абрахама Кахана «Воспитание Давида Левинского» персонаж по имени Тевкин (пишущий на иврите поэт и сионист) воспроизводит распространенный стереотип:
"Что бы вы ни говорили, а Россия лучше Америки, несмотря на весь царский гнет. Там даже свободы больше – во всяком случае, для духа. Там больше поэзии, больше музыки, больше чувства, несмотря на все гонения, которым там подвергается наш народ. Русские – очень сердечные люди. И вообще жить в России лучше, чем здесь. О, в тысячу раз лучше. Здесь слишком много материализма, слишком много спешки и прозы и – да, слишком много машин. Очень хорошо, что машины делают обувь и пекут хлеб, но увы! – похоже, что в Америке и духовную материю производят машины".
Тевкин жил в прошлом, обещавшем совсем другое будущее. По словам Я. Бромберга, кто посещает русскую комнату большой нью йоркской публичной библиотеки, нередко видит за столами этих немолодых мужчин и дам еврейского типа, перелистывающих всяческие канонические и апокрифические писания пророков старого революционного подполья, женевские и штутгартские памфлеты на тонкой, «контрабандной» бумаге, русскую историю Шишко, воззвания комитета «Народной воли». Снаружи доносится неумолчный лязг и грохот «мирового перекрестка» 5 й авеню и 42 й улицы, в окна засматривают тысячами световых реклам многоярусные капища современного Вавилона. Но мысли читателей блуждают далеко, – уносясь воспоминаниями то к таинственным «явкам» в трущобах Молдаванки, Печерска и Выборгской, то к шумным студенческим митингам на Моховой и Б. Владимирской, то к годам уединенных размышлений в дымном и горьком тепле якутских стойбищ, затерянных во мгле полярной ночи. А со страниц томов революционных воспоминаний на них смотрят фотографии молодых людей в косоворотках, со впалыми глазами и упрямой складкой у сжатых, широких, речистых ртов, и девушек мучениц и бессребрениц с трогательными косичками, заплетенными над высокими, чистыми лбами.

Но не все было безнадежно. Прошлое еще могло стать будущим, даже для тех, кто это прошлое не застал. Альфреду Казину социализм представлялся бесконечно долгим пятничным вечером, когда мы все, сидя за самоваром перед хрустальной вазой, нагруженной орехами и фруктами, хором поем Tsuzamen, isuzamen, ale tsuzamen! И тогда герои русских романов – наши люди – зашагают по миру, а я – все еще в толстовке – навеки поселюсь с теми, кого я люблю, в прекрасной стране русской духовности. Слушая нашу кузину и двух ее друзей, я, отроду России не видевший, связывавший ее лишь с именами великих писателей да словами отца, сказанными во время прогулки по бруклинскому Ботаническому саду: «Неплохо! Но видел бы ты летний дворец царя в Царском Селе!», –  вдруг увидел в ней противоположность всем буржуазным идеалам, духовную обитель всех подлинно свободных людей. Я был совершенно уверен, что нет в мире другой такой литературы, как русская; что единственные в мире сердечные люди – это русские, такие как наша кузина и се друзья; что все прочие люди – вечные и скучные материалисты и что одна только русская душа, подобная мечте Нижинского о чистом полете, всегда будет рваться, несмотря ни на что, в тот сказочный мир, в котором мой идеальный социализм и пламенная печаль «Патетической» Чайковского, навсегда сольются воедино.
Впрочем, они уже и так слились воедино. Для большинства нью йоркских еврейских интеллектуалов, принадлежавших к поколению Казина, социализм уже наступил – и именно там, где следовало. Страна свободных духом стала Страной Свободы; русская душа вырвалась наружу с обещанием спасти мир; Россия без царя стала страной чистого полета, ведомой молодыми людьми с упрямой складкой у сжатых ртов и девушками с трогательными косичками, заплетенными над высокими чистыми лбами.
Один из трех центров еврейского паломничества первой четверти XX века был реально существующей Землей Обетованной. Америка была компромиссом и обещанием осуществленного меркурианства; еврейское государство в Палестине было мечтой горстки идеалистов; Советская Россия была «молодой республикой», предлагавшей надежду и второе отечество американским евреям и подлинное вдохновение (и альтернативный пункт назначения) сионистским пионерам. В Советской России молодые евреи схватили, наконец, кольца, приделанные «к небу и к земле... и притянули... небо к земле».
Даже враги победивших еврейских большевиков признавали их превосходство. В романе Жаботинского «Пятеро» в семье преуспевающего одесского хлебопромышленника растут, как и положено, пятеро детей. Рожденная для любви Маруся гибнет, точно мотылек, в пламени бессмысленного пожара; Мечтатель Марко тонет при попытке спасти русского, который не нуждается в спасении; великий комбинатор Сережа платится слепотой за пропаганду вседозволенности; карьерист Торик переходит в христианство и бесследно исчезает. К концу романа жива и здорова одна только Лика, большевичка и палачествующая чекистка. Многие молодые еврейские интеллектуалы 1920 х и 1930 х годов были не согласны с приговором, вынесенным Жаботинским революции: с их точки зрения, к власти в СССР, наряду с Ликой, пришли Марко, Маруся и, возможно, даже Сережа (должным образом «перековавшийся»). Более того, они не видели ничего дурного в Лике, поскольку Лика была и «необходима», и добродетельна – ибо приняла на себя «личную ответственность» за чистое насилие социальной революции. Такова была официальная линия ранней советской литературы и более или менее официальная линия зарубежных еврейских интеллектуалов. Как писал в 1921 году Вальтер Беньямин – с очками на носу, осенью в душе и убийством в сердце – «если власть мифа в нынешний век время от времени прерывается, век грядущий не так уж невообразимо далек, чтобы война с законом была обречена на полную неудачу. Но если допустить существование насилия вне рамок закона, чистого непосредственного насилия, то мы получим доказательство возможности революционного насилия, высшего проявления ничем не замутненного насилия со стороны человека, и демонстрацию средств его осуществления». В последующие пятнадцать лет симпатия Беньямина к Лике и ее религии насилия (он называл это «критикой насилия») станет более откровенной. Он долго собирался уехать в Иерусалим, но вместо этого съездил в Москву (на экскурсию: убийство было Ликиным делом).
Из трех еврейских утопий одна была у власти. Многие евреи, которые не уехали в Москву, жалели об этом. Большинство молодых евреев, которые уехали в Москву, жалели и презирали тех, кто в нее не уехал. Отец Рози нера вернулся из Палестины и назвал сына Феликсом (в честь основателя ЧК). Отец Агурского вернулся из Америки и назвал сына Мелибом (Маркс Энгельс Либкнехт). Михаил Байтальский переехал из Одессы в Москву и назвал сына Вилем (Владимир Ильич Ленин). Моя двоюродная бабушка Белла приехала из Польши и назвала дочь Искрой, а сына Марленом (Маркс Ленин). Матерей двух моих ближайших московских друзей зовут Ленина и Нинель («Ленин» задом наперед). Таков был древнееврейский язык международного пролетариата – подлинный язык рая.


                * * *

Путешествие из черты оседлости в Москву и Ленинград было миграцией в не меньшей степени, чем переезд из Одессы в Палестину или из Петрограда в Нью Йорк. На него могло уйти почти столько же времени, и в первые послереволюционные годы оно было гораздо более опасным. Рожденное революцией, оно было очень велико по количеству участников, привело к почти волшебному преображению и стало одной из наиболее важных и наименее известных вех в истории России, европейского еврейства и современного мира.
В 1912 году в Москве жило около 15 353 евреев, или меньше 1% населения города. К 1926 году это число выросло до 131 000, или 6,5% населения. Примерно 90% иммигрантов были моложе пятидесяти лет, а 30% были в возрасте от двадцати до тридцати. К 1939 году еврейское население Москвы достигло четверти миллиона человек (около 6% всего населения, вторая по величине этническая группа столицы). В Ленинграде число евреев выросло с 35 000 (1,8%) в 1910 году до 84 603 (5,2%) в 1926 м и 201 542 (6,3%) в 1939 м (также вторая по величине, и со значительным отрывом, этническая группа города). Еврейское население Харькова составляло 11 013 (6,3%) в 1897 году; 81 138 (19%) в 1926 м; и 130 250 (15,6%) в 1939 м. И наконец, в Киеве (относившемся к прежней черте оседлости) было 32 093 еврея (13%) в 1897 году; 140 256 (27,3%) в 1926 м и 224 236 (26,5%) в 1939 м. В канун Второй мировой войны 1 300 000 евреев жили в местах, которые за четверть века до того были для них закрытыми. Более миллиона из них были, по словам Мордехая Альтшулера, «иммигрантами первого поколения, перебравшимися на жительство в места, расположенные вне черты оседлости».
К 1939 году 86,9% всех советских евреев жили в городах, около половины из них – в 11 крупнейших городах СССР. И почти треть всех городских евреев проживала в четырех столицах: Москве, Ленинграде, Киеве и Харькове. Почти 60% еврейского населения Москвы и Ленинграда были в возрасте от 20 до 5017. Как писал еврейский советский поэт Изи Харик (1927):

Давайте всех мы перечислим,
Кто спешно выехал в столицу:
Четыре лавочника, резник...
А восемь девушек – учиться.
Примерно четверо меламдим,
Двенадцать молодых парней,
Что в срочных поисках работы
Полгода мечутся по ней.
Толстушка Добэ с пацанами
Умчалась к мужу кустарю.
Он там давно (Ловите, если Кого из них я повторю.)
И Бейлке – к русскому курсанту,
А Бэрке – там уже сто лет.
И сам раввин попал, представьте,
В число подобных непосед.
Привозит кучу подаяний
Он из Москвы к себе домой.
– Ах, хорошо в Москве, евреи!
– Твердит он всем. – Ах, боже мой!
...............................
И все, кого ни назову,
Ну так и просятся: в Москву!

Некоторые из иммигрантов занялись привычными меркурианскими делами. Почти полное уничтожение дореволюционного класса предпринимателей и переход к НЭПу в 1921 году открыли необычайные новые возможности для четырех лавочников и мужа толстушки Добэ. В 1926 году евреи составляли 1,8% населения СССР и 20% всех частных торговцев (66% на Украине и 90% в Белоруссии). В Петрограде (1923) доля частных предпринимателей, использующих наемную рабочую силу, была среди евреев примерно в 5,8 раз выше, чем среди прочего населения. В Москве в 1924 году еврейским «нэпманам» принадлежало 75,4% всех лавок и магазинов аптекарских и парфюмерных товаров, 54,6% мануфактурных, 48,6% ювелирных, 39,4% галантерейных, 36% дровяных и лесных складов, 26,3% всех кожевенно обувных магазинов, 19,4% мебельных, 17,7% табачных и 14,5% всех магазинов готового платья. Новая «советская буржуазия» была в значительной степени еврейской. В нижнем слое категории «непманов» евреи составляли до 40% всех советских кустарей и ремесленников (35% портных Ленинграда, к примеру); в верхнем на их долю приходилось 33% богатейших предпринимателей Москвы (обладателей торговых и промышленных патентов двух высших разрядов). 25% всех евреев предпринимателей Москвы (по сравнению с 8% предпринимателей неевреев) принадлежали ко второй группе.
Преобладание евреев в экономике НЭПа нашло отражение в нэповской иконографии «буржуазной опасности». В советской литературе 1920 х годов есть немало еврейских контрабандистов, спекулянтов и совратителей девушек комсомолок. Один из них – Соломон Рубин из пьесы В. Киршона и А. Успенского «Кореньковщина», который говорит о себе: «Я как бородавка, – прижигают ляписом в одном месте, я выскакиваю в другом». Другой – Исайка Чужачок Сергея Малашкина: «Небольшого роста, с лица и тела щупленький, на тонком лице, похожем на челнок, имел только три достоинства – большой красный нос, широкие желтые, хищно выдающиеся вперед зубы и еще две – цвета кофейной гущи – бусинки глаз, которые были, несмотря на необыкновенную подвижность всего тела Исайки Чужачка, неподвижны и казались мертвыми». И тем не менее канонический советский «буржуй» никогда не стал евреем. Главными классовыми врагами в демонологии эпохи НЭПа были русские крестьяне («кулаки»), русские лавочники и православные попы – наряду с безродными трусливыми «мещанами» и иностранными капиталистами. (В исправленной версии «Кореньковщины», опубликованной под названием «Константин Терехин», еврейский нэпман Соломон Рубин превращается в нэпмана антисемита Петра Лукича Панфилова.) В целом доля евреев среди плакатных нэпманов была намного меньше доли евреев среди реальных советских предпринимателей, а у многих подчеркнуто еврейских литературных буржуев имелись подчеркнуто еврейские большевистские антиподы. Гротескно лицемерному Арону Соломоновичу Фишбейну Матвея Ройзмана противостоит поселившийся в его доме неимущий кузнец и рабфаковец Рабинович. А в романе Бориса Левина «Юноша» легкоранимый Сергей Гамбург отрекается от своего отца, который «спекулировал мукой, мануфактурой, обувью, сахаром, граммофонными иголками – чем попало».

Сергей Гамбург не любил своих родителей. [...] Ему противно было наблюдать, как родители, заискивая и унижаясь, лезли в аристократию... В доме был такой же абажур, как у Синеоковых. Отец для своего кабинета специально переплел книги, которых он никогда не читал, под цвет шелковых обоев. В гостиной появился рояль, хотя никто не играл. У сестры Иды абсолютно нет никаких музыкальных способностей, но к ней аккуратно ходит учитель музыки... Приобрели тигрового дога ростом с теленка. Мать и отец и все в доме боялись этой большой, с человеческими глазами собаки... Устраивали «вторники» и приглашали избранное общество. Сергей великолепно знал, что все идут к ним потому, что у них можно хорошо покушать... Мать говорила «коклетки», Сергей морщился и, не поднимая головы, поправлял «котлеты».

В конце концов, Сергей решает уйти из дома. «Спекулянты, – думал он о них с омерзением. – Взяточники. Прохвосты». Жалкие попытки родителей удержать его приводят к взрыву.

– Вы мне противны, – со страшной злобой процедил Сергей. – Понимаете – противны. Я вас просто ненавижу! – Он оттолкнул отца и дернул дверь.
– Сережа! Сергей! Опомнись! – умоляла мать и хватала его за рукав шинели.
– Черт с ним! Черт с ним! Черт с ним! – кричал папа Вбежала сестра Ида в украинском костюме со множеством лент. Она жестами и мимикой, точно ей не хватало воздуха, показала в сторону своей комнаты. Это означало: «Ради бога, тише, у меня там сидят знакомые, и все слышно».
Сергей хлопнул дверью, и зазвенели розовые чашки на буфете.

Еврейская революция была такой же частью НЭПа и сталинского Великого перелома, как и русского революционного движения, большевистского переворота или Гражданской войны. Никакой царский указ не осуждал веры и занятий Тевье с такой безжалостностью, с какой могла это сделать его дочь Годл – в новой ее ипостаси журналиста, ученого или партработника. Киршон, Ройзман и Левин – все они были евреями (и пролетарскими писателями), и даже антисемитская книга Малашкина будто бы очень нравилась одной из самых влиятельных евреек Советского Союза, жене Молотова Полине Жемчужиной (Перл Карповской).
Когда НЭПу пришел конец, и всех уцелевших частных предпринимателей – включая многочисленных еврейских «отцов» – начали травить, сажать, обирать и выселять, большинство сотрудников ОГПУ, заведовавших этой операцией, сами были евреями (в том числе глава валютного отдела Управления экономических дел ОГПУ Марк Исаевич Гай [Штоклянд]). К 1934 году, когда ОГПУ превратилось в НКВД, евреи «по национальности» образовали самую большую национальную группу среди «руководящих работников» советской тайной полиции (37 евреев, 30 русских, 7 латышей, 5 украинцев, 4 поляка, 3 грузина, 3 белоруса, 2 немца и 5 прочих). Двенадцать ключевых отделов и управлений НКВД, которые отвечали, среди прочего, за милицию, трудовые лагеря (ГУЛАГ), контрразведку, аресты, «наружное наблюдение» и экономический саботаж, возглавлялись евреями (все они, за вычетом двух, были выходцами из черты оседлости). А Народным комиссаром внутренних дел был Генрих Григорьевич (Енох Гершенович) Ягода.
Среди множества русских революций еврейская версия оказалась (к 1934 году) одной из самых радикальных и наиболее успешных. Отец Ягоды был золотых дел мастером (или, согласно другим источникам, аптекарем, гравером или часовщиком). Отца Эстер Маркиш, богатого торговца, пытал в тюрьме человек по фамилии Варновицкий, в то время возглавлявший в Екатеринославе кампанию по «экспроприации золота», а прежде, в Бердичеве, бывший поэтом–идишистом. Агент ЧК Хаим Полисар «не удивил и не оскорбил» никого из своих друзей комсомольцев (по словам одного из них, Михаила Байтальского), когда реквизировал скобяную лавку собственного отца. И, разумеется, Эдуард Багрицкий, публично отрекшийся от своих «горбатых, узловатых» родителей, был популярным «комсомольским поэтом». У Михаила (Мелиба) Агурского, Анатолия Рыбакова, Цафриры Меромской и Эстер Маркиш были родственники «лишенцы» (люди, подвергавшиеся официальной дискриминации в политике, образовании, приеме на работу и распределении жилья на основании их «классово чуждого» происхождения или рода занятий), но все они стали привилегированными членами советской элиты. Как писал В. Г. Тан Богораз (бывший еврейский бунтарь и выдающийся советский этнограф), в Рогачеве деды – талмудисты, сыновья – коммунисты, а дети у них трефные – неосвященные еврейским обрезанием. И дедушка берет такую необрезанную контрабанду вместе с собой в синагогу и сажает на стол рядом с фолиантом в кожаной обложке, пахнущим мышами и тлением.
«Чем будешь, Берка?» – и Берка возражает значительно и важно: «Во первых, я не Берка, а совсем Лентрозин [Ленин Троцкий Зиновьев], а буду – я буду чекистом»".

Мало что мешало маленькому Берке осуществить его мечту (после того, как он превратился из «Лентрозина» в Бориса), и совсем ничего не мешало ему перебраться из Рогачева в Москву или Ленинград. Здесь он, скорее всего, пошел бы в школу и стал отличником. Евреи оставались – без перерыва и со значительным отрывом – самой грамотной национальной группой Советского Союза (85% в сравнении с 58% у русских в 1926 м; и 94,3% в сравнении с 83,4% у русских в 1939 м). Относительно свободный доступ к образованию в сочетании с уничтожением дореволюционной российской элиты и официальной дискриминацией детей ее членов создал для еврейских иммигрантов в советские города беспрецедентные социальные и профессиональные возможности (по меркам любой страны). Из двух традиционно еврейских идеалов – богатства и образованности – первый вел в западню НЭПа. Второй, достижение которого облегчалось отсутствием хорошо подготовленных конкурентов, был залогом успеха в советском обществе. Большинство еврейских мигрантов и почти вся еврейская молодежь выбрали образование.
К 1939 году 26,5% советских евреев имели среднее образование (по сравнению с 7,8% у населения Советского Союза в целом и 8,1% у русских граждан Российской Федерации). В Ленинграде доля выпускников средних школ составляла среди евреев 40,2% (28,6% по городу в целом). Доля евреев учеников двух старших классов средних школ в 3,5 превышала долю евреев среди населения СССР. Образование было одним из главных приоритетов марксистского режима, пришедшего к власти в стране, которую он считал «отсталой», способом, который он считал противоположным ожидаемому. Задача Советского государства («надстройки») состояла в том, чтобы создать свои собственные экономические предпосылки («базис»). Единственным способом исправить ошибку истории была насильственная индустриализация; ключом к успешной индустриализации было всеобщее образование «сознательных элементов»; евреи были наиболее образованными среди сознательных и наиболее сознательными среди образованных. В первые двадцать лет существования режима эта связь сохранялась.
Между 1928 и 1939 годами число студентов вузов в Советском Союзе выросло более чем в пять раз (с 167 000 до 888 000). Евреям за такими темпами было не угнаться – не только потому, что есть предел числу студентов, которое может дать малая этническая группа (1,8% населения), но также потому, что многие евреи не соответствовали критериям приема на «рабфаки» (важнейшие инструменты социальной мобильности в 20 е и 30 е годы), и потому, что «выдвижение национальных кадров» в национальных республиках основывалось на дискриминации в пользу представителей «коренных» национальностей, в результате чего доля евреев среди студентов украинских вузов, к примеру, снизилась с 47,4% в 1923/24 до 23,3% в 1929/30. Тем не менее масштабы еврейского успеха оставались непревзойденными. За десять лет, прошедших с 1929 по 1939 год, число студентов еврейской национальности увеличилось в четыре раза – с 22 518 до 98 216 (11,1% всех студентов вузов). В 1939 году на долю евреев приходилось в Москве 17,1% всех студентов, в Ленинграде   19%, в Харькове – 24,6% и в Киеве – 35,6%. Доля выпускников вузов среди евреев (6%) была в десять раз выше, чем среди населения в целом (0,6%), 11 в три раза выше, чем среди городского населения страны (2%). Евреи составляли 15,5% всех советских граждан с высшим образованием; в абсолютном исчислении они шли за русскими и впереди украинцев. Треть всех советских евреев студенческого возраста (от 19 до 24 лет) были студентами. Соответствующий показатель для Советского Союза в целом – от 4% до 5%.
Наиболее очевидным результатом миграции евреев в советские города стало их превращение в государственных служащих. Уже в 1923 году к этой категории относились 44,3% всех евреев Москвы и 30,5% евреев Ленинграда. В 1926 году доля служащих среди всех трудоустроенных евреев составляла 50,1% в Москве и 40,2% в Ленинграде (в сравнении с 38,15 и 27,7% среди неевреев). К 1939 году доля этой группы достигла 82,5% в Москве и 63,2% в Ленинграде. С первых дней советской власти уникальное сочетание высокого уровня грамотности с высокой степенью лояльности («сознательности») сделало евреев опорой советской бюрократии. Царских чиновников – и вообще всех небольшевиков, получивших дореволюционное образование, – партия считала неисправимо неблагонадежными. Их приходилось использовать (в качестве «буржуазных спецов»), пока они оставались незаменимыми; их следовало вычищать (как «социально чуждые элементы»), как только они переставали быть необходимыми. Лучшими кандидатами на замену (пока пролетарии «овладевали знаниями») были евреи – единственные представители образованных классов, не запятнавшие себя службой царскому государству (поскольку их к этой службе не подпускали). Ленин сказал об этом так:
Большое значение для революции имело то обстоятельство, что в русских городах было много еврейских интеллигентов. Они ликвидировали тот всеобщий саботаж, на который мы натолкнулись после Октябрьской революции... Еврейские элементы были мобилизованы... и тем спасли революцию в тяжелую минуту. Нам удалось овладеть государственным аппаратом исключительно благодаря этому запасу разумной и грамотной рабочей силы.
Советское государство остро нуждалось не только в чиновниках, но и в профессионалах. Евреи – особенно молодые выдвиженцы из бывшей черты оседлости – откликнулись на его зов. В Ленинграде в 1939 году евреи составляли 69,4% всех дантистов, 58,6% фармацевтов и провизоров, 45% адвокатов, 38,6% врачей, 34,7% юрисконсультов, 31,3% писателей, журналистов и редакторов; 24,6% музыкантов и дирижеров, 18,5% библиотекарей, 18,4% научных работников и преподавателей вузов; 11,7% художников и скульпторов и 11,6% актеров и режиссеров. Московская статистика была почти такой же.
Чем выше в советской статусной иерархии, тем выше процент евреев. В 1936/37 годах в Москве евреи составляли 4,8% всех учащихся 1–4 х классов, 6,7% – 5–7 х классов и 13,4% – 8–10 х классов. Среди студентов вузов их доля равнялась (в 1939 м) 17,1%, а среди выпускников – 23,9%. В 1939 году евреи составляли 3% всех медицинских сестер Советского Союза и 19,6% всех врачей. В Ленинграде на долю евреев приходилось 14,4% всех продавцов и 30,9% директоров магазинов. В Советской Армии в 1926 году доля евреев среди слушателей военных академий (8,8%) почти в два раза превышала их долю среди командиров (4,6%) и в четыре раза – среди всех военнослужащих (2,1%). В РСФСР в 1939 году евреи составляли 1,8% школьных учителей и 14,1% научных работников и преподавателей вузов (в Белоруссии и на Украине соответствующие цифры были: 12,3% и 32,7%; и 8% и 28,6%).
Особенно существенным и – по определению – заметным было присутствие евреев в культурной элите Москвы и Ленинграда. Евреи выделялись среди художников авангардистов (Натан Альтман, Марк Шагал, Наум Габо, Моисей Гинзбург, Эль Лисицкий, Антон Певзнер, Давид Штеренберг); теоретиков формализма (Осип Брик, Борис Эйхенбаум, Роман Якобсон, Борис Кушнер, Виктор Шкловский, Юрий Тынянов), «пролетарских» публицистов (Леопольд Авербах, Яков Эльсберг, Александр Исбах, Владимир Киршон, Григорий Лелевич, Юрий Либединский), кинорежиссеров новаторов (Фридрих Эрмлер, Иосиф Хейфиц, Григорий Козинцев, Григорий Рошаль, Леонид Трауберг, Дзига Вертов, Александр Зархи) и комсомольских поэтов (Эдуард Багрицкий, Александр Безыменский, Михаил Голодный, Михаил Светлов, Иосиф Уткин).
Евреи занимали видное место среди самых непримиримых борцов против буржуазных пережитков в годы Великого перелома, самых решительных поборников социалистического реализма в годы «Великого отступления» (от революционного авангарда и пролетарского интернационализма) и самых пламенных пророков веры, надежды и борьбы в годы Великой Отечественной войны (некоторым из них довелось участвовать и в том, и в другом, и в третьем). Когда в 1929 году было основано Общество воинствующих материалистов диалектиков, 53,8% членов (7 человек из 13) были евреями; а когда в июне 1930 го состоялся пленум Коммунистической академии, евреями были 50% (23) ее действительных членов и членов корреспондентов. На Первом съезде Союза советских писателей в 1934 году евреи составляли 19,4% всех делегатов (вслед за русскими с 34,5% и впереди грузин с 4,8% и украинцев с 4,3%) и 32,6% членов московской делегации. Между 1935 и 1940 годами евреями были 34,8% (85 из 244) всех вновь принятых членов московского отделения Союза писателей. Большинство самых популярных советских песен были написаны выходцами из черты оседлости, а когда пришло время отождествить победившую революцию с классическим музыкальным каноном, оказалось, что подавляющее большинство исполнителей – еврейские музыканты, обученные еврейскими педагогами. СССР конкурировал с миром капитализма во всех областях жизни, но пока советские спортсмены не начали регулярно участвовать в международных соревнованиях (в 1940 е годы), существовало лишь две сферы, в которых страна социализма противостояла «буржуазному миру» открыто, непосредственно и в соответствии с общепринятыми правилами, – шахматы и классическая музыка. Оба занятия были еврейскими специальностями, и оба произвели на свет таких кумиров 1930 х годов, как будущий чемпион мира по шахматам Михаил Ботвинник и победители международных конкурсов Давид Ойстрах, Эмиль Гилельс, Борис Гольдштейн и Михаил Фихтенгольц.
А потом была война. Гражданскую войну в Испании описал для советских людей самый знаменитый журналист страны, Михаил Кольцов (Фридлянд), а руководили ею – от их имени – лучшие разведчики и дипломаты, большинство из них евреи. Во время Великой Отечественной войны советский режим говорил двумя голосами: народную ярость и жажду возмездия выражал сталинский культурный посол Илья Эренбург, а божественный баритон социалистического Левиафана принадлежал диктору московского радио Юрию Левитану. По меньшей мере 40% убитых на войне московских писателей были евреями. Одним из них был мой дед, Моисей Хацкелевич Гольдштейн, иммигрант из Польши и Аргентины, который в феврале 1943 года писал с фронта моей десятилетней матери: «Мое желание в день 25 годовщине [sic] славной Красной Армией [sic], в чьих [sic] рядах я нахожусь, чтобы ты училась так, как требует великая партия Ленина–Сталина». Месяц спустя, незадолго до гибели, он писал моей бабушке:
Трудно себе представить, как велики страдания народа, находившегося в немецком плену. О страдающей русской женщине тысячелетия будут сказки рассказывать и песни петь. Мужа убили, детей угнали, дом сожгли, а она стоит на пепелище своего дома, как монумент, как образ несгибаемой воли к жизни. Она живет и будет жить.
Некоторые члены советской культурной элиты еврейского происхождения были старыми бунтарями вроде Годл, Ф. А. Морейнис Муратовой и В. Г. Тан Богораза, которые оставили слепых отцов, чтобы свергнуть царя, и вступили  в революционный век через подпольный мир террористических заговоров, самообразовательных кружков, партийных конференций и сибирской ссылки. Многие из них надолго остались активными «строителями социализма», но все они были вечно «старыми» пережитками прошлого – живыми прародителями и прилежными мемуаристами социалистической революции.
Некоторые – такие как Натан Альтман, Эль Лисицкий и Давид Штеренберг – вошли в революцию через заднюю дверь авангарда и расписывали ее фасад в раннюю пору плакатного мессианства и в решающие годы сталинского Великого перелома.
Некоторые, подобно «Надежде» Улановской, Эдуарду Багрицкому и бабелевскому Илье Брацлавскому, отреклись от родителей, чтобы стать детьми Гражданской войны. Для них революция была кавалерийскими атаками, бандитскими пулями и походным братством последнего и решительного боя против старого «мира насилья». Записным летописцем этого поколения, автором двух его величайших гимнов – «Гренады» (об украинском юноше, павшем в бою за счастье бедных крестьян далекой Испании) и «Каховки» (о «девушке нашей в шинели») – был Михаил Светлов (Шейнкман). Когда то его, еврейского мальчика, пугали россказни ребе:

Было страшно.
Было больно.
Было жутко.
Это – в прошлом. Это отошло. А теперь я, в кожаной тужурке,
Вижу маленького ребе (сам большой).

Он готов – «если надобно» – сжечь старый храм и предвидит – с сознанием «верности своей дороги», – как «старый ребе умрет под упавшей стеной синагоги». Смерть ребе знаменует рождение нового мира.

Кумач над полком,
Свинец со штыком,
Грохот броневика –
Так начинался
Светлый день
Рождения большевика.
Республика встала
Во весь свой рост
Большой Кремлевской стеной,
И я перед нею –
Совсем малыш,
С наперсток величиной.
– Как видишь, я здесь.
Я пришел к тебе
Из далеких, из южных мест.
На все свои слабости, честное слово,
Я наложил арест.

Участники той битвы пронесут память о ней – и надежду на ее новые воплощения – через всю жизнь. Немногие из них проживут так долго, как Светлов (чья комсомольская юность «постарела», но не иссякла ко дню его смерти в 1964 м), но ни один из них, чекист или поэт (сами они таких различий не делали), никогда по–настоящему не состарится. Александр Безыменский, сын кустаря из Житомира, автор официального комсомольского гимна «Молодая гвардия» и один из самых непримиримых литературных борцов со старым миром и упадническим искусством, носил комсомольский значок до самой своей смерти в возрасте семидесяти пяти лет. Впрочем, носить его было необязательно: «Не понять ей, старенькой маме, / Пятнышку в нашей борьбе, / Что ношу партбилет не в кармане, – / В себе». Как необязательно было и умирать:

Люди! Острите меч и ножи!
Люди. Хотите ли
Вечно жить?
Вот похитители ваших дней: –
Смерть и сон.
Он
С ней
Вместе.
Месть им! Месть им!

А еще были «младшие братья», которых комсомол 1920 х годов воспитал для штурма крепостей Первой пятилетки. Слишком юные, чтобы участвовать в Гражданской войне, и слишком «юные душой», чтобы спокойно жить при НЭПе, они сражались с пошлостью, алчностью, старостью, посредственностью, неравенством и, самое главное, с «мещанством». Один из них, Лев Копелев, так описывал зло, против которого они восставали:
НЭП – это частные магазины и лавки, куда более изобильные и нарядные, чем тусклые Церабкоопы; расфранченные мужчины и женщины в ресторанах, где по вечерам наяривали оркестры, и казино, где вертелись рулетки и крупье покрикивали «игра сделана!»; ярко накрашенные девки в коротких платьях, медленно разгуливавшие по вечерним улицам, задирая одиноких мужчин, или визгливо хохотавшие в фаэтонах «ваньков».
НЭП – это базары, кишевшие сутолокой грязно пестрых толп, – куркульские возы, запряженные раскормленными конями, горластые бабы торговки, вкрадчивые перекупщики, оборванные, грязные до черноты беспризорники.
НЭП – это газетные сообщения о селькорах, убитых кулаками, о судах над растратчиками, взяточниками, шарлатанами, фельетоны о разложении, обрастании, о том, как некогда честные рабочие парни коммунисты становились бюрократами, рвачами, «сползали» в мещанское болото.
Чтобы сохранить веру посреди разложения и сползания, партийцам и комсомольцам приходилось постоянно очищать свое сознание от нечистых помыслов, а партии и комсомолу – постоянно очищать свои ряды от нечистых членов. Комсомольская подруга Байтальского Ева (которая родила ему сына Виля, но на которой он не женился, потому что это было бы мещанским поступком) была дочерью бедного местечкового портного.
Каждое свое действие, каждый свой шаг Ева посвящала революции. И каждый миг совершался с энтузиазмом – будь то субботник по разгрузке угля в порту или изучение русской грамматики в клубном кружке. Лишенная возможности посещать школу в детстве, она занялась грамматикой с опозданием, но занялась, глубоко убежденная, что это нужно не ей, а пролетарской революции. Вспоминая и мое, и моей подруги прошлое, я вижу: большинство поступков Евы следует назвать священнодействием.
Надежда на всеобщее освобождение зиждилась на личной праведности и неминуемости торжества революции. Когда после убийства Кирова пришло время вычищать всех уклонистов, Ева вычистила Байтальского (принадлежавшего одно время к левой оппозиции) из своего дома и своего сердца. Когда в 1927 году новая война казалась неизбежной, Михаил Светлов страстно призывал к новому походу «на Запад» («Советские пули дождутся полета.. / Товарищ начальник, / Откройте ворота!»). А когда в 1929 м развернулся последний поход против крестьянства, он – вечно верный глас комсомольской юности – попросил вскрыть его старую рану, чтобы снова использовать оставшуюся у него в жилах пулю времен Гражданской войны. «Потому что в степях поднимается дым / И свинец еще будет необходим!»
Их мечтам суждено было сбыться. Ветераны Гражданской войны и «комсомольцы 20 х годов» сражались на передовых рубежах битвы за пятилетку. Они душили вкрадчивых перекупщиков, перековывали визгливых проституток, вычищали разложенцев и «ликвидировали кулачество как класс». Время требовало твердости: согласно Льву Копелеву, который помогал отбирать хлеб у украинских крестьян, наблюдал последовавший за этим голод и попытался, много лет спустя, восстановить свои тогдашние ощущения, «нельзя поддаваться расслабляющей жалости. Мы вершим историческую необходимость. Исполняем революционный долг. Добываем хлеб для социалистического отечества. Для пятилетки». Для Копелева и для большинства еврейских и нееврейских членов новой советской интеллигенции то было время революционного энтузиазма, жертвенного труда, подлинного товарищества и мессианских ожиданий. То было жадно ожидавшееся повторение Гражданской войны, которое подарило тем, кто пропустил революцию, их собственную «мятежную молодость» – молодость, которой суждено было длиться вечно.
И наконец, были представители московской и ленинградской элиты, рожденные в 1920 е годы, когда былые революционеры стали обзаводиться семьями. Дети новой власти – дети Годл, – они были первым послереволюционным поколением, первым вполне советским поколением, первым поколением, которое не восстало против своих родителей (потому что их родители сделали это раз и навсегда). Многие из них росли в центральных районах Москвы и Ленинграда и учились в лучших советских школах (часто располагавшихся в бывших гимназиях или особняках). Доля евреев среди них была особенно высока – вероятно, выше, чем среди предыдущих революционных поколений. Как писала Цафрира Мером ская, прибегая к сарказму и категориям другого века, наша школа находилась в центре города, где в основном жили привилегированные слои бесклассового общества, и дети, конечно, соответствующие. Что же касается национально процентного соотношения, то еврейское «лобби» абсолютно превалировало. Все эти Нины Миллер, Люси Певзнер, Буси Фрумсон, Риты Пинсон, а также Бори Фукс и пр. доминировали по всем статьям над малочисленными Иванами Мухиными или Наташами Дугиными. Училась эта элита легко и славно, во всем задавала безоговорочный тон.
Они ходили в театры, читали романы XIX века и проводили лето на дачах или на море примерно так же, как это делали герои романов XIX века. У многих были крестьянские няни, которые в последующих воспоминаниях превращались в подобие крестьянских нянь старых революционеров (и в конечном счете в подобие Арины Родионовны, бессмертного прототипа всех крестьянских нянь). Инну Гайстер, отец которой был выходцем из черты оседлости и видным теоретиком коллективизации, воспитала Наташа Сидорина из деревни Караулово Рязанской области. А Раису Орлову (жившую на улице Горького, неподалеку от Меромской и Багрицких и через реку °т «Дома правительства» Гайстеров) вырастила няня, которая любила выпить стопку водки и чтила доброго сговорчивого крестьянского Бога.
Собственно говоря, в моем детстве был не один а два Бога. У нас жила бабушка – мамина мама – очень ста рая. Она спала в маленькой проходной комнате, я помню ее только лежащей... Там было душно, плохо пахло и почему то страшно. Бабушка рассказывала мне про своего Бога, рассказывала Библию. Бабушкин Бог – в отличие от няниного – был злой, швырял камни и все время воевал. Камни надолго остались для меня единственным ощущением Библии. Может быть, дело было еще и в том, что няня с бабушкой враждовали, а я всегда была на стороне няни.
Бабушка Орловой ничем не отличалась от бабушек Бабеля и Мандельштама. Мать, лежа на смертном одре, просила почитать ей Пушкина. Няню звали Ариной.
Пушкинская улица вела из темных комнат черты оседлости в центр России и Советского Союза (в конце 1930 х годов три четверти всех ленинградских евреев жили в семи центральных районах бывшей имперской столицы). Дети Годл выросли, говоря на языке Пушкина и языке революции. Оба языка были для них родными, и говорили они на них с большей беглостью и убежденностью, чем кто бы то ни было другой. Они были ядром первого поколения послереволюционной интеллигенции – самого важного и самого влиятельного поколения в истории советской культурной элиты. Они считали себя истинными наследниками великой русской литературы и Великой Октябрьской социалистической революции одновременно. Как пишет Байтальский, «мы... переняли нравственные идеалы всех поколений русской интеллигенции: ее антиконформизм, ее правдолюбие, ее совестливость». И как пишет тот же Байтальский спустя несколько страниц, «мы все готовили из себя агитпропщиков». Только тем из них, кто погиб во время Великой Отечественной войны, удалось соединить первое со вторым. Выжившим предстояло выбирать.
Но тогда, в 1930 е годы, когда они были молоды и, насколько можно судить, счастливы, их главной задачей было найти язык, достойный рая. Как сказала в своем знаменитом – и, по видимому, глубоко искреннем и горячо принятом – выступлении на вечере выпускников средних школ в Колонном зале Дома союзов 1 июня 1935 года одноклассница Раисы Орловой, Анна Млынек, товарищи, очень трудно говорить сегодня, а так много хочется сказать, так много нужно сказать. Ищешь слова для ответа выступавшим здесь дорогим старшим товарищам, ищешь слова для выражения всех чувств, переполняющих наши сердца, – и бледными кажутся найденные слова... Самая высшая точка на земном шаре – пик Сталина – завоевана нашей страной. Самое лучшее в мире метро – метро нашей страны. Самое высокое небо – над нашей страной: его раздвинули герои стратосферовцы. Самое глубокое море – наше море: его углубили эпроновцы нашей страны. Быстрее, дальше и лучше всех летают, бегают, учатся, рисуют и играют в нашей стране!.. Да, такими и должны быть мы, первое поколение, рожденное революцией.

Самым престижным советским вузом второй половины 1930 х годов был Институт истории, философии и литературы (ИФЛИ), возглавляемый сестрой Р. С. Землячки А. С. Карповой (Залкинд) и известный как «Коммунистический Лицей» (по аналогии с волшебным царством верной дружбы и неземной поэзии). По воспоминаниям Орловой, у нас царил культ дружбы. Был особый язык, масонские знаки, острое ощущение «свой». Сближались мгновенно, связи тянулись долго. И сейчас, какие бы рвы, какие бы пропасти ни разделяли иных из нас, порой твержу: «Бог помочь вам, друзья мои...».

Самые популярные преподаватели ИФЛИ (Абрам Белкин, Михаил Лифшиц и Леонид Пинский) были профессорами литературы, а самые заметные студенты (тоже в основном евреи) – поэтами, критиками и журналистами. Как писал Копелев о Белкине, «Достоевского он не просто любил, он исповедовал его творчество как религиозное учение». И как писал Давид Самойлов о Пинском, «в старину он стал бы знаменитым раввином где нибудь на хасидской Украине, святым и предметом поклонения. Поклонялись ему, впрочем, и мы. Он был огромный авторитет. Великий толкователь текстов». Однако поклонялись поэты ИФЛИ не столько профессорам, сколько своему «веку», своей молодости, своему поколению и своему искусству.
Разговаривали до хрипоты, читали стихи до одурения. Засиживались далеко за полночь. Помню, как–то у меня часа в два ночи кончились папиросы. Пошли по ночному городу километров за пять, в ночной магазин на Маяковской. Вернулись. Доспоривали в клубах табачного дыма.
Многие из этих юношей и девушек были космополитическими детьми еврейских иммигрантов, жившими жизнью русских интеллигентов. Они и были русскими интеллигентами. Их не интересовало происхождение их родителей, потому что они считали себя истинными наследниками священного братства, к которому их родители в свое время присоединились, которое потом помогли разрушить и над воссозданием которого – сами того не сознавая – так много потрудились. В ИФЛИ верховным пророком «поколения» был Павел Коган, автор одной из самых популярных и долговечных советских песен.

Надоело говорить и спорить,
И любить усталые глаза...
В флибустьерском дальнем море
Бригантина поднимает паруса...
Капитан, обветренный, как скалы,
Вышел в море, не дождавшись нас.
На прощанье подымай бокалы
Золотого терпкого вина.
Пьем за яростных, за непохожих,
За презревших грошовый уют.
Вьется по ветру веселый Роджер,
Люди Флинта песенку поют.

Революция завершилась; капитан вышел в море; поколение поэта возмужало вместе со своей страной. Но нет, революция не завершилась, и поколение поэта возмужало не больше, чем его страна, в которой, как писал Коган, «весна зимою даже». Советский Союз был планетой вечного цветения и вечной молодости (такова была реальность «социалистического реализма»), планетой «дорог сквозь вечность» и «мостков сквозь время». А от вечно молодых война не уйдет:

Во имя юности нашей суровой,
Во имя планеты, которую мы
У мора отбили,
Отбили у крови,
Отбили у тупости и зимы.
Во имя войны сорок пятого года.
Во имя чекистской породы.
Во и! 
мя!

Это написано в 1939 году, когда Когану был двадцать один год, а до войны оставалось два года (не шесть). Товарищи Когана были достойны своих предшественников чекистов, потому что они были той же породы и били тем же клином ту же «тупость» и тот же «грошовый уют» Самыми знаменитыми строчками Когана были: «Я с детства не любил овал, / Я с детства угол рисовал!» Его «век» был веком Багрицкого: «поджидающим на мостовой» и требующим человеческих жертв.

Я понимаю все.
И я не спорю.
Высокий век идет железным трактом.
Я говорю: «Да здравствует история!» –
И головою падаю под трактор.

Одно из последних стихотворений Когана, «Письмо», написано в декабре 1940 года.

Мы пройдем через это.
Мы затопчем это, как окурки,
Мы, лобастые мальчики невиданной
революции.
В десять лет мечтатели,
В четырнадцать – поэты и урки.
В двадцать пять – Внесенные в смертные реляции.

Коган погиб в 1942 году в возрасте двадцати четырех лет. Его роман в стихах, задуманный – почти кощунственно, – как советский «Евгений Онегин», остался незавершенным. Его лучший «Памятник» – стихотворение его товарища по цеху Бориса Слуцкого (который так много сделал, чтобы превратить выпускников «Коммунистического Лицея» в бессмертное «военное поколение»).

Давайте после драки
Помашем кулаками:
Не только пиво раки
Мы ели и лакали,
Нет, назначались сроки,
Готовились бои,
Готовились в пророки
Товарищи мои.

Некоторым из тех, кто выжил, чтобы превратиться в «военное поколение», предстояло стать «поколением шестидесятых» и, наконец, старейшими «прорабами» горбачевской перестройки. Но в 1930 е годы (перед «дракой») они оставались вечно юными мальчиками и девочками невиданной революции. Общим для всех членов довоенной советской элиты было полное отождествление с «веком»; искренняя вера в то, что они – и их страна – являются воплощением революции; неколебимая убежденность в том, что, как выразился Копелев, «Советская Власть самая правильная, самая справедливая власть на земле». Все они – от Годл до детей Годл – готовились в пророки. Многие из них ими стали.
Большинство членов новой советской элиты не были евреями, и большинство евреев не были членами новой советской элиты, но нет сомнения, что процент членов элиты был гораздо выше среди евреев, чем в любой другой этнической группе в СССР. По абсолютным показателям они следовали за русскими, но если разбить элиту на группы людей, объединенных общим географическим, социальным и культурным происхождением и узнававших друг в друге общее прошлое и похожих родителей, то вполне вероятно, что евреи составляли крупнейший компонент новой советской элиты. Особенно заметными они были среди поэтов, пророков и пропагандистов. По словам Давида Самойлова, который родился в Москве в семье еврейского врача из Белоруссии и стал одним из лучших летописцев истории когановского поколения, евреи заполнили «вакуум, созданный террористической властью» и со временем превратились из «социальной прослойки» в «часть народа». Русские евреи, по мнению Самойлова представляют определенный «тип психологии, ветвь русской интеллигенции в одном из наиболее бескорыстных ее вариантов».
Роль евреев в довоенном Советском Союзе была аналогична роли немцев в царской России (или греков фанариотов в Османской империи). Меркурианские народы в космополитических империях, они олицетворяли современность и интернационализм среди аполлонийцев, обреченных на болезненную меркурианизацию. Тесно связанные с модернизирующими режимами с момента их возникновения, они использовались этими режимами в качестве образцов, суррогатов, миссионеров, верных новообращенных и неподкупных служащих. И царские немцы, и советские евреи отождествляли себя со своим государством, потому что разделяли его цели, честно на него работали и получали от него признание и достойное вознаграждение (пока режимы оставались космополитичными). И те и другие служили государству как чиновники, члены элитных профессий (включая ученых) и администраторы самых меркурианских из всех государственных функций: дипломатии и тайной полиции. Русские немцы были традиционными меркурианцами, стремившимися поддерживать свою внешнюю чуждость и внутреннюю сплоченность в качестве необходимого условия дальнейшего выполнения посреднической роли. Советские евреи были современными гражданами, отказавшимися от традиционного меркурианства ради преодоления своей чуждости и создания нового общества без каких бы то ни было форм посредничества, – лишь затем, как выяснилось, чтобы сосредоточиться на традиционных меркурианских занятиях, аналогичных занятиям их немецких предшественников (и во многом схожих с занятиями их дедов в немецких и польских землях).
Одним существенным отличием (и, видимо, результатом незапланированного и непредумышленного преобразования евреев в специализированных советских меркурианиев) был более высокий процент советских евреев (в сравнении с русскими немцами) среди тех, кто считал себя представителями русской интеллигенции. В императорской России принято было отделять профетических выразителей чаяний аполлонийского «народа» от меркурианских современных профессионалов и технократов, многие из которых были государственными служащими и немцами (действительными или метафорическими). В Советском Союзе 1930 х годов большинство новых интеллигентов были и профетическими выразителями чаяний аполлонийского «народа», и меркурианскими современными профессионалами и технократами, причем все они были государственными служащими, и многие из них были евреями. Давид Самойлов попытался провести разграничительную черту между первыми и вторыми – вернее, довести до предвоенных лет ту черту, которая казалась столь очевидной в 70 е и 80 е годы. Среди еврейских иммигрантов в советские города, писал он, «были и еврейские интеллигенты, или тот материал, из которого вырабатывались интеллигенты, и многотысячные отряды красных комиссаров, партийных функционеров, ожесточенных, поднятых волной, одурен ных властью». Цафрира Меромская, родившаяся двумя годами позже него (в 1922 м), считала себя принадлежащей к интеллигенции по причине своего еврейского происхождения в сочетании с элитарным воспитанием и социальной мобильностью. Описывая коммунальную квартиру, в которой ее семья, только что перебравшаяся в Москву, жила в 1920 е годы до переезда в элитный Дом на улице Горького, она упоминает бывшего владельца квартиры, жившего «со своей великовозрастной дочерью, обладательницей прямых жирных волос цвета гнилой соломы и глубоко посаженными глазами под бесцветными ресницами, устремленными в никуда». Другими жильцами были: «новый гегемон в лице пролетария Гурова, выгодно обменявшего трудовой молот на роль бдительного ока советских карающих органов»' «преуспевающий главбух, товарищ Рубинчик с гладкой нерожалой женой»; «полуответственный партийный работник с женой и абсолютно безответственной тещей»; «инженер Фридман с женой Леночкой Иванниковой и двумя малолетними детьми»; и, наконец, «представители советской интеллигенции»: семья самой Меромской. Дедушки и бабушки Меромской были правоверными евреями из черты оседлости; отец и мать закончили дореволюционную гимназию и юридический факультет Киевского университета. При советской власти ее отец (урожденный Абрам Меклер) стал видным журналистом в «Крестьянской газете» и «Известиях». Тетя стала кинорежиссером, мать никогда нигде не работала.
Быть советским интеллигентом 30 х годов значило быть безусловно советским (преданным делу строительства социализма) и одновременно истинным интеллигентом (преданным делу сохранения культурного канона). Одна из причин, по которой Меромской удалось переехать в элитный дом на улице Горького, заключалась в том, что она жила с Пушкиным.

Это верно. Он всегда был со мной, всегда с ним сверяла свои ощущения, мнения, вкусы, т.е. спрашивала себя: а как бы он в данном случае решил, сказал, подумал, оценил, возразил и пр.
Помню, лет пять мне было, спросила папу:
– А мороженое при Пушкине было?
Мне важно было знать, имел ли он возможность, кушая его, получать такое же удовольствие, как я. Позже читала о нем все, что было написано и опубликовано. Знала в Москве все дома, где он жил, где останавливался, где жили его друзья, и, конечно, знаменитую церковь, где венчался.
Будучи в Ленинграде, ни разу не упускала случая побывать на его последней квартире на Мойке, в районе Черной речки, где стрелялся, в церкви, где отпевали. Воспринимала город его глазами. Ездила в Царское Село, где он учился в лицее. Думала о его «Цыганах», разъезжая по Бессарабии. А Михайловское с Тригорским! Уж там я отводила душу, бродя по парку. И в Крыму смотрела на море его глазами.

Много позже она совершила паломничество на могилу Толстого в Ясной Поляне – чтобы «слушать тишину» и испытать «чувство приобщения к чему то очень важному, сильному и чистому». Раиса Орлова там уже побывала: она и ее первый муж, Леонид Шершер (еврей и иф лийский поэт) провели здесь свою «медовую неделю».
В 1930 е годы все советские интеллигенты – особенно дети Годл – жили с Пушкиным, Герценом, Толстым и солидным набором западных классиков в не меньшей мере, чем они жили с индустриализацией, коллективизацией и культурной революцией. Самуил Агурский, один из руководителей партийной «евсекции» и главный советский борец с ивритом и сионизмом, воспитал своего сына Мелиба (который не говорил на идише) на «Гейне, Дидро, Шекспире, Шиллере, Плавте, Гете, Сервантесе, Теккерее, Свифте, Беранже, Мольере и многом, многом другом. Отец скупил много дореволюционной литературы, в особенности приложения к "Ниве", среди которых были Гоголь, Андреев, Гамсун, Ибсен и Гончаров. Были у нас Вальтер Скотт, Байрон, Рабле, Мопассан, Гюго, Пушкин, Горький, Толстой, Тургенев, Лермонтов, Чехов, Белинский, Державин, Вересаев и Надсон. Советской же литературы – что любопытно – было мало, за исключением Маяковского, Шолохова и Фурманова».
Сочетание всех на свете «великих произведений литературы и искусства» с безусловной верностью генеральной линии партии было известно как «социалистический реализм». В 1930 е годы «мировая культура», включая ее неуклонно возраставшую русскую составляющую, скрепляла и формировала советский социализм примерно таким же образом, как архитектурные элементы классицизма, барокко и готики формировали новый облик советских городов и жилищ. Когда Евгения Гинзбург, ответственный работник идеологического фронта и жена высокопоставленного партийного чиновника, оказалась в вагоне для скота по пути на Колыму, она «успокаивала» своих спутниц, читая по памяти «Горе от ума» и «Русских женщин». Когда конвоир по кличке Соловей обвинил ее в том, что она незаконно пронесла в вагон книгу, Гинзбург доказала свою невиновность – и его невинность, – прочитав наизусть всего «Евгения Онегина». «На лице Соловья – сначала угроза: сейчас сорвется, вот тут то я с тобой разделаюсь. Потом растущее удивление. Затем почти добродушное любопытство. И наконец, возглас плохо скрываемого восторга». Он просит читать дальше. «...Читаю дальше. Поезд уже тронулся, и колеса четко отстукивают онегинскую строфу».
«Жизнь и судьба» Василия Гроссмана должна была стать для Великой Отечественной войны тем же, чем «Война и мир» была для «Отечественной войны 1812 года». Герой романа – еврей, который «никогда до войны не думал о том, что он еврей, что мать его еврейка». Мать его, врач, когда то думала, что она еврейка, но это было очень давно, до того, как Пушкин и Советское государство заставили ее забыть об этом. А потом пришли немцы и отправили ее в гетто.
Взяла я с собой подушку, немного белья, чашечку, которую ты мне когда то подарил, ложку, нож, две тарелки. Много ли человеку нужно? Взяла несколько инструментов медицинских. Взяла твои письма, фотографии покойной мамы и дяди Давида и ту, где ты с папой снят, томик Пушкина, «Lettres de mon moulin», томик Мопассана, где «Une Vie», словарик, взяла Чехова, где «Скучная история» и «Архиерей», – вот и, оказалось, заполнила всю свою корзинку.
Евгений Гнедин, о рождении которого в 1898 году отец его, Парвус, объявил как о рождении не имеющего родины врага государства, со временем стал главой Отдела печати Народного комиссариата иностранных дел. Все его поколение, пишет он в своих воспоминаниях, «сформировали два сильных течения идейной жизни – революционная социалистическая идеология и гуманная русская литература». Во время коллективизации он работал «агитатором», а когда его, голого, заперли в холодном карцере за преступление, которого он не совершал, он декламировал Пушкина, Блока, Гумилева, Вячеслава Иванова и собственные стихи.
Лев Копелев тоже был коллективизатором, поэтом и зэком. Кроме того, он был ифлийцем, носителем русского и украинского языков, эсперантистом и дипломированным гражданином мира («Satano» на эсперанто). Только евреем он, по собственному убеждению, не был. Писал «еврей» в анкетах и в паспорте, но лишь потому, что не хотел считаться «трусливым отступником» и – после Второй мировой войны – потому, что не хотел отрекаться от тех, кого убили только за то, что они евреи. «Я никогда не слышал голоса крови, – писал он. – Но мне внятен голос памяти... Поэтому во всех анкетах, всем казенным вопрошателям и просто любопытствующим я отвечал, отвечаю и буду отвечать: "еврей". Но себе самому, близким друзьям, я говорю по другому».
С собой самим и с близкими друзьями Копелев говорил на языке международного коммунизма, советского патриотизма и мировой культуры. Для него самого, для его близких друзей и для всех евреев, иммигрировавших в советские столицы, этим языком был русский. Как писал Маяковский, а Копелев повторял, «как свое убеждение»,

Да будь я и негром преклонных годов,
И то без унынья и лени
Я русский бы выучил только за то,
Что им разговаривал Ленин.

Но, поскольку русский был для Копелева, как и для Ленина, родным языком, ему ничего не оставалось, как сотворить весь остальной мир по его образу и подобию. «Все мои чувства, мое восприятие мира воспитывали, развивали прежде всего русское слово, русские наставники и русские переводы Шекспира, Гюго, Диккенса, Твэна, Лондона». Для Годл и ее детей Пушкинская улица и путь к социализму были одной и той же дорогой. «Быть по настоящему русским, – писал Копелев, цитируя «Пушкинскую речь» Достоевского, – это значит быть всечеловеком».


                * * *

Массовая миграция евреев в большие города, их особые отношения с большевизмом и их превращение в ядро новой советской интеллигенции не нравились тем, кто был против массовой иммиграции, не одобрял большевизма и не мог, по тем или иным причинам, присоединиться к новой советской интеллигенции. «Если бы ты видел сейчас население города, – писал в 1925 году один ленинградец знакомому в Соединенных Штатах, – какие попадаются жидовские физиономии, типичные, с пейсами с каркающим, икающим жидовским жаргоном». Три месяца спустя другой ленинградец писал в Югославию: «На панели публика в кожаных тужурках и серых шинелях, плюющая тебе в лицо семечками, и масса жидов, словно ты в Гомеле, Двинске или Бердичеве, с длинными пейсами и чувствующих себя совершенно дома». Те Же чувства испытывал москвич, писавший в апреле 1925 го в Ленинград: «В публичные места не хожу, также избегаю бродить по улицам из за неприятности видеть жидовские хари и читать жидовские вывески. Скоро в Москве, или, вернее сказать, в Новом Бердичеве, русская вывеска будет редкостью. Эта госнация все заполнила, газет умышленно не читаю, литературы хамской тоже». Связь евреев с Советским государством была главной темой антиеврейских писем, перехваченных ленинградским ОГПУ в середине 1920 х годов. «Еврейское засилье абсолютное» (октябрь 1924); «вся пресса в руках евреев» (июнь 1925); «евреи большей частью живут великолепно, в их руках в данное время все, что торговля, что служба» (сентябрь 1925); «каждый ребенок знает, что Советское правительство является еврейским правительством» (сентябрь 1925). Некоторых представителей дореволюционной элиты, в частности, возмущало введение «антибуржуазных» квот в учебных заведениях и последующее возвышение еврейских иммигрантов в качестве новых культуртрегеров и «пролетарских» иконоборцев. В ноябре 1923 года искусствовед А. Анисимов писал своему пражскому коллеге: «Из ста экзаменующихся в Московском университете 78 – евреи. Итак, если русский университет теперь в Праге, то еврейский – в Москве». Отец студента, которого должны были «вычистить» за чуждое происхождение, писал родственнику в Сербию: «Павел и его Друзья ждут своей участи. Ну ясно, иерусалимские академики останутся, коммунисты, вообще партийные». А согласно жене профессора Ленинградского университета, «во всех учреждениях принимаются рабочие или израи листы, интеллигенции живется очень тяжело».
Михаил Булгаков, видевший в советской власти царство плебеев с «собачьими сердцами», считал, что евреи сыграли заметную (хотя определенно не главную) роль в том, что произошло с «великим городом Москвой». Как он писал в дневнике после публичного чтения «Роковых яиц» 28 декабря 1924 года на одном из светских «Никитинских субботников», «там сидело человек 30, и ни один из них не только не писатель, но и вообще не понимает, что такое русская литература... Эти "Никитинские субботники" – затхлая, советская, рабская рвань, с густой примесью евреев». Неделю спустя он и его друг М. (Дмитрий Стонов, писатель и еврейский иммигрант из черты оседлости) посетили редакцию журнала «Безбожник».
Тираж, оказывается, 70 000 и весь расходится. В редакции сидит неимоверная сволочь, входит, приходит; маленькая сцена, какие то занавесы, декорации... На столе, на сцене, лежит какая то священная книга, возможно, Библия, над ней склонились какие то две головы.
– Как в синагоге, – сказал М., выходя со мной...
Когда я бегло проглядел у себя дома вечером номера «Безбожника», был потрясен. Соль не в кощунстве, хотя оно, конечно, безмерно, если говорить о внешней стороне. Соль в идее, ее можно доказать документально: Иисуса Христа изображают в виде негодяя и мошенника, именно его. Не трудно понять, чья это работа. Этому преступлению нет цены.
Партия относилась к подобным взглядам очень серьезно. Согласно записке Агитпропа в секретариат ЦК в августе 1926 года, представление о том, что советская власть мирволит евреям, что она «жидовская власть», что из за евреев безработица и жилищная нужда, нехватка мест в вузах и рост розничных цен, спекуляция – это представление широко прививается всеми враждебными элементами трудовым массам... Не встречая никакого сопротивления, антисемитская волна грозит в самом недалеком будущем предстать перед нами в виде серьезного политического вопроса.
Партия оказала некоторое сопротивление, и серьезным политическим вопросом (с точки зрения партии) волна эта так и не стала. Одним из методов борьбы был тайный надзор и репрессии. Большинство писем, перехваченных полицией (а их в 1924–1925 годах только через Ленинградское отделение политконтроля ОГПУ проходило около 1500 в месяц), сопровождалось «меморандумом» с именами отправителя и адресата и выдержками, представлявшими интерес для того или иного отдела ОГПУ. Все процитированные выше письма (за исключением письма Анисимова, полученного из другого источника) были переданы в Отдел по борьбе с контрреволюцией (КРО) или в Секретно оперативную часть (СОЧ) на предмет принятия дальнейших мер. В марте 1925 года были расстреляны семеро русских националистов, выступавших (среди прочего) за ниспровержение коммунистически еврейской власти и «переселение евреев на свою родину в Палестину».
Другая – непоследовательная, некоординированная и более ли менее индивидуальная – стратегия заключалась в том, что видные руководители еврейского происхождения старались быть менее видными или скрывали свое еврейское происхождение. Троцкий утверждает, что отказался занять пост комиссара внутренних дел из боязни дать врагам советской власти дополнительное антисемитское оружие, а Молотов вспоминает, как после смерти Ленина новым главой Советского правительства (Совнаркома) был назначен Рыков, а не более компетентный Каменев, потому что «в то время евреи занимали многие руководящие посты, хотя составляли невысокий процент населения страны». Ни Троцкий, ни Каменев не считали себя евреями ни в каком смысле, кроме узкогенеалогического («этнического»), но, разумеется, именно узкогенеалогический смысл и был основным (а после введения в 1933 м паспортной системы, более или менее обязательным) в советской «национальной политике». Когда в 1931 году Молотов запросил справку о национальном составе Центрального исполнительного комитета третьего созыва, Троцкий и Каменев попали в список тех, кто не заполнил соответствующую анкету, но чья национальность и так «общеизвестна». Национальность Емельяна Ярославского (Губельмана) и Юрия Ларина (Лурье) не была общеизвестна; оба были официальными советскими борцами с антисемитизмом, и оба говорили о евреях в третьем лице.
Но, разумеется, самой деликатной «национальностью» была национальность Ленина. В 1924 году сестра Ленина Анна Ильинична узнала, что их дед с материнской стороны, Александр Дмитриевич Бланк, получил при рождении (в местечке Староконстантинов на Волыни) имя Сруль (Израиль) и что отца его звали Мошко Ицкович Бланк. Когда Каменев услышал об этом, он сказал: «Я всегда так думал», – на что Бухарин будто бы ответил: «Что вы думаете, неважно. А вот что будем делать?» А сделали они – то есть партия в лице Института Ленина – вот что: признали открытие Ульяновых «неудобным для разглашения» и постановили «вообще держать этот факт в секрете». В 1932 м и затем снова в 1934 году Анна Ильинична просила Сталина пересмотреть это решение, утверждая, что ее находка является важным научным подтверждением «данных об исключительных способностях семитического племени» и о «чрезвычайно благотворном влиянии» еврейской крови «при смешанных браках на потомство», а также мощным оружием в борьбе с антисемитизмом, «вследствие того авторитета и той любви, которой Ильич пользуется в массах». Еврейство Ленина, настаивала она, является наилучшим доказательством справедливости его мнения о том, что еврейской нации присуща особая «"цепкость" в борьбе» и высоко революционный дух. «Вообще же, – писала она в заключение, – я не знаю, какие могут быть у нас, коммунистов, мотивы для замолчания этого факта. Логически это из признания полного равноправия национальностей не вытекает». В ответ Сталин распорядился «молчать... абсолютно». Анна Ильинична подчинилась. Враги советской власти не получили дополнительного антисемитского оружия.
Другой способ решения проблемы непропорционального представительства евреев в высших эшелонах советского общества заключался в том, чтобы переместить некоторых из них в нижние эшелоны – или, вернее, превратить евреев в «нормальную» национальность, приделав меркурианскую голову к аполлонийскому телу. В 1920 х и начале 1930 х годов советская национальная политика состояла в активном поощрении этнического многообразия, этнической автономии и этнотерриториальной консолидации. Согласно партийной ортодоксии (сформулированной Лениным и Сталиным еще перед революцией), тяжелое наследие царской «тюрьмы народов» можно было преодолеть лишь с помощью чуткости, такта и этнической «коренизации». Угнетавшиеся прежде народы так трепетно относятся к своим национальным особенностям, потому что их прежде угнетали. Конец угнетения и безусловное поощрение национальных особенностей неизбежно приведут к исчезновению недоверия между национальностями и – как следствие этого – к исчезновению трепетного отношения к национальными особенностями. Как писал Сталин в 1913 году, «меньшинство недовольно... отсутствием права родного языка. Дайте ему пользоваться родным языком – и недовольство пройдет само собой». Результатом исчезновения национального недоверия будет демистификация национальности и окончательное слияние всех этнических групп при коммунизме. Национальность, как известно любому марксисту, – это фасад, за которым скрывается реальность классовой борьбы. Большевистское поощрение этнического многообразия было как вежливость: ничто (как полагали большевики) не ценилось так дорого и не стоило так дешево. Поощряя «национальные формы», партия усиливала «социалистическое содержание». Многообразие было кратчайшим путем к единству. Лучшим памятником этой диалектики стала первая в мировой истории этно территориальная федерация: Союз Советских Социалистических Республик.
Поскольку евреи считались угнетенной национальностью, политика по отношению к ним была такой же, как по отношению ко всем прочим угнетенным национальностям (то есть ко всем национальностям, кроме русской). С религиозным дурманом и использованием культовых языков для светских целей необходимо было бороться (мусульманам, к примеру, пришлось отказаться от арабской письменности), но современная светская национальная культура заслуживала всяческой поддержки. Применительно к евреям это означало создание ряда этнотерриториальных единиц на Украине и в РСФСР и широкое распространение основанной на идише еврейской культуры (театра, прессы, школы и литературы во главе с Шолом Алейхемом в роли еврейского Пушкина). Энтузиазм большевистских идишистов был велик, но результаты их деятельности, достигнутые к 1934 году, когда Советское государство решило сделать передышку, были довольно скудными. Проблема заключалась не в сионизме, гебраизме и традиционном иудаизме, которые были ничтожными раздражителями по сравнению с трудностями, с которыми советское культурное строительство столкнулось, например, в Средней Азии. Проблема заключалась в том, что, по официальным марксистским меркам, евреи были далеко впереди советского культурного строительства. Существовало множество народов СССР, которые не имели компактного района проживания на территории страны, и еще больше народов СССР, которые не умели, по мнению партии, отделить религию от этничности, но ни один народ СССР не содержал столь высокой пропорции мыслителей и руководителей (напоминая, подобно иконописному Троцкому, треугольник вершиной вниз), не отличался столь мощным представительством в советской элите и не проявлял столь мало интереса как к нападкам государства на его религию, так и к поддержке государством его «национальной культуры». Никакой другой народ не был таким советским, и никакой другой народ не проявлял такой готовности к отказу от своего языка, обрядов и традиционных мест проживания. Никакой другой народ, иначе говоря, не был столь меркурианским (сплошь голова и никакого тела) или столь революционным (сплошь молодость и никакой традиции).
Соответственно, «модернизация» евреев была в определенном смысле противоположна модернизации всех прочих советских национальностей. Цель создания этнических кадров, культур, территорий и учреждений состояла в том, чтобы устранить националистические препятствия на пути к социалистическому образованию, урбанизму и интернационализму. Однако евреи были так хорошо образованны и урбанизированы и так склонны к интернационализму (посредством секуляризации, смешанных браков и смены языка), что советское национальное строительство казалось (с точки зрения и партии, и самих евреев) либо вредным, либо бессмысленным. То, что евреи казались более советскими, чем другие народы,
было, с одной стороны, похвально, а с другой – опасно. Более того, те евреи, которые оставались в местечках в качестве традиционных торговцев и кустарей, не встраивались ни в новую советскую экономику, ни в марксистский сценарий преобразования крестьянина в рабочего, а рабочего в Нового Человека. И потому, во имя равенства, а также ради борьбы с угрозой антисемитизма, с одной стороны, и капитализма – с другой, партия поддержала Юрия Ларина в его попытке превратить около 400 000 городских евреев в земледельцев – попытке, которая, согласно противнику Ларина Кагановичу, содержала в себе «элементы сионизма» и была, как ни крути, прямой противоположностью и марксистской теории, и советской практики.
Ларин и большинство его сторонников (включая тех, кто жил в США и обеспечивал большую часть финансирования) хотели разместить центр нового еврейского земледелия – ив конечном счете «национальную еврейскую республику» – в Северном Крыму и смежных с ним областях Кубани и Южной Украины. Эти планы и ранние этапы их реализации в 1926–1927 годах наткнулись на сильное сопротивление со стороны местных властей, особенно главы Крымской автономной республики Вели Ибраимова, который пытался выступать от имени крымских татар и добивался возвращения в Крым сотен тысяч татарских беженцев, проживавших в Турции. В октябре 1926 года Ларин написал в ЦК партии письмо, в котором обвинил Ибраимова в погромной агитации, «охране кулацких интересов» и службе «националистически шовинистическим чаяниям ориентирующейся на Турцию части татарской буржуазии». В 1928 году Ибраи мов был расстрелян по обвинению в шпионаже в пользу Турции. Имела ли к этому отношение жалоба Ларина, неизвестно; так или иначе, гибель главного противника крымского проекта слишком запоздала, чтобы предотвратить кончину крымского варианта еврейского аполлонизма. 28 марта 1928 года Советское правительство утвердило проект создания еврейской сельскохозяйственной колонии в отдаленной части советского Дальнего Востока, не закрепленной ни за какой другой этнической группой (местные охотники и собиратели не имели ни сильной руки в столице, ни видимого желания заниматься земледелием). В 1930 году Биробиджан был объявлен Еврейским национальным районом; в 1931 году туда приехали – из Буэнос Айреса через Гамбург и Ленинград – мои дедушка с бабушкой; в 1932 м там насмерть замерзла их первая дочь, и спустя несколько месяцев они перебрались в Москву (оставив в Биробиджане сестру бабушки с семьей). Идея жизни на земле, да еще на такой негостеприимной земле, представлялась малоосмысленной большинству советских евреев, еще менее осмысленной последовательным советским марксистам и совсем бессмысленной во время самой интенсивной в мировой истории промышленной революции и самой решительной в мировой истории атаки городской цивилизации на аполлонийскую деревню.
Таким образом, основное бремя борьбы с волной антисемитизма легло на плечи тех, кто отвечал за агитацию и пропаганду. В августе 1926 года Агитпроп ЦК партии провел по этому поводу специальное совещание, а в декабре 1927 го Сталин начал массированную публичную кампанию по борьбе с антисемитизмом, заявив делегатам XV съезда партии: «С этим злом надо бороться, товарищи, со всей беспощадностью». В течение последующих четырех лет партия вдохновила великое множество речей, призывов, митингов, статей, разоблачений и показательных процессов, имевших целью искоренение этого зла. В 1927–1932 годах советские издательства выпустили 56 книг, направленных против антисемитизма, а в 1928 м – начале 1930 года, когда кампания достигла высшей точки, статьи на эту тему появлялись в газетах Москвы и Ленинграда почти ежедневно. К 1932 году кампания выдохлась, но даже в 1935 году только что уволенному коменданту Московского Кремля Р. А. Петерсону пришлось извиняться перед Комиссией партийного контроля за слова, что одним из видов борьбы с антисемитизмом является отказ принимать евреев на работу. 22 мая 1935 года секретарь Союза писателей А. С. Щербаков рекомендовал секретарям ЦК Сталину, Андрееву и Ежову наказать учинившего антисемитский скандал поэта Павла Васильева. 24 мая «Правда» обвинила Васильева в антисемитском «хулиганстве», а через несколько дней его арестовали и приговорили к полутора годам тюрьмы. А 17–23 мая 1936 года прокурору СССР А. Я. Вышинскому было поручено ведение широко разрекламированного дела об убийстве (первого в его карьере и задуманного, возможно, как генеральная репетиция перед первым «Московским процессом», которому предстояло начаться через несколько месяцев). Константин Семенчук, начальник полярной станции на острове Врангеля, и Степан Старцев, его каюр, обвинялись в убийстве врача экспедиции Николая Львовича Вульфсона и в покушении на убийство его жены Гиты Борисовны Фельдман. Одним из мотивов преступления, как утверждалось, был антисемитизм; другим – беззаветная защита Вульфсоном и Фельдман государственной собственности и советской национальной политики. Никаких доказательств представлено не было; ни в каких доказательствах не было нужды (согласно Вышинскому, который провозгласил своим главным правовым принципом cui prodest, «кому выгодно»), и никаких доказательств, судя по всему, не существовало (согласно Аркадию Ваксбергу, видевшему, по его словам, следственное дело). Обоих обвиняемых расстреляли.
Кампания по борьбе с антисемитизмом была частью политики «коренизации» и «интернационализма». Между 1928 и примерно 1932–1934 годами партия требовала широкого использования «национальных языков», энергичного выдвижения «национальных кадров» и неустанного культивирования национальных прав, различий и особенностей. И снова евреи оказались в особом положении, поскольку – с точки зрения антисемитов, фило семитов и некоторых евреев – их главной особенностью было нежелание иметь какие бы то ни было особенности, а их самым фундаментальным правом – право считаться образцово советскими и тем самым исключительными. До середины 1930 х годов «русский» и «советский» были единственными национальностями, которые считались неэтническими, то есть не имеющими политически значимой национальной формы. Обе исключались из сферы национальной политики, потому что определялись в классовых терминах. То же самое относилось и к большинству московских и ленинградских евреев, которые подлежали защите со стороны национальной политики, хотя явно в таковой не нуждались, и определялись в классовых терминах, хотя по определению классом не были. Они были национальностью без формы – кастой образцовых советских людей.
Что все это значило и почему так получилось? Советская кампания против антисемитизма состояла из двух элементов: попытки преодолеть зависть и враждебность в отношении евреев и попытки объяснить, почему евреи занимают особое место в советском обществе. Два основных подхода заключались в том, что: А) евреи не занимают в советском обществе особого места и Б) евреи занимают в советском обществе особое место по причинам совершенно понятным и безобидным. Подход А подразумевал, что антисемитизм есть форма ложного сознания, унаследованная от старого режима. Подход Б исходил из того, что антисемитизм есть форма зависти, которую можно преодолеть, сочетая еврейскую нормализацию с аполлонийской модернизацией. Большинство советских авторов использовало оба подхода. Согласно Емельяну Ярославскому, пропагандистские домыслы о сверхпредставленности евреев в советском руководстве распространяются врагами революции. «Что им до того, что в Коммунистической партии, в которой один миллион триста тысяч членов и кандидатов, больше одного миллиона русских, украинцев, белорусов и других народностей неевреев!» Что же касается будущих руководителей, то «даже царское правительство допускало 10% евреев в высшую школу, а при Советском правительстве эта цифра едва достигла 13% в среднем по всем вузам». С другой стороны, согласно тому же Ярославскому, антисемитизм нельзя будет победить до тех пор, пока процент еврейских рабочих (который «все еще совершенно недостаточен») и еврейских крестьян (которые составляют «центр тяжести борьбы с антисемитизмом») не возрастет существенным образом.
Ларин пошел намного дальше. Он тоже утверждал, что «от преобладания, переполнения, засилья» евреев среди советских руководителей «довольно далеко» – что даже странно, если учесть, что «в борьбе за свободу, за освобождение нашей страны от власти помещиков и капиталистов, от царизма, еврейские трудящиеся отдали больше своей крови» (чем «трудящиеся других народов»). Но главной целью Ларина было объяснить, почему евреи и в самом деле непропорционально представлены (19% процентов в 1929 году) «в аппарате общественных организаций» – включая «как выборных, так и наемных лиц правлений профсоюзов, губотделов, парткомов и т.п. органов». Причина, полагал он, состоит в том, что еврейский рабочий, благодаря особенностям своей прошлой жизни, благодаря дополнительным преследованиям и гонениям, которым он в течение многих лет подвергался при царизме, выработал в себе большее развитие особых свойств, пригодных для активных ролей в революционной и общественной деятельности. Это особое развитие некоторых черт психологического уклада, необходимых для роли вожаков, делало еврейских рабочих революционеров более способными к выдвижению в общественной деятельности, чем русского рядового рабочего, жившего в совершенно иных условиях.

Существовало, согласно Ларину, три основных объяснения этого явления. Во первых, экономическая «борьба за существование» в перенаселенных местечках создавала людей необычайно активных, гибких и решительных.
Условия быта развивали в тогдашнем еврейском городском населении особенную, исключительную энергию. Когда такой человек делался фабричным рабочим, нелегальным революционером, или, после революции переезжая в Москву, делался работником наших учреждений и предприятий, он, конечно, своей энергией очень живо выдвигался. Тем более, что основная масса русских рабочих у нас была деревенского происхождения и потому особой способностью к систематической активности не отличалась.
Второй причиной возвышения евреев было их развитое чувство солидарности. При старом режиме еврейские рабочие подвергались дискриминации.
В силу такого особого дополнительного угнетения среди этой части еврейского народа развивалась особенно сильная солидарность, особенно усиливалась готовность к взаимной помощи и поддержке. А эта особенно сильная солидарность была необходима и в революционной борьбе, и в партийной работе, и вообще является основной классовой добродетелью пролетариата... Понятно, таким образом, что в общем потоке революционного движения еврейский рабочий должен был выдвигаться в революционный актив в гораздо большем проценте, чем какой он составлял во всем пролетариате страны в целом.
Третье преимущество евреев перед русскими заключалось, по Ларину, в их более высоком уровне культуры. Для евреев образование всегда было главным путем к освобождению.
Десятки тысяч еврейской рабочей молодежи постоянно, годами, по ночам, сидели за книжкой, порываясь таким путем выбиться из тесного круга ограничений. Обычно это не удавалось... но приобретенная таким образом повышенная культурность шла потом на пользу в революционной борьбе.
Ничего неправильного в еврейских достижениях, согласно партийным идеологам (евреям или неевреям), не было, но существовала некоторая опасность, что при неограниченном росте они могут вступить в противоречие с принципом полного равенства наций и привести к взрыву антисемитизма. Меры, предложенные Лариным, не отличались от мер, предложенных Ярославским и всеми остальными: нормализация евреев (в особенности путем перехода к земледелию), модернизация неевреев (в особенности путем повышения уровня образования) и мощная разъяснительная кампания среди неевреев относительно превосходства евреев (в том смысле, что его не существует, или что оно существует по причинам одновременно основательным и временным).
Меры эти замечательны тем, что две из них увенчались успехом. Проект нормализации евреев провалился, но публичная атака на антисемитизм и беспрецедентный рост количества рабочих мест и вузовских вакансий для тысяч аполлонийцев в период Первой пятилетки привели, судя по всему, к желаемым результатам. Возможно, конечно, что опасность была не так велика, как утверждал Агитпроп: по данным В. Измозика, только 0,9% писем, перехваченных ленинградским ОГПУ между мартом 1925 го и январем 1926 года (67 из 7335), содержали отрицательные отзывы о евреях. Вполне вероятно и то, что – особенно в прежней черте оседлости – традиционный антисемитизм, а также недовольство ролью евреев в Советском государстве существовали подспудно, лишь время от времени прорываясь сквозь официальные плакаты и запреты. Так или иначе, почти все авторы воспоминаний о жизни интеллигенции Москвы и Ленинграда 1930 х годов согласны, что в то время не существовало ни враждебности к евреям, ни обычая навешивать этнические ярлыки и выстраивать этнические иерархии. Даже с учетом ностальгического соблазна выдавать желаемое за действительное и того очевидного обстоятельства, что большинство мемуаристов – члены элиты, пишущие об элите, можно заключить, что новоиспеченная, самоуверенная, жизнерадостная и страстно патриотичная советская интеллигенция 1930 х годов содержала чрезвычайно высокий процент евреев и чрезвычайно незначительное количество их хулителей. Известный философ Виталий Рубин учился в одной из лучших московских школ. Больше половины его одноклассников были евреями.
Понятно, что еврейский вопрос там не возникал. И не только в негативно антисемитском его смысле – он не возникал вообще. Все евреи знали, что они евреи, но считалось, что все относящееся к еврейству – это дело прошлого. Я вспоминаю свое отношение к рассказам отца о его детстве, о хедере и о традиционном еврейском воспитании как о чем то канувшем в Лету. Ко мне все это отношения уже не имело. При этом, правда, не было никакого активного намерения отказываться от своего еврейства. Этот вопрос просто не стоял.
Советский Союз пытался создать уникальную смесь аполлонизма с меркурианством, а быстро разраставшаяся советская интеллигенция в основном состояла из ее благодарных потребителей. Дети евреев обретали аполлонийскую мощь и воинственность; «дети рабочих» набирались меркурианской сообразительности и подвижности. И те и другие презирали своих родителей (как – по определению – полулюдей); и те и другие готовились в пророки. Василий Сталин как то сказал своей младшей сестре Светлане: «А знаешь, наш отец раньше был грузином». Или, как выразился мальчик Мотл из повести Шолом Алейхема: «Мне хорошо, я сирота».


                * * *

История еврейского возвышения, еврейского отцеубийства и еврейского обращения в нееврейство не является специфически советской. Специфически советским, в рамках этой истории, является отсутствие конкуренции со стороны старой элиты; отсутствие входной платы, аналогичной крещению; и, до конца 1930 х годов, отсутствие официальной дискриминации (при условии идеологической чистоты, разумеется). Муж Годл, Перчик, всегда считавший себя «членом рода человеческого», мог бы стать таковым по закону и, возможно, по роду деятельности после победы революции и переезда в Москву. Если Перчик не погиб в Гражданскую войну и не присоединился к оппозиции, он имел все шансы возглавить издательство, народный комиссариат или даже «особое» учреждение, непосредственно отвечающее за идеологическую чистоту. В самом деле, советская тайная полиция – святая святых режима, известная после 1934 года как НКВД – отличалась чрезвычайно высоким процентом представительства евреев. В январе 1937 года, в канун Большого террора, среди 111 «руководящих работников» НКВД насчитывалось 42 еврея, 35 русских, 8 латышей и 26 представителей прочих национальностей. Во главе 12 из 20 отделов и управлений НКВД (60%, в том числе – государственной безопасности, тюрем, лагерей, милиции и депортаций) стояли люди, назвавшие себя по национальности евреями. Самое престижное и секретное из всех подразделений НКВД, Главное управление государственной безопасности, состояло из десяти отделов: главами семи из них (тюрем, охраны, контрразведки, особого, иностранного, секретно политического и учетно регистрационного) были выходцы из черты оседлости. Дипломатическая служба была почти исключительно еврейской специальностью (как и шпионаж в пользу Советского Союза в Западной Европе и особенно в Соединенных Штатах). Начальниками ГУЛАГа с 1930 года, когда он был сформирован, по ноябрь 1938 го, когда Большой террор в основном завершился, были евреи. Как писал об одном из своих персонажей по прозвищу «полтора жида» Бабель (сам когда то служивший в тайной полиции, водивший дружбу с несколькими видными палачами и в конце концов признавшийся в «терроризме» и «шпионаже»), «у Тартаковского душа убийцы, но он наш. Он вышел из нас. Он наша кровь. Он наша плоть, как будто одна мама нас родила».
Особого еврейского интереса у этих людей, разумеется, не было – как не было особого немецкого интереса у немецких чиновников и технократов царской России. Напротив, представители этих групп могли использоваться государством в качестве нелицеприятных полицейских и полномочных представителей именно потому, что они обладали меркурианскими навыками и отличались меркурианской чуждостью. Возникновение национального государства сделало внутреннюю чуждость невозможной (черты, которые раньше гарантировали лояльность, теперь свидетельствовали об измене), но Советский Союз не был ни аполлонийской империей, ни национальным государством, а советские евреи не были обычными меркурианцами. До середины 1930 х годов СССР был бескомпромиссно универсалистским государством кентавром, стремившимся создать идеальное сочетание меркурианства и аполлонизма (с временным упором на первое по причине российской склонности к последнему). Евреи играли в этом эксперименте ключевую роль и потому, что были традиционными меркурианцами, и потому, что искренне стремились превратиться в аполлонийцев. Родители наделили их навыками, необходимыми для преуспеяния в советском обществе, а восстание против родителей сделало их образцом советского интернационализма. Евреи были относительно многочисленны в коридорах власти вследствие их традиционной энергии и образованности, а также вследствие их чрезвычайной преданности социализму (еврейскому нееврейству). Аполлонизированные меркурианцы приносили больше пользы, чем меркуризированные аполлонийцы.
Так или иначе, в начале 1937 года Годл боялась переписываться с сестрами, но имела неплохие шансы жить в элитном доме в центре Москвы (по соседству с Меромской, Гайстер, Орловой, Маркиш и многими другими); ездить отдыхать на черноморское побережье или на Северный Кавказ (на воды); и иметь дачу, допуск в спецмагазины и няню или домработницу из деревни (у Маркишей были обе).
Если бы в 1930 е годы Годл написала воспоминания, речь в них шла бы о ее революционной молодости. В жизни Годл, какой та ее помнила, не было ни детства (если не считать краткой вступительной части о бедности семьи), ни Касрилевки, ни Тевье. Не было зрелости и старости. Революция превратила прежних революционеров в «старых большевиков», а старым большевикам ничего не оставалось, кроме как вспоминать (или предвкушать) их революционную молодость. Советское настоящее 1930 х годов принадлежало счастливому детству дочерей Годл.
В воспоминаниях дочерей Годл обязательно есть детство – счастливое детство и счастливое отрочество 1930 х годов. Они обожали своих нянюшек и своих родителей (но не всегда любили дедушек и бабушек – если предположить, что Тевье тихо доживал свой век в новой квартире дочери). Они любили своих друзей и учителей. Они брали уроки фортепиано, боготворили знаменитых теноров и знали всех до одного актеров Малого театра. Они зачитывались романами XIX века и жили жизнью их героев. Их воспоминания о празднованиях Нового года восходят к рождественской ностальгии дворянских мемуаров, а их описания летней жизни на даче воспроизводят набоковские картины утраченного помещичьего рая. Даже Меромская – в книге, озаглавленной «Ностальгия? Нет!», – теряет свой постсоветский сарказм под обаянием советской версии усадебной Аркадии.

Ох, уж эти подмосковные дали, подмосковные вечера!!.. Дачные поселки в перелесках, деревянные дома с открытыми верандами, садики, окруженные деревянным штакетником. Или дикие участки, в виде огороженного куска леса с грибами и ягодами. Культурные участки представляли собой цветники с сиренью, жасмином, черемухой и клумбами, благоухающими резедой, нарядные от анютиных глазок и всякой другой цветочной братии. А под окнами и вокруг террасы романтические дачники сажали душистый табак, днем невзрачный, но вечером и ночью терпко душистый. Более рациональные хозяева высаживали под окнами прекрасные георгины – и красиво, и не украдут. За калиткой вдоль заборов бежала узкая утрамбованная земляная дорожка. И обязательно поблизости речка, или озеро, и конечно, лес – по южным дорогам – смешанный, по северной и казанской – хвойный, сосновый, сухой и теплый. Стволы стройные, высокие, пахнет смолой, а на земле вокруг, среди желтой хвои, упавшие черные шишки.
Вечером, после «трудового дня», мытье из ковша теплой, нагретой солнцем водой, сандалии после дневной бесшабашной босоногости, неторопливое вечернее чаепитие со старшими, но чаще всего длинные, до ночи, разговоры с дачными подружками, и мальчиками тоже.
А патефонный гомон с каждой террасы – знойные танго, полузапрещенный Лещенко, Утесов, Шульженко, иногда Эллингтоновский караван, но все больше «У самовара я и моя Маша».
Постепенно все эти обязательные музыкально дачные экзерсисы стихали, дачники укладывались спать, наступала тишина, прерываемая дальними паровозными гудками. Но долго еще, то тут, то там, слышались призывы мам и бабушек. Молчанье было им ответом. Из за деревьев выплывала то полная, то щербатая луна, в воздухе тянуло дымком.

Большинство дачников – как и большинство членов советского «нового класса» – не были евреями. Однако мало у кого из советских людей были такие же шансы оказаться среди дачников Меромской, как у выходцев из бывшей черты оседлости. Детям Годл – в большей степени, чем детям кого либо еще, – выпал значительный кусок сталинского счастливого детства.
В 1937 году бабушка Инны Гайстер, Гита, приехала из Польши в Москву, чтобы повидаться с детьми. У нее было семеро сыновей и дочерей. Самая младшая жила с ней в Польше, все остальные перебрались в Москву. Рахиль (мать Инны), член партии с 1918 года, работала экономистом в Народном комиссариате тяжелой промышленности; ее муж, Арон Гайстер, был заместителем наркома сельского хозяйства; их младшая дочь, Валерия, была названа в честь Валериана Куйбышева. Хаим, ветеран Гражданской войны, женатый на русской, был помощником начальника московской Военно химической академии. Вениамин, доктор исторических наук, был научным сотрудником Института мирового хозяйства и мировой политики. Липа работала инженером на фабрике; ее первый муж был советским разведчиком в Венгрии, второй – инженером Московского автозавода. Пиня был морским летчиком, слушателем Военно воздушной академии и, как и Хаим, полковником. Как и Хаим, он был женат на русской. Сына они назвали Валерием – в честь Чкалова. Адасса нелегально иммигрировала в Советский Союз в 1923 году; с тех пор она закончила институт и работала инженером химиком. И наконец, Лева приехал в Москву в 1932 году, работал на Московском автозаводе и заочно учился в Бауманском училище.

Бабушка Гита не знала русского языка. Встречать ее на пограничную станцию Негорелое поехала Адасса. С Белорусского вокзала бабушку Гиту на папиной машине отвезли к Липе. Вечером все семеро детей с женами и мужьями пришли к ней. Много лет прошло с тех пор, как они молодые один за другим покинули родной дом. Можно только догадываться, о чем она думала. Интересно, какую судьбу она молила у бога для своих еврейских детей без всякого образования из захудалого местечка? А теперь перед ней были взрослые преуспевающие люди. Все они с высшим образованием. Инженеры, полковники, доктора наук. А моя мама, по ее понятиям, была «госпожа министерша»! Все довольны работой, полно внуков. А она всю жизнь была привязана к этому проклятому огороду и корове... Мой прапрадедушка – дедушка бабушки Гиты – был раввином, написавшим какие то известные комментарии к Талмуду под названием «Взгляд Ильи», а вся ее грамотность сводилась к умению читать молитвы на древнееврейском языке и с трудом сочинять письма к детям на местечковом жаргоне.
Я была на этой встрече. Бабушка по еврейскому обычаю была в парике. Меня также удивило, что ела она только из посуды, которую специально привезла с собой из Польши. Запомнилась ее темная юбка колоколом до самого пола. В тот день она, наверное, впервые в жизни была по настоящему счастлива".

Мы не знаем, была ли бабушка Гита (не имевшая возможности говорить со своими внуками) по настоящему счастлива, и была ли она по настоящему счастлива раньше, но мы можем с уверенностью сказать, что ее дети и внуки, сидевшие за тем праздничным столом, искренне гордились своими достижениями и были совершенно уверены, что бабушка Гита никогда прежде по настоящему счастлива не была. Они знали также – без тени сомнения и опасения, – что их судьбы принадлежат Истории и потому несоизмеримы с судьбами их родственников, прозябавших в Америке и Палестине. Тевье любил всех своих дочерей; Годл (которой было примерно столько же лет, сколько Рахили Каплан, старшей дочери Гиты и матери Инны) тревожилась за своих сестер Бейлку и Хаву; дети Годл не испытывали к своим заморским кузенам (в тех редких случаях, когда вообще о них вспоминали) ничего, кроме жалости.
Когда Надежде Улановской и ее мужу сказали в 1931 году, что их следующим местом шпионской работы будет не Румыния, как они надеялись, а Соединенные Штаты, Надежда «ужасно огорчилась».
Первая пятилетка, народ строит социализм, приносит жертвы. В Румынию ехать – во всяком случае, не на легкую жизнь. Пусть мы будем вдоволь есть, зато в любой момент рискуем попасть в сигуранцу. А в Америке, как известно, советским шпионажем не очень интересуются. Америку я знала по Элтону Синклеру и Драйзеру, и одна мысль о ней была противна.
Америка действительно оказалась местом довольно неприятным – хоть и не таким неприятным, как полагала Надежда. «Я знала, что Америка – классическая страна капитализма, самое отвратительное, что может быть на свете, и стремилась поскорее увидеть все язвы капитализма». Она увидела «безработных в очереди за супом, который раздавала Армия спасения», «громады камня» («как в колодце») и «настоящее отчаяние» потерявших работу людей, но кроме того она нашла неформальность, благосостояние и немало хороших друзей (особенно Уиттеке ра Чамберса, которого она и ее муж звали «Бобом»). Самое главное – она нашла любимых тетю и дядю, которые давно уехали из родной Бершади из за семейных неурядиц и помнили ее как «Эстерку». У дяди было собственное дело – мойка окон, – однако из за депрессии ему пришлось расстаться с помощником. «Квартира у него из пяти комнат, ванну принимают каждый день, по утрам пьют апельсиновый сок. В общем, стали настоящими американцами». Однако ни на Надежду, ни на самого дядю это особенного впечатления не производило.

Дядя был недоволен капитализмом, интересовался, как живут в Советском Союзе. Он слышал, что у того – сын врач, а у другого – дочь инженер, и очень убивался, что его дети не получили образования. Он хотел, чтобы младший, Сруликл, которого теперь звали Исидор, стал зубным врачом, но тот увлекся коммунизмом, бросил учение, работал в коммунистической газете в Балтиморе. Старший, Дэвид, был рабочим, членом левого профсоюза. Тетка жаловалась, что дети ее упрекают: зачем она увезла их из Советского Союза? Дядя спросил: «Как ты думаешь, мне там было бы лучше?» Я хотела быть честной: «Если бы мне предложили все богатства Моргана, я бы не уехала из Советского Союза. Но скажу тебе правду, дядя, – хотя ты мойщик окон, но живешь лучше наших инженеров. У нас не пьют по утрам апельсиновый сок и не едят курицу. Таких квартир нет ни у кого. Мы, например, живем в одной комнате».
...Приехали братья. Слушали они меня с жадностью... Я говорила: «Понимаете, у нас трудящиеся чувствуют себя хозяевами страны. Мы в крови, в поту строим прекрасное здание. Мы его достроим, и тогда у нас будет все». Как они меня слушали! Они меня любили. Верили мне. Мы вместе выросли.

Она тоже верила. Верила в каждое сказанное ею слово. Однако была права и относительно разницы в материальных условиях – разницы, порожденной большим богатством Америки и экономическими успехами американских евреев. Евреи действительно преуспели в Америке – намного больше, чем любая другая группа иммигрантов, и больше с точки зрения социальной мобильности, чем большинство прирожденных американцев. Российские евреи были самой последней, самой крупной и наиболее специализированной группой меркурианских иммигрантов в США. Они приезжали семьями (около 40% еврейских иммигрантов составляли женщины и около 25% – дети), намеревались остаться (процент возвращавшихся из Соединенных Штатов на родину был 7% для евреев и 42% для всех прочих), жили почти исключительно в городах, не участвовали в конкуренции за рабочие места на рынке неквалифицированного труда; отличались чрезвычайно высокой долей предпринимателей (треть всех иммигрантов мужчин в Нью Йорке в 1914 году) и вели дела старым меркурианским способом – опираясь на дешевый семейный труд, длинный рабочий день, малый размер прибыли, этническую солидарность, вертикальную интеграцию и крайне высокие показатели стандартизации, специализации и дифференциации продукции. В Нью Йорке в особенности евреи иммигранты из России использовали свои традиционные профессиональные навыки и многолетний опыт, чтобы монополизировать и революционизировать швейную промышленность (в 1905 м крупнейшую в городе, с капиталом в 306 миллионов долларов и четвертой частью всех промышленных рабочих). К 1925 году 50% всех глав семейств еврейских выходцев из России были служащими, причем почти все вышли из предпринимателей. Как пишет Эндрю Годли, «за пятьдесят лет большинство еврейских иммигрантов... поднялось из крайней бедности до положения экономической защищенности и социальной респектабельности, в то время как большинству окружавших их американцев сделать этого не удалось».
История была не нова: за успехом в бизнесе следовали успехи в образовании и профессиональной деятельности. В конце Первой мировой войны евреи составляли 20% студентов Гарварда и около 40% студентов Колумбийского университета. В 1920 году евреями были от 80% до 90% студентов Городского колледжа (Сити колледж) и колледжа Хантера в Нью Йорке. В 1925 году более 50% детей еврейских иммигрантов бизнесменов были служащими и занимали должности, требовавшие систематического образования. Согласно докладу Промышленной комиссии, «в начальных школах еврейские дети радуют учителей своей сообразительностью, послушанием и хорошим поведением». А согласно одному озадаченному выпускнику бостонской элитной школы, «евреи занимались до глубокой ночи, заданное знали к утру назубок, явно гордились своими успехами в учебе и много о них говорили. Под конец года во всех классах присуждались награды лучшим ученикам – и евреи открыто за ними охотились. Традиционной... солидарности учеников, противостоящих учителю, у них не было и в помине. Если кто то, отвечая урок, делал ошибку, а учитель ее не замечал, двадцать рук взвивались в воздух, привлекая к себе его внимание».
В Советском Союзе и в Соединенных Штатах дети еврейских иммигрантов пошли в школы примерно в одно и то же время – и с примерно одинаковым блеском и энтузиазмом. В обеих странах многократное расширение системы образования совпало по времени с притоком евреев и помогло им адаптироваться и преуспеть. И в обеих странах возник – в той или иной форме – «еврейский вопрос» чрезмерного успеха. В Советском Союзе государство отреагировало увеличением набора в учебные заведения и целенаправленным «выдвижением» детей «рабочих и крестьян» и «коренных национальностей». Как сказал," оправдываясь, Ларин, «мы не можем, как царское правительство, издать закон, чтобы из еврейского населения, скажем из рабочего населения, брать на рабфаки меньший процент, чем из русского рабочего населения, как это полагается по количеству рабочих. Или чтоб из еврейских интеллигентов и ремесленников брать меньший процент в вузы по отношению их численности, чем русских». В Соединенных Штатах лучшие университеты тоже не могли вести себя как царское правительство, но они могли использовать – и использовали – косвенные методы борьбы с «еврейским нашествием», в том числе региональные квоты и иерархию «моральных качеств».
Самое замечательное в довоенной истории еврейских студентов в Советском Союзе и в Соединенных Штатах состояло в том, что, в то время как советские вузы выращивали коммунистов, американские тоже выращивали коммунистов. Как пишет Томас Кесснер, поколение иммигрантов старалось дать своим детям уверенность в будущем, а для этого, по его понятиям, требовалось американское образование. При этом иммигранты отторгали своих детей от своей собственной культуры, создавая огромную пропасть между поколениями, что приводило к ожесточенным конфликтам, часто не оставлявшим никаких надежд на примирение. В то время как прочие группы населения прививали своим детям традиционные ценности, выходцы из Восточной Европы не передавали детям нравственных норм своего прошлого. Вместо этого они передавали детей Америке.

Иными словами, Америка воспроизводила знакомую европейскую схему. За выходом евреев из гетто и достижением ими экономического успеха следовал еврейский бунт против еврейства как «химерической национальности» капитализма. В пропорциональном отношении евреи были гораздо большими марксистами, чем мировой пролетариат, потому что они были гораздо больше похожи на Маркса. К Америке это относится вдвойне, потому что Америка была землей обетованной для homines rationalistici artificiales, страной химерической национальности без культа Гете–Шиллера и без мессианской интеллигенции, которые могли бы заменить утраченное еврейство. Одна из стратегий состояла в том, чтобы сохранить еврейство, восстановить его, если оно было утрачено, или реформировать его при помощи специфически американской процедуры, которую Бромберг назвал «протестанизацией иудаизма». Другая – в том, чтобы создать собственную мессианскую интеллигенцию, «Движение». Большинство «нью йоркских интеллектуалов» 1930 х годов были детьми еврейских иммигрантов из России. Они не были современными интеллектуалами, занятыми в «производстве культуры», – они были заокеанским филиалом русской интеллигенции, истинно верующими в храме вечной юности, жрецами пролетарской политики – обитателями «островков свободы» в империи зла, которая, по словам одного выпускника Городского колледжа, «оказалась так же глуха к марксистскому анализу, как другие земли, в другие времена, были глухи к громоподобным проповедям Исайи».
Американские островки свободы – как и русские – не были необитаемыми. По словам Дэвида А. Холдинге  ра, новая космополитическая интеллигенция Соединенных Штатов «сформировалась посредством слияния двух восстаний против провинциальности – одного в среде коренных "белых протестантов англосаксонского происхождения", не желавших мириться с ограничениями "пуританства", другого в среде сыновей иммигрантов, не желавших мириться с ограничениями еврейской замкнутости, особенно восточноевропейского образца». Как это виделось (сквозь призму Мэтью Арнольда) Джозефу Фриману, бежавшему из черты оседлости в коммунистическое движение с пересадкой в Колумбийском университете, обе группы одновременно двигались «от Моисея и Иисуса к Венере и Аполлону, от общего "иудео христианского аскетизма" к эллинистическому "прибежищу душ, восставших против пуританского рабства"». Подобно кружку Абрахама Кахана в Вильне («Никакого различия между евреем и христианином! Дух истинного равенства и братства!»), прибежище Фримана было новой семьей без отцов, в которой «нордические американцы» могли породниться с евреями и неграми, и которая «представляла идеальное общество, к которому мы все стремились – общество, в котором не существовало никаких расовых барьеров». Они – во всяком случае, евреи среди них – унаследовали всю полноту истории человечества, с тем чтобы преступить ее пределы.
Ко времени окончания университета мы уже не были, в культурном отношении, евреями. Мы были людьми Запада, введенными, как составная ее часть, в культуру, сплавившую ценности Иерусалима, Египта, Греции и Древнего Рима с католической культурой Средних веков, гуманистической культурой Возрождения, идеалами равенства Французской революции и научными концепциями девятнадцатого века. К этому сплаву мы добавили социализм, представлявшийся нам вершиной всего великого, что есть в западной культуре.
Они были, подобно виленским друзьям матери Мандельштама, единым «поколением», шедшим за «светлыми личностями» к «самосожженью» (не своему собственному, как оказалось впоследствии, если не считать тех немногих, кто стал тайными агентами Надежды Улановской). Они были братской армией пророков. Они были «Движением».
По воспоминаниям Исаака Розенфельда о жизни в Чикагском университете в 1930 е годы:
Политические интересы окрашивали все аспекты студенческой жизни. Главный фронт пролегал между сталинистами (преобладавшими в Союзе американских студентов) и троцкистами (действовавшими через местное отделение Молодежной социалистической лиги). Две эти марксистские группы вместе с их сочувствующими и единомышленниками говорили друг о друге с ожесточением, но никогда друг с другом не разговаривали, избегая любых контактов, если не считать враждебных выкриков – а иногда и толчков – на чужих митингах. Политика была повсюду: мы ее, так сказать, ели и пили... Любовные связи, браки, разводы, не говоря уже о дружбе, иногда только на политике и основывались... Политика была формой и содержанием... метафорой всего сущего.

Метафорой всего сущего была не всякая политика. Метафорой всего сущего была советская политика, или социалистическая антисоветская политика, или, точнее, профетическая политика в тени Советского Союза. Дети Бейлки сходились с детьми Годл в том, что История (как будущее, не как прошлое) вершится в Москве. СССР мог идти прямым путем к совершенству, а мог свернуть куда то не туда; так или иначе, СССР был страной, где давались ответы на проклятые вопросы и велись последние и решительные бои. Большинство тайных агентов, завербованных Улановскими в Америке, были русскими евреями или их детьми, и нет сомнения, что одной из причин культа Троцкого в Америке было то, что он был и евреем и русским: совершенным меркурианским аполло нийцем, грозным воином с очками на носу (он был в этом смысле Израилем 1930 х годов или, вернее, Израилю предстояло стать Троцким следующего поколения американских евреев). По словам Ирвинга Хау, ни одна крупная фигура XX столетия «не соединила в себе так полно и с такой силой, как Троцкий, роли исторического деятеля и историка, политического вождя и теоретика, харизматического оратора и кабинетного критика. Троцкий творил историю и одновременно постигал ее законы. Он был героем воином, посвятившим всю свою жизнь действию, и интеллигентом подвижником, верившим в силу и чистоту слова».
Некоторые из американских еврейских бунтарей 1930 х годов были детьми русских еврейских бунтарей – тех самых, которые часами сидели в нью йоркской публичной библиотеке, перелистывая «канонические и апокрифические писания пророков старого революционного подполья». Для них социализм начинался дома – как бесконечно долгий пятничный вечер, «когда мы все, сидя за самоваром перед хрустальной вазой, нагруженной орехами и фруктами, хором поем Tsuzamen, tsuzamen, ale tsuzamen!!», или как жаркие споры теток и матерей о диктатуре пролетариата и предательстве ревизионистов. Когда Дэниел Белл перешел из иудаизма в Молодежную социалистическую лигу, его семью больше всего беспокоило, к правильной ли секте он присоединился.
Но большинство американских еврейских родителей 1920 х и 1930 х годов не были бунтарями, а потому большинство американских еврейских бунтарей отвергли своих родителей заодно с холодным миром, в который те их отправили. Как и в Европе за пределами Советского Союза, еврейские родители и капитализм по очереди представляли друг друга («общественная эмансипация еврея есть эмансипация общества от еврейства»). Значительная часть ранней еврейской литературы в Америке посвящена еврейским юношам, сомневающимся в своей законнорожденности, и еврейским предпринимателям, продающим душу дьяволу. Молодой человек «из подполья» в «Дороге из дома» (Passage from Home) Исаака Розенфельда ненавидит отца и предпочел бы иметь другого; «подвальный» юноша в «Назови это сном» (Call It Sleep) Генри Рота ненавидим отцом, который предпочел бы иметь другого сына (своего собственного). И Давид Левинский Абрахама Кахана, и Сэмми Глик Бадда Шульберга теряют отцов, теряют самих себя и не производят на свет детей, карабкаясь наверх в поисках богатства и положения в обществе.
Американская дочь Тевье (Бейлка), советская дочь (Годл) и их дети одинаково судили о трех дорогах, по которым шли члены их семьи. Для Дэвида и его матери в «Назови это сном» Нью Йорк был «пустыней». Для Бориса Эрлиха из «Еврейки» Бабеля Советский Союз был и родным домом, и любимым творением.
Борис показывал ей Россию с такой гордостью и уверенностью, точно эта страна создана была им, Борисом Эрлихом, и ему принадлежала... Впрочем, до некоторой степени так это и было – во всем, и в международных вагонах, и в отстроенных сахарных заводах, и в восстановленных железнодорожных станциях, была капля его меду, меду или крови комиссара корпуса (червонного казачества).
Для Бейлки и ее детей язык и «безъязычие» были источниками муки и изумления; Годл и ее детям «чистые и ясные русские звуки» казались естественными. Дети Бейлки презирали своего отца, Педоцура, нахального бизнесмена и выскочку; дети Годл обожали своего отца, Перчика, революционера подвижника и трудолюбивого совслужащего. Дети Бейлки были сомнительными евреями и неполными американцами; дети Годл – природными русскими и образцово советскими.
А что же дети Хавы в Палестине? Их московские двоюродные братья и сестры находились слишком близко к центру мира и концу света, чтобы уделять им много внимания (если не считать универсального обещания вечного блаженства), а нью йоркские были слишком увлечены Москвой (или бизнесом). Не исключено, что одна из дочерей Бейлки предпочитала Эрец Исраэль Советскому Союзу, но ее голосок тонул в хоре мировой революции. Тем временем дети Хавы жили в гуще своей собственной революции – строили, последовательно и не ища оправданий, социализм в одной, отдельно взятой стране. Подобно своим советским братьям и сестрам, они были «первым поколением»: «первым», потому что были сабрами (перворожденными в Йишуве); «поколением», потому что знали, что все они – члены братства вечной молодости и исполненного пророчества. По словам Бенджамина Харшава, «ячейкой общества была не семья, а возрастная группа, имевшая общую идеологию и читавшая новую ивритскую журналистику. Они ощущали себя свидетелями конца всей предшествующей истории: конца двух тысячелетий изгнания и многих тысячелетий классовой борьбы – во имя новой жизни для человека и еврея». Им, как и их советским кузенам, Тевье был ни к чему. Или, вернее, дети Годл жалели Тевье, когда вспоминали о нем: почти все они знали, что Шолом Алейхем был еврейским Пушкиным, даже если никогда не читали «Тевье молочника», и многие из них слышали о еврейском театре Михоэлса, даже если никогда в нем не бывали. В Земле Израиля отречение от Тевье было краеугольным камнем нового общества, истинным началом новой жизни для человека и еврея. Как пишет Харшав, «то было общество без родителей, а для подрастающих детей – без дедушек и бабушек; прежнее преклонение перед дедами как источниками мудрости оказалось поставленным с ног на голову, вся жизнь была нацелена на утопическое будущее, которое предстояло создать грядущему поколению».
Американские юноши и девушки сомневались в своих отцах – и иногда отрекались от них. Их советские и палестинские братья и сестры присоединялись к отцам и матерям в отречении от дедов и бабок. Задача «грядущего поколения» состояла в том, чтобы стать достойными родителей, завершив начатую ими отцеубийственную революцию. Как четырнадцатилетний мальчик писал в 1938 году из кибуца Ягур родителям, «я счастлив, что на меня возложили бремя всеобщего блага, точнее говоря, что я сам возложил его на свои плечи и несу... Я хочу, как говорится, служить моему народу, земле, миру, рабочим и всему остальному – хочу все в мире исправить и обновить».
Подобно первому поколению советских людей и истинно верующим из числа их американских кузенов, первое поколение сабр жило в мире, где политика была «метафорой всего сущего». Кибуц, мошав, школа, молодежное движение и вооруженные силы были взаимосвязаны, взаимозависимы и, в конечном счете, подчинены политическому руководству и делу сионистского искупления. Саб ры любили своих учителей, которые были пророками, и преклонялись перед своими командирами, которые были учителями. В детских садах были «уголки Еврейского национального фонда», аналогичные советским «красным уголкам», а в Палмахе (элитном подразделении еврейской военной организации Хагана) были политические офицеры, аналогичные советским комиссарам. Оба поколения жили в обстановке сплошного и в основном самопроизвольного политического единомыслия, оба выросли среди прижизненно канонизированных святых и свежих могил павших героев, оба осушали болота и заставляли пустыни цвести и оба боролись за слияние личного и общественного в одной героической эпопее вновь обретенного вневременья. Как провозгласил в 1919 году Давид Бен Гурион, «в жизни трудящихся Земли Израиля нет почвы для различий между интересами личности и интересами нации». И как в 1941 году писал в своем дневнике один молодой сабра, «память о событиях личного свойства» начала затмевать в хронике его жизни «национальный исторический фон»:
Теперь я попробую восстановить равновесие и начну писать о добровольной службе в армии и о тех, кто от нее уклоняется, о смерти Усышкина и смерти Брандайса, о войне в России... Почему бы мне и не писать обо всем этом в моем дневнике? Из этих фактов складывается история, их будут помнить всегда, между тем как личные мелочи выветрятся и будут преданы забвению. Утратятся и исчезнут.

Йишув не был Советским Союзом. Он был маленьким, племенным и беззастенчиво провинциальным. Его единство было полностью добровольным (дезертиров презирали, но не удерживали), а его воинственность направлялась вовне, на легко определяемых неевреев. Он был мессианским, но и одним из многих, уникальным, но и «нормальным» (то есть соответствующим националистическому стандарту, который и сам был в значительной степени библейским). Как писал в 1937 году один из учеников Герцлийской гимназии, «наш народ породил великих, жаждавших свободы героев; из этих героев вышли пророки, предрекшие мир всеобщей честности и справедливости, потому что наш народ – героический и благородный народ; суровая и полная страданий жизнь в Изгнании унизила его, но ему еще предстоит нести свет другим народам».
И сионизм, и советский коммунизм представляли собой апокалиптические восстания против капитализма, «обывательщины» и «химерической национальности». Однако сионизм принадлежал к интегрально националистическому крылу революции против современности и имел с ним много общего в сфере риторики и эстетики. В 1930 е годы дети Хавы чаще, чем их советские братья и сестры, ходили в походы, занимались физкультурой и пели вокруг костра, больше говорили о здоровом (мужском) теле, более страстно соединялись с природой (в круглогодичной дачной пасторали) и проводили куда больше времени, обучаясь стрельбе. Большевики старались создать идеальное сочетание меркурианства с аполлонизмом; сионисты старались превратить меркурианцев в аполлонийцев. Большевики стирали различия между городом и деревней, строя города; сионисты преодолевали урбанизм диаспоры, строя деревни. Дети Годл хотели стать поэтами, учеными и инженерами; дети Хавы хотели стать вооруженными фермерами и «еврейскими военачальниками». Дети Бейлки хотели стать детьми кого нибудь другого – предпочтительно Годл.
Если бы Перчик, муж Годл, и в самом деле стал народным комиссаром, директором издательства, сотрудником карающих органов или видным старым большевиком, процветание его семьи и счастливое детство его детей, скорее всего, закончилось бы во время так называемого Большого террора 1937–1938 годов. Во имя достижения идеала равенства советский социализм стремился к полной прозрачности личности – окончательному совпадению жизни каждого человека с историей мировой революции (и, в конечном счете, с историей жизни Сталина, представленной в «Кратком курсе истории ВКП(б)»). Одолев вооруженных врагов и политических противников, уничтожив «эксплуататорские классы», заменив (или «перековав») «буржуазных спецов», подавив внутренних раскольников, национализировав земледельцев и скотоводов и построив к 1934 году «основы социализма», советская власть осталась без распознаваемых невооруженным глазом классовых врагов. Однако долгожданной чистоты все не было – и потому, провозгласив победу над прошлым, режим обратил оружие против себя самого. Изнывающие под недреманным оком Сталина, преданные безграничному насилию, терзаемые демонами предательства и разложения, обуянные безумием самобичевания и взаимной подозрительности, верховные жрецы революции принесли себя в жертву социализму и его земному пророку. Как Бухарин писал Сталину из тюрьмы, есть какая то большая и смелая политическая идея генеральной чистки... Без меня здесь не могли обойтись. Одних обезвреживают так то, других – по другому, третьих – по третьему. Страховочным моментом является и то, что люди неизбежно говорят друг о друге и навсегда поселяют друг к другу недоверие...
Господи, если бы был такой инструмент, чтобы ты видел всю мою расклеванную и истерзанную душу! Если б ты видел, как я внутренне к тебе привязан... Теперь нет ангела, который отвел бы меч Аврамов, и роковые судьбы осуществятся!..
Я готовлюсь душевно к уходу от земной юдоли, и нет во мне по отношению ко всем вам и к партии, и ко всему делу – ничего, кроме великой, безграничной любви...
Прошу у тебя последнего прощения (душевного, а не другого).
А Ежов, руководивший казнью Бухарина, заявил накануне своей собственной: Я в течение 25 лет своей партийной жизни честно боролся с врагами и уничтожал врагов... Я почистил 14 000 чекистов. Но огромная моя вина заключается в том, что я мало их почистил... Кругом меня были враги народа, мои враги... Передайте Сталину, что умирать я буду с его именем на устах.

Революция наконец добралась до собственных детей – или, вернее, собственных родителей, поскольку Годл и в особенности Перчик имели гораздо больше шансов быть арестованными, чем юные представители «первого советского поколения». Революция оказалась такой же отцеубийственной, как сами революционеры, и никого это не озадачило больше, чем самих революционеров. Надежда Улановская, вернувшаяся из Соединенных Штатов незадолго до Большого террора, вспоминала:
Когда при очередном аресте я недоумевала: «Что же делается? Почему? За что?» – отец [т.е. ее муж, агент ГРУ] спокойно ответил: «Что ты так волнуешься? Когда я рассказывал, как расстреливали белых офицеров в Крыму, – не волновалась? Когда буржуазию, кулаков уничтожали – ты оправдывала? А как дошло дело до нас: Как, почему? А это с самого начала так было». Я ему резонно: «Я понимаю, что когда людей убивают – это ужасно, но раньше мы знали, что это нужно для революции. Но тут же не дается никаких объяснений!» И мы стали искать в прошлом – когда же началось?93
Улановские искали в прошлом, сидя у себя дома; большинство их друзей и коллег занималось этим в кабинетах следователей. Каждое признание было (сочиненной в соавторстве) попыткой найти истоки предательства, каждое публичное выступление – комментарием на тему о происхождении совершенства. Как сказал Бабель на Первом съезде советских писателей в 1934 году, пошлость в наши дни – это уже не дурное свойство характера, а это преступление. Больше того: пошлость – это контрреволюция... Мы, литераторы, обязаны содействовать победе нового, большевистского вкуса в стране. Это будет немалая политическая победа, потому что, по счастью нашему, у нас неполитических побед нет... Стиль большевистской эпохи – в мужестве, в сдержанности, он полон огня, страсти, силы, веселья. На чем можно учиться?.. Посмотрите, как Сталин кует свою речь, как кованны его немногочисленные слова, как полны мускулатуры.

Бабеля казнили за дурной вкус – за неумение овладеть стилем эпохи, за недостаток мужества и сдержанности, за неспособность выковать из себя Сталина. Потому что, на его несчастье, в сталинском Советском Союзе не было ничего неполитического и не полного мускулатуры. Казнили Бабеля его собственные создания и его единственная истинная любовь: те, кто мог перетасовать «лицо своему отцу, как новую колоду»; те, чье «бешенство... содержало в себе все, что нужно для того, чтобы властвовать»; те, кто овладел «простейшим из умений – уменьем убить человека». Первого следователя Бабеля звали Лев Шварцман.
Михаила Байтальского арестовали и отправили в лагерь. Пинкуса, брата моей бабушки, приехавшего по делам из Польши, арестовали и отправили в лагерь. Моего деда, Михаила Хацкелевича Гольдштейна, арестовали, пытали и полтора года спустя, после снятия Ежова, освободили. Детство Цафриры Меромской закончилось, когда арестовали ее родителей. Точно так же закончилось детство Инны Гайстер. Из детей и свойственников бабушки Гиты, сидевших за праздничным столом в день ее приезда, арестовали по меньшей мере десятерых.
После ареста мамы и Липы бабушка Гита жила у Адассы. Когда забрали Адассу, ее забрал к себе сын Вениамин. Где то в начале декабря Елочка, дочь Липы, возвращаясь домой из школы, застала перед дверью квартиры сидящую на ступеньках лестницы бабу Гиту. Вениамин, не предупредив Нюму (мужа Липы) и Леву, привез ее к ним и оставил на лестнице перед закрытой дверью. Бабушка стала жить у них. Я бывала в эти дни у Нюмы и видела ее. Это была уже не та радостная и гордая бабушка, которую я видела по приезде ее из Польши. Запомнился ее рыжий парик со сбившимся на висок пучком связанных волос, которому место было на затылке. Она никак не могла понять, за что посадили ее детей. Она ходила по комнатам и причитала: «Во всем виновата я. Я привезла своим детям беду. Я должна немедленно вернуться домой. Как только я уеду, все станет лучше». Причитала она на еврейском языке. Мы с Елочкой, конечно, ни слова по еврейски не понимали, смысл ее причитаний переводил нам Лева.
Члены политической элиты были непропорционально представлены среди жертв Большого террора (их доля среди пострадавших была значительно выше, чем их доля в населении страны). А поскольку евреи были непропорционально представлены в политической элите, они бросались в глаза в роли пострадавших. Среди спутниц Евгении Гинзбург по вагону для скота номер 7 было много евреек коммунисток. Среди сокамерниц матери Феликса Розинера по Бутырской тюрьме в Москве были очень разные женщины, «но коммунистки интеллигентки, и среди них моя мать, держались своим кружком. Практически все они были еврейками, все безоговорочно верили в чистоту партии, и каждая считала, что посажена ошибочно». Мать Розинера, Юдит, закончила хедер, два года проучилась в еврейской гимназии в Бобруйске, а в 1920 году переехала в Москву, где поступила в лучшую школу города («Московскую образцово показательную школу коммуну»). Пробыв недолгое время в Палестине, где она вступила в Коммунистическую партию, Юдит вернулась в Советский Союз.
Члены политической элиты были непропорционально представлены среди жертв Большого террора, но они не были большинством среди всех пострадавших. Евреи, не очень многочисленные среди неэлитных жертв, пострадали в пропорциональном отношении меньше многих других этнических групп. В 1937–1938 годах около 1% всех советских евреев было арестовано по политическим обвинениям – против 16% поляков и 30% латышей. В начале 1939 года доля евреев в ГУЛАГе была на 15,7% ниже их доли в советском населении. Причиной этого было то обстоятельство, что евреи не подвергались преследованию как этническая группа. Никто из арестованных в период Большого террора 1937–1983 годов – включая родителей Меромской, родственников Гайстер и моего деда – не был арестован как еврей. НКВД провел несколько специфически еврейских дел, но они были по сути своей (т.е. по принципу отбора жертв) политическими, а не этническими. Юдит Розинер Рабинович, к примеру, арестовали в ходе кампании против «палестинцев», но ее следователя (тоже еврея) интересовали сионистские организации, а не еврейская национальность как таковая. Самуила Агурского, неустанного борца с сионизмом, Мойшу Литвакова, его политического конкурента и коллегу по руководству Евсекции, и Изи Харика, «пролетарского» еврейского поэта, автора стихотворения об исходе в Москву, арестовали по делу бывших членов Бунда (подлинных или воображаемых). В то же самое время аналогичные кампании проводились против бывших членов всех небольшевистских партий, включая меньшевиков, эсеров, украинских боротьбистов, азербайджанских мусаватистов и армянских дашнаков. И когда ликвидировались еврейские национальные районы и школы, точно так же (а иногда гораздо более внезапно и жестоко) ликвидировались все остальные национальные районы и школы («национальной» называлась этническая единица, входившая в состав другой этнической единицы, как, например, еврейские и польские районы и школы на Украине).
Евреи были единственной крупной советской национальностью без исторической территории в пределах СССР, которая не подверглась этнической чистке в ходе Большого террора. С первых дней революции режим поощрял этнический партикуляризм вообще и национальные диаспоры (национальности, имевшие этническую «родину» за границей) в частности. Целью поддержки диаспор было желание представить соседним народам ясное и осязаемое доказательство преимуществ советской власти. По специальному распоряжению Политбюро, принятому в 1925 году, национальные меньшинства приграничных советских областей должны были получить особенно щедрую долю национальных школ, национальных территорий, изданий на родном языке и этнических квот при приеме на работу. Смысл «пьемонтского принципа» (как называет его Терри Мартин) сводился к тому, чтобы вдохновить народы соседних стран, оказать на них влияние – и, быть может, предложить им альтернативную родину. Однако начиная с середины 1930 х годов, по мере того как ужас перед идеологическими инфекциями рос, а источники этих инфекций становилось все трудней определить, блюстители политического единства обнаружили, что оборотной стороной вдохновляющего примера является вражеское проникновение, и что альтернативная родина может быть не только у хороших иностранных граждан, но и у плохих советских людей. Между 1935 и 1938 годами иранцы, китайцы, корейцы, курды, латыши, немцы, поляки и эстонцы были насильственно депортированы из приграничных районов на том основании, что этнические связи с заграничными соседями делают советских людей восприимчивыми к враждебному влиянию. А в 1937– 1938 годах все этнические диаспоры Советского Союза стали объектами специальных «массовых операций» по уничтожению потенциальных агентов иностранных разведок. 21% всех арестованных по политическим обвинениям и 36,3% всех расстрелянных были жертвами «национальных операций». 81% всех арестованных по «греческому» делу был расстрелян. В ходе финской и польской «операций» было расстреляно 80 и 79,4% всех арестованных соответственно.
У евреев, по всей видимости, не было альтернативной родины. В отличие от афганцев, болгар, греков, иранцев, китайцев, корейцев, македонцев, немцев, поляков, румын и эстонцев, они, с точки зрения НКВД, не были врожденно неустойчивыми гражданами СССР и легкой находкой для иностранного шпиона. В 1939 году советские издательства выпустили четырнадцать различных произведений Шолом Алейхема в честь его восьмидесятилетия, Государственный этнографический музей в Ленинграде организовал выставку «Евреи в царской России и СССР», а руководитель Государственного еврейского театра Соломон Михоэлс получил орден Ленина, звание народного артиста СССР и место в Моссовете. Большинство советских евреев не пострадали во время Большого террора, а большинство из тех, кто пострадал, пострадали как представители политической элиты. Поскольку на вакантные должности «выдвигались» бывшие рабочие и крестьяне, доля евреев в партии и государственном аппарате после 1938 года резко сократилась. А поскольку культурная и профессиональная элита не пострадала в той же степени и не испытала аналогичной кадровой революции, еврейское представительство в ней осталось прежним.


                * * *

А потом произошли сразу две подспудные революции. Во второй половине 1930 х годов, вслед за установлением развитого сталинизма и особенно во время Великой Отечественной войны, Советское государство, управляемое выдвиженцами из числа русских рабочих и крестьян, начало ощущать себя законным наследником российского имперского государства и русской культурной традиции. И одновременно с этим, вслед за приходом к власти нацистов и особенно во время Великой Отечественной войны, некоторые представители советской интеллигенции, недавно клейменные биологической национальностью, начали ощущать себя евреями.
Советский Союз не был ни национальным государством, ни колониальной империей, ни Соединенными Штатами взаимозаменяемых граждан. Он был частью мира, состоящей из множества территориально закрепленных национальностей, наделенных автономными институтами и объединенных в одно государственное целое интернационалистской идеологией мировой революции и космополитической бюрократией партийных и полицейских чиновников. Он был так задуман и теоретически таковым оставался до самого конца, однако и идеология, и бюрократия начали меняться после первой пятилетки в результате радикальной коллективизации сельского хозяйства, промышленности, политики и мысли в ходе «сталинской революции». Вновь созданная командная экономика и вновь сплоченное соцреалистическое общество требовали большей прозрачности, централизации и стандартизации и существенно выиграли от введения единого государственного языка и унифицированной системы коммуникаций. К концу 1930 х годов большинство «национальных» советов, сел, районов и школ было принесено в жертву симметричной федерации относительно однородных протонациональных государств и некоторого количества этнических автономий, слишком сильно укоренившихся, чтобы их можно было без труда уничтожить. Современные государства нуждаются в нациях в той же мере, в какой современные нации нуждаются в государствах. Представляя собой политические образования, объединенные общим пространством, экономикой и концептуальной валютой, они имеют тенденцию к «этнизации» в смысле обретения общего языка, цели, будущего и прошлого. Даже такое олицетворение неэтнической либеральной государственности, как Соединенные Штаты Америки, создало нацию, связанную общим языком и общей культурой, – и тем самым более осязаемым и долговечным ощущением родства, чем культ нескольких политических институтов. Советским аналогом «американской нации» был, разумеется, «советский народ», однако СССР представлял собой этнотерриториальную федерацию, каждая составная часть которой обладала собственным национальным языком и политическими институтами (за исключением Российской Федерации, которая все еще платила по старым имперским долгам и одновременно служила моделью общества, свободного от национальных различий). В течение первых пятнадцати лет «советскость» обозначала сумму всех без исключения национальных языков плюс пролетарский интернационализм с центром в Москве. Однако после сталинского «великого перелома» язык пролетарского интернационализма превратился в «лингву франку» всего советского общества. Языком этим был русский (а не эсперанто, как предлагали некоторые), а русский язык был – нравилось это истинным марксистам или нет – не только языком пролетарского интернационализма, но и неотъемлемой собственностью очень большой группы людей и глубоко чтимым объектом романтического культа. Более того, он был обиходным языком партийной верхушки, большинство членов которой (включая еврейский контингент) были не только революционерами «социал демократической национальности», но и представителями русской интеллигенции. Одинаково преданные Пушкину и мировой революции, они не видели между ними никакого противоречия, поскольку исходили из того, что Пушкин и мировая революция – братья–близнецы. В соответствии со стандартным парадоксом национализма, продвижение к модернизации и единству обернулось «великим отступлением» к романтической «народности». Результатом скачка в социализм стала русификация.
СССР не превратился в русское национальное государство, но русская сердцевина союза приобрела некоторое национальное содержание (пусть и не столь ярко выраженное, как у других союзных республик), а в концепцию советскости вошли отдельные элементы русского национализма (пусть непоследовательно и не окончательно). «Русский» и «советский» всегда были связаны: поначалу как единственные неэтнические народы СССР, а со временем как частично этнизированные отражения друг друга: русскость РСФСР оставалась относительно недоразвитой, потому что советскость Советского государства была преимущественно русской.
Когда во время Гражданской войны Ленин призвал революционных рабочих и крестьян к защите «социалистического отечества», русское слово «отечество» не могло не сохранить части своего дореволюционного значения, хотел того Ленин или нет (вероятно, не хотел). Когда в середине 1920 х годов Сталин призвал партию к строительству «социализма в одной, отдельно взятой стране», некоторым членам партии могло показаться, что речь идет о стране, в которой они родились. А когда в 1931 году Сталин призвал советских людей провести индустриализацию или погибнуть, его доводы имели больше общего с национальной гордостью великороссов (как он ее понимал), чем с марксистским детерминизмом.
Задержать темпы – это значит отстать. А отсталых бьют. Но мы не хотим оказаться битыми. Нет, не хотим! История старой России состояла, между прочим, в том, что ее непрерывно били за отсталость. Били монгольские ханы. Били турецкие беки. Били шведские феодалы. Били польско литовские паны. Били англо французские капиталисты. Били японские бароны. Били все – за отсталость. За отсталость военную, за отсталость культурную, за отсталость государственную, за отсталость промышленную, за отсталость сельскохозяйственную. Били потому, что это было доходно и сходило безнаказанно... В прошлом у нас не было и не могло быть отечества. Но теперь, когда мы свергли капитализм, а власть у нас, у народа, – у нас есть отечество, и мы будем отстаивать его независимость.
«Зрелое» сталинское государство обеспечивало «дружбу народов СССР», поощряя национализм нерусских республик (в том числе официальные культы национальных бардов и этнических корней). Оно скрепляло эту дружбу, поддерживая культ русского народа, языка, истории и литературы (как общее советское достояние, а не как исключительную собственность РСФСР, которая вела призрачное существование до самого распада СССР). В 1930 году Сталин велел пролетарскому поэту Демьяну Бедному прекратить болтовню о пресловутой русской лени. «Руководители революционных рабочих всех стран с жадностью изучают поучительнейшую историю рабочего класса России, его прошлое, прошлое России... все это вселяет (не может не вселять!) в сердца русских рабочих чувство революционной национальной гордости, способное двигать горами, способное творить чудеса». Бедный был поэтом слишком пролетарским, чтобы понять, куда дует ветер. 14 ноября 1936 года Политбюро специальным постановлением запретило его оперу «Богатыри» за то, что она «огульно чернит богатырей русского былинного эпоса, в то время как главнейшие из богатырей являются в народном представлении носителями героических черт русского народа». Несколькими месяцами раньше Бухарин подвергся публичному разносу за то, что назвал русских «нацией обломовых», а за несколько дней до того (1 февраля 1936) передовая статья «Правды» официально объявила русский народ «первым среди равных» в семье советских национальностей. К концу 1930 х годов патриотизм победил мировую революцию, «изменники родины» сменили «классовых врагов», большинство вновь латинизированных языков было переведено на кириллицу, а все нерусские школы в русских регионах РСФСР были закрыты. Изучение эсперанто стало незаконным, а изучение русского – обязательным. В мае 1938 года Борис Волин (чиновник Министерства образования и бывший верховный цензор) подытожил новую ортодоксию в статье, озаглавленной «Великий русский народ» и напечатанной в главном теоретическом журнале партии:
Русский народ вправе гордиться своими писателями и поэтами. Он дал миру Пушкина, создателя русского литературного языка, родоначальника новой русской литературы, обогатившего человечество бессмертными произведениями художественного слова... Русский народ вправе гордиться и своими деятелями науки, свидетельствующими о неиссякаемом творческом гении русского народа... Богато и разнообразно музыкальное дарование русского народа... Русский народный гений с такой же силой сказался и в области живописи и архитектуры... Русский народ создал театр, какого, без преувеличения, можно сказать, нет нигде в мире...
Иуда Бухарин в своей ненависти к социализму клеветнически писал о русском народе как о «нации обломовых». Гончаровское понятие «обломовщины» этот гнусный фашистский выродок пытался использовать в своих контрреволюционных целях. Это была подлая клевета на русскую нацию, на мужественный, свободолюбивый русский народ, который в неустанных боях, в напряженнейшем труде выковал свое счастливое настоящее и создает еще более счастливое и прекрасное будущее... Великий русский народ возглавляет борьбу всех народов советской земли за счастье человечества, за коммунизм.
Поначалу ничто, казалось, не предвещало, что новая роль «великого русского народа» может быть несовместима с открытостью советской культурной элиты для еврейских иммигрантов из черты оседлости. Некоторые ведущие идеологи русского патриотизма (в том числе Борис Волин, юрист И. Трайнин, критик В. Кирпотин и историк Е. Тарле) и сами были евреями. Юный Лев Копелев был не единственным, кого воодушевила речь Сталина о том, что «у нас есть отечество». «Именно в ту пору я, полагавший себя образцовым интернационалистом, советским патриотом, представителем новоявленного и разноплеменного советского народа, начал все острее ощущать обиду, а временами даже боль за Россию, за русскую историю и русское слово».
Этому повороту и в пропаганде, и в исторических исследованиях, решительному отказу от антинационального нигилизма я сперва только обрадовался. Партия подтверждала и утверждала то, что я чувствовал с детства и начал сознавать в юности.
Восстанавливались понятия родина, патриотизм, народ, народный. Именно восстанавливались: раньше они были опрокинуты, низвергнуты...
С удовольствием смотрел я фильмы о Петре Великом, Александре Невском, Суворове, мне нравились патриотические стихи Симонова, книги Е. Тарле и «советского графа» Игнатьева; я смирился с возрождением офицерских званий и погон.
По взрослому оживала детская привязанность к былям отечественной истории. И с новой силой звучали никогда не умолкавшие в памяти голоса «Полтавы» и «Бородина».
Никто не знал «Полтаву» так хорошо, как еврейские мальчики Бабеля и Маршака – или их советские дети. Когда началась Великая Отечественная война, эти дети («поколение» Павла Когана) обнаружили, что смогут сами – «в прахе боевом» – пережить и Полтаву, и революцию. Борис Слуцкий был тогда молодым политруком, говорившим с солдатами «от имени России»:

И я напоминаю им про Родину.
Молчат.
Поют.
И в новый бой идут.

Друг Слуцкого Давид Самойлов был комсоргом роты. Ожидая отправки на фронт, он написал статью о «Войне и мире».
Суть ее и идея были в том, что я (а может быть, и кто нибудь и до меня) усматривал – глазами Толстого – схему социализма, социального равенства в структуре народной войны... Литературный юноша искал подтверждения собственному состоянию не в жизни, которой не знал, а в литературе, которая давала надежные опоры духу. Речь шла (и я глубоко это понимал) об избавлении от интеллигентской идеи исключительности, то есть о преобладании обязанностей над правами. Для меня необходимо было выздороветь от этой идеи, невольно поселенной во мне, невольно внушенной средой, воспитанием, школой, ифлийской элитарностью, надеждой на талант и особое предназначение.
Он нашел то, что искал: Великую Отечественную войну как повторение Отечественной войны 1812 года, и свое собственное духовное паломничество как отражение исканий Пьера Безухова – а также Исаака Бабеля, ибо история «пробуждения» еврейского заморыша есть не что иное, как этнический вариант канонической встречи меркурианства с аполлонизмом («интеллигенции» с «народом»). «Воспарение возникало, – писал Самойлов, – скорей в преодолении ощущения прав, и восторг был от ощущения обязанностей, разделяемых со всеми, и в той же степени от ощущения особой ценности своего лица как равного любому другому». Вскоре он отыскал и собственного Платона Каратаева, и собственного Ефима Никитича Смолича.
Единственным человеком в расчете, для которого духовные начала и звания были предметом постоянного уважения и восхищения, был Семен Андреевич Косов, алтайский пахарь. Мужик большого роста и огромной силы, он испытывал особую нежность ко всем, кто слабей его, будь то зверь или человек. Пуще других его мучил голод, и я иногда отдавал Семену обеденный суп, а он за то приберегал для меня огрызочек сахару. Но не из за этого обмена состоялась наша дружба, а из за взаимной тяги сильного и слабого.
Самойлов соединял в себе слабость и знание, потому что был русским интеллигентом и потому что был евреем. Для него «русский народ», который он любил и с которым хотел делить обязанности, был и чуждым племенем (русским), и чуждым классом (народом). Это – старое романтическое уравнение, но особенно остро оно ощущалось первым поколением интеллигенции, только что освободившимся от «безъязычия». По самойловской версии мандельштамовского приобщения к «корню и звуку прибедненной интеллигентским обиходом великорусской речи», Семен олицетворял язык жизнь и язык истину.
Мудрость Семена была не от чтения, а от опыта, накопленного в народной речи. Мне порой казалось, что у него нет собственных мыслей, а только готовые штампы на все случаи жизни. Теперь я понимаю, что мы тоже говорим штампами, но цитируем неточно и небрежно, наши знаки, может быть, индивидуализированы, но бледны по речи. Народ купается в стихии речи, отмывая в ней мысли. Мы же речью только полощем горло.
Походная дружба с Семеном была непорочной кульминацией первой любви Бабеля и Багрицкого. Во время Великой Отечественной войны еврейская революция против еврейства достигла наконец полного слияния истинного интернационализма с коренной русскостью, знания с языком, разума с телом. Самойлов и Семен сражались плечом к плечу «от имени России», спасительницы мира. Поэт Самойлов был истинным наследником Семена.
Семен... принадлежал к русской народной культуре, которая в наше время почти стерлась с исчезновением ее носителей – крестьян. Эта культура пережила многие века и стала органической частью национальной культуры, в ней исчезнув и растворившись – в гениях XIX века, прежде всего – в Пушкине.
«Воспарение» Самойлова было платоническим, братским и в первую очередь словесным. Страсть Маргариты Алигер была прямым – и осознанно женским – откликом на «Первую любовь», «Первого гуся» и «Первый гонорар» Бабеля. Ее поэма «Твоя победа» (1945–1946) повествует о всепобеждающей любви еврейской девушки, которая родилась «на южном берегу России» и «вырвалась из плена теплых комнат и любимых книг», и «диковатого,
бесстрашного и упрямого» юноши из казацкой станицы, который «крал арбузы» и «обижал девчонок». Оба принадлежали к поколению, рожденному революцией, выросшему под звуки «Интернационала» и закаленному первой пятилеткой, – поколению, которое «никогда состариться не может» и «ввек... не научится копить». У них были общие надежды, общие друзья и общая вера; они поженились в Туркменистане, где она была комсомольским работником, переехали в Москву и получили там новую квартиру – «две комнаты, балкон и коридор». Они любили друг друга, но у них были разные «характеры» и разные «души», и их последний и решительный революционный бой велся за взаимное открытие и признание. Вернее, это она билась за то, чтобы научиться «достойно, гордо жить» с человеком–стихией: «такой огромный, страшный и хороший, / коварный, верный, путаный, любой».
Какою музой будешь ты воспета,
отчаянна, страшна и хороша,
исполненная сумрака и света,
душа ребенка, странника, поэта,
таинственная русская душа?
Кто может столько на земле увидеть,
так полюбить и так возненавидеть,
так резко остывать и пламенеть?
Кто может так безжалостно обидеть
и так самозабвенно пожалеть?
Когда ты трудно открываешь в муже
все новые и новые черты,
когда ты видишь: он гораздо хуже,
гораздо лучше, чем гадала ты,
а все, о чем ты думала, гадала,
все, что мечтала ты увидеть в нем,
так небогато, так легко и мало
в сравненье с этим мраком и огнем.

Он вдвойне чужд, желанен и таинственен, потому что он – и мужчина, и русский, подобно тому, как алтайский пахарь Самойлова был и «человеком из народа», и русским. Героиня поэмы (наверное, тоже Маргарита) понимает: у нее нет «пути иного и судьбы иной», но только во время Великой Отечественной войны, когда он уходит на фронт, а она остается, чтобы разделить (как поэт и политический «агитатор») «диковинную веру» «русских людей», она дает мужу самое главное обещание:
Я так хотела сына, но, поверь, на свете все по твоему теперь. Тебе хотелось дочку? Так и будет. Пускай она родится и растет, забавная, с повадками твоими. Ты можешь хоть сегодня, наперед придумать ей, какое хочешь, имя.
Но поздно: он не вернется с фронта, и детей у них не будет. Миг величайшей интимности и подлинного воспарения (в сравнении с неловкими подростковыми попытками Бабеля и Багрицкого) знаменует собой начало конца русско еврейской Первой Любви. Причиной тому – «кровь».
Бежавшая из оккупированной Одессы, скитающаяся где то в татарской глуши, мать Маргариты теряет свои обычные «покой и благородство» и приобретает «дикое, обугленное сходство с теми, у кого отчизны нет». Что это? Разве Советский Союз – не отчизна?
Разжигая печь и руки грея, наново устраиваясь жить, мать моя сказала: «Мы – евреи. Как ты смела это позабыть?»
Маргарита смела. Ведь у нее есть Родина, которую она любит тем сильнее, что «родины себе не выбирают».
Да, я смела, понимаешь, смела! Было так безоблачно вокруг. Я об этом вспомнить не успела. С детства было как то недосуг.
Разве Родина (национальность) – это не «золотые пушкинские сказки», «Гоголя пленительная речь», «ленинской руки раздольный жест» и «любовь русского шального мужика»? Оказывается, не вполне.

Поколенье взросших на свободе,
в молодом отечестве своем,
 мы забыли о своем народе,
но фашисты помнили о нем.
Грянул бой. Прямее и суровей
поглядели мы на белый свет.
Я не знаю, есть ли голос крови,
знаю только: есть у крови цвет.
Этим цветом землю обагрила
сволочь, заклейменная в веках,
и людская кровь заговорила
в смертный час на разных языках.
Вот теперь я слышу голос крови,
тяжкий стон народа моего.
Все сильней, все жестче, все грозовей
истовый подземный зов его.

Нацисты классифицировали людей, особенно евреев, по голосу их крови. И большинство людей, особенно евреи, ответили тем, что услышали подземный зов. И нигде ответ этот не казался более естественным, чем в Советском Союзе, где все граждане, в том числе евреи, классифицировались по крови, и каждый должен был всерьез – как учила Коммунистическая партия – прислушиваться к ее зову.
С первого дня своего существования Советское государство предписывало этничность как средство против памяти об угнетении. В отсутствие нового угнетения этничности предстояло – со временем – скончаться от переизбытка кислорода (примерно так же, как государству предстояло отмереть вследствие постоянного укрепления). Но пока этого не произошло, государству необходимо было знать национальность граждан, потому что оно должно было разграничивать национальные территории, преподавать национальные языки, издавать национальные газеты и продвигать национальные кадры на различные ответственные должности. Государство снова и снова спрашивало у граждан, кто они по национальности, а граждане снова и снова отвечали – поначалу согласно самоощущению или личному интересу, а потом под диктовку голоса крови (нравилось им это или нет).
После введения в 1932 м паспортной системы национальность стала постоянным знаком отличия и одним из основных показателей социальной и политической траектории советского гражданина. Когда 20 летний Лев Копелев получал свой первый паспорт, он, как многие другие дети Годл, записался евреем. Русский и украинец по культуре и убеждению, он «никогда не слышал голоса крови», но понимал «язык памяти» и полагал, что отречься от родителей, всегда считавших себя евреями, «значило бы осквернить могилы». Выбор этот облегчался тем, что у него не было последствий. Узбек в Узбекистане или белорус в Белоруссии мог извлечь некоторую выгоду из своей национальности; «еврей» и «русский» были в 1932 году практически взаимозаменяемыми (и в РСФСР, и за ее пределами).
Однако в таком положении Копелев пребывал недолго. В рамках общей этнизации Советского Союза, национальные единицы пустили мощные корни (в историю, литературу, родную почву), а личная национальность стала исключительно вопросом крови. В частности, в деле истребления врагов биологическая национальность оказалась гораздо полезней, чем изменчивая политическая или классовая принадлежность. 2 апреля 1938 года – в период генеральной чистки этнических диаспор – специальная инструкция НКВД учредила новую, чисто генетическую процедуру определения национальности.
Если родители немцы, поляки и т.д., вне зависимости от их места рождения, давности проживания в СССР или перемены подданства и друг., нельзя записывать регистрирующегося русским, белорусом и т.д. В случаях несоответствия указанной национальности родному языку или фамилии, как, например: фамилия регистрируемого Папандопуло, Мюллер, а называет себя русским, белорусом и т.д., и если во время записи не удастся установить действительную национальность регистрирующихся, графа о национальности не заполняется до предоставления заявителями документальных доказательств.
Немцы, поляки и греки стали жертвами «массовых операций»; евреи и русские – нет, однако процедура была одна для всех. Когда пришли нацисты, большинству советских людей не составило труда понять язык, на котором они говорили.
Когда пришли нацисты, дети Годл знали, что они – в определенном смысле – евреи. Многие из них никогда не были в синагоге, не видели меноры, не говорили на идише, не слышали о Касрилевке и не пробовали фаршированной рыбы. Но они знали, что они евреи в советском смысле, который был также, в конечном счете, нацистским и традиционно еврейским. Они были евреями по крови.
Когда пришли нацисты, они принялись убивать евреев согласно их крови. Убили бабушку Гиту, вскоре после ее возвращения домой; убили бабушку Михаила Агурского и ее сестру; убили единственного брата моей бабушки, который не уехал из черты оседлости; убили дочь Тевье Цейтл, оставшуюся в Касрилевке, и большинство ее детей, внуков, друзей и соседей.
Убиты старые ремесленники, опытные мастера [писал Василий Гроссман, вновь попавший на Украину осенью 1943 года]: портные, шапочники, сапожники, медники, ювелиры, маляры, скорняки, переплетчики; убиты рабочие – носильщики, механики, электромонтеры, столяры, каменщики, слесари; убиты балаголы, трактористы, шоферы, деревообделочники; убиты водовозы, мельники, пекари, повара; убиты врачи – терапевты, зубные техники, хирурги, гинекологи; убиты ученые – бактериологи и биохимики, директора университетских клиник, учителя истории, алгебры и тригонометрии; убиты приват доценты, ассистенты кафедр, кандидаты и доктора всевозможных наук; убиты инженеры – металлурги, мостовики, архитекторы, паровозостроители; убиты бухгалтеры, счетоводы, торговые работники, агенты снабжения, секретари, ночные сторожа; убиты учительницы, швеи; убиты бабушки, умевшие вязать чулки и печь вкусное печенье, варить бульон и делать штрудель с орехами и яблоками, и убиты бабушки, которые не были мастерицами на все руки – они только умели любить своих детей и детей своих детей; убиты женщины, которые были преданы своим мужьям, и убиты легкомысленные женщины; убиты красивые девушки, ученые студентки и веселые школьницы; убиты некрасивые и глупые; убиты горбатые, убиты певицы, убиты слепые, убиты глухонемые, убиты скрипачи и пианисты, убиты двухлетние и трехлетние, убиты восьмидесятилетние старики с катарактами на мутных глазах, с холодными прозрачными пальцами и тихими голосами, словно шелестящая бумага, и убиты кричащие младенцы, жадно сосавшие материнскую грудь до последней своей минуты.
И с каждым из их уцелевших родственников, со всеми евреями по крови, пролитая кровь говорила, как с Маргаритой Алигер, на языке их матерей. Как писал польский еврейский поэт Юлиан Тувим, я слышу голоса: «Очень хорошо. Но если вы – поляк, почему вы пишете: "Мы – евреи"?». Я отвечаю: «Из за моей крови». – «Но ведь это расизм?» Ничего подобного. Совсем наоборот. Кровь бывает двух видов: та, что течет в ваших венах, и та, что из них вытекает... Кровь евреев (не «еврейская кровь») течет глубокими, широкими потоками, темными потоками, впадающими в бурную, пенистую реку, и в этом новом Иордане я принимаю святое крещение – кровного, жгучего братства евреев.
Силлогизм Тувима столь же неверен, сколь ярок. Он не призывал всех порядочных людей назваться евреями – он призывал всех евреев по крови стать евреями по национальной вере (и заявить об этом открыто), потому что нацисты проливали кровь евреев (еврейскую кровь). Илья Эренбург был честнее. Через месяц после вторжения нацистов в Советский Союз, он сказал:
Я вырос в русском городе. Мой родной язык – русский. Я – русский писатель. Сейчас я, как все русские, защищаю мою родину. Но наци мне напомнили и другое: мою мать звали Ханой. Я – еврей. Я говорю это с гордостью. Нас сильней всего ненавидит Гитлер. И это нас красит.

Еврейство, как и русскость (но в большей степени, по причине его меркурианского прошлого), сводилось в конечном счете к вопросу об отцах и детях. В «Жизни и судьбе» Гроссмана мать героя незадолго до своей смерти пишет сыну из гетто:
Я никогда не чувствовала себя еврейкой, с детских лет я росла среди русских подруг, я любила больше всех поэтов Пушкина, Некрасова, и пьеса, на которой я плакала вместе со всем зрительным залом, съездом русских земских врачей, была «Дядя Ваня» со Станиславским. А когда то, Витенька, когда я была четырнадцатилетней девочкой, наша семья собралась эмигрировать в Южную Америку. И я сказала папе: «Не поеду никуда из России, лучше утоплюсь». И не уехала.
А вот в эти ужасные дни мое сердце наполнилось материнской нежностью к еврейскому народу. Раньше я не знала этой любви. Она напоминает мне мою любовь к тебе, дорогой сынок.

Ее сын, Виктор Павлович («Пинхусович», но мать переделала его отчество) Штрум, становится евреем из любви к матери. Из за того, что сделали с ней нацисты.
Никогда до войны Штрум не думал о том, что он еврей, что мать его еврейка. Никогда мать не говорила с ним об этом – ни в детстве, ни в годы студенчества. Никогда за время учения в Московском университете ни один студент, профессор, руководитель семинара не заговорил с ним об этом.
Никогда до войны в институте, в Академии наук не пришлось ему слышать разговоры об этом.
Никогда, ни разу не возникало в нем желания говорить об этом с Надей – объяснять ей, что мать у нее русская, а отец еврей.
Последнее письмо матери заставило его услышать «голос крови». Вид освобожденных территорий – «Украина без евреев», как назвал увиденное Гроссман, – мог придать этому голосу новую силу. А постепенный рост массового антисемитизма – сначала на оккупированных территориях, потом в эвакуации и, наконец, в центре страны – мог превратить его в неотразимый, «истовый зов». Украина, в частности, была центром «двух одиночеств» дореволюционной черты оседлости, сценой кровавых погромов времен Гражданской войны и одним из главных фронтов войны Советского государства против крестьян (которые нередко отождествляли Советское государство с евреями – из привычного антисемитизма и из за заметного представительства евреев в партии). Ныне, после трех лет оккупации – «трех лет постоянной, повсеместной, безжалостной, кровожадной антисемитской риторики и практики» (как пишет Амир Вайнер), некоторые советские граждане – впервые за двадцать лет – вслух заговорили о том, что предпочли бы Украину «без евреев».
Но, пожалуй, самым тревожным для «государственных евреев» вроде Штрума и детей Годл было то, что партия хранила странное молчание обо всем этом: о новых антисемитских разговорах, о киевском погроме в сентябре 1945 года и о том, каким образом нацисты проливали еврейскую кровь. Опыт тотальной этнической войны сделал недавно этнизированный советский режим еще более чувствительным к вопросу крови и почвы – вернее, к вопросу о крови тех, кто формально прикреплен к советской почве. Евреи не были обычной советской национальностью, а это, по видимому, означало, что им не полагалось иметь собственных мучеников, собственных героев, а возможно, и прав на национальное существование. Подобный вывод – после всего того, что случилось с его матерью и всеми ее друзьями и соседями, – мог заставить Виктора Штрума по–новому взглянуть и на его советский патриотизм, и на его еврейскую национальность.
Впрочем, вопрос этот встал ближе к концу войны. В первые ее дни, когда нацисты продвигались все дальше вглубь Советского Союза и все больше советских патриотов еврейской национальности прислушивались к голосу крови, не переставая быть советскими патриотами, партия не стеснялась говорить о еврейских мучениках, еврейских героях и еврейском праве на национальное существование. Через два месяца после вторжения Агитпроп организовал «Обращение к мировому еврейству», подписанное четырьмя известными идишистами и несколькими видными деятелями советской культуры еврейского происхождения, в том числе дирижером Большого театра С. Самосудом, поэтом С. Маршаком и главным архитектором социалистического реализма Борисом Иофаном (который все еще работал над проектом высшего и последнего общественного здания всех времен и народов, Дворцом Советов). В день публикации обращения (24 августа 1941) состоялся специальный радиомитинг «представителей еврейского народа», который транслировался на союзные страны. И обращение, и речи адресовывались «братьям евреям во всем мире», подчеркивали роль евреев как главных жертв нацизма, выражали чувство гордости за сражающихся «соплеменников» и призывали тех, кто находится вдали от поля боя, оказать сражающимся помощь и поддержку. Как говорилось в опубликованном документе, на протяжении всей трагической истории нашего многострадального народа – от времен римского владычества и до средневековья – не найти периода, который можно было бы сравнить с тем ужасом и бедствием, которые фашизм принес всему человечеству и – с особенным остервенением – еврейскому народу.

В час ужаса и бедствий выяснилось, что все евреи – «этнические» и религиозные, коммунисты, сионисты и традиционалисты – одна большая семья. Как сказал директор Государственного еврейского театра Соломон Михоэлс, наряду со всеми гражданами нашей великой страны сыновья наши дерутся, участвуя жизнью и кровью в великой отечественной и освободительной войне, которую ведет весь советский народ.
Матери наши сами посылают своих сыновей в бой за дело справедливости, за великое дело нашей свободной советской родины.
Отцы наши сражаются рядом со своими сыновьями и братьями против врага, несущего насилье и поголовное истребление народа.
И вы, братья наши, помните, что здесь у нас, на полях сражения, решается и ваша судьба, и судьба ваших стран.
Не убаюкивайте себя легкомысленно тем, что озверелый бандитизм Гитлера собирается вас пощадить.
За пределами Советского Союза и оккупированной Европы братья–евреи жили в основном в Америке. К ним обращалась большая часть призывов, и от них ожидалась самая большая помощь. По словам Ильи Эренбурга, «нет океана, за которым можно укрыться... В ваши еще спокойные сны вмешаются голоса украинской Лии, минской Рахили, белостокской Сарры – они плачут по растерзанным детям».
Михоэлса и Эренбурга вдохновлял «голос крови» и нравственное чувство. Советских чиновников, организовавших митинг и редактировавших произнесенные на нем речи, интересовали главным образом финансовая помощь и открытие Второго фронта. (Впрочем, некоторые из них тоже могли услышать голос крови: глава советского внешнепропагандистского аппарата, Соломон Лозовский, и советские послы в Великобритании и Соединенных Штатах, И. М. Майский и К. А. Уманский, которые в 1941 году встречались с Хаимом Вейцманом и Давидом Бен Гурионом с целью снискать расположение всемирных еврейских организаций, тоже были евреями.) В конце 1941 – начале 1942 года Совинформбюро создало Еврейский антифашистский комитет. Его задача (аналогичная задачам других комитетов, сформированных в то же время: женского, славянского, молодежного и ученых) состояла в мобилизации определенной части зарубежной общественности для помощи Советскому Союзу в войне с Германией. Главным заданием ЕАК было заручиться финансовой поддержкой в Соединенных Штатах. Руководителями комитета были Михоэлс, икона официального еврейства в СССР, и Шахно Эпштейн, журналист, ветеран Евсекции и бывший советский шпион в США.
В ходе Второй мировой войны Советский Союз получил около сорока пяти миллионов долларов от различных еврейских организаций, по большей части американских. Самой крупной акцией по сбору средств было турне по США, предпринятое летом и осенью 1943 года Михоэлсом и членом президиума ЕАК Ициком Фефером, еврейским писателем и осведомителем НКВД. Михоэлс и Фефер выступали на митингах (один из них, на нью йоркском стадионе, собрал 50 000 человек), вели – с одобрения советских властей – переговоры с руководителями Всемирного еврейского конгресса и Всемирной сионистской организации и встречались – среди многих других – с Альбертом Эйнштейном, Чарли Чаплином, Эдди Кантором, Теодором Драйзером, Томасом Манном и Иегуди Менухиным. Визит оказался чрезвычайно успешным: американская аудитория горячо откликалась на призывы советских евреев, а Михоэлс и Фефер вернулись под сильным впечатлением от богатства, силы и щедрости американских еврейских организаций. Главным организатором турне был Бен Цион Гольдберг, журналист идишист, друг Советского Союза, иммигрант из Российской империи и зять Шолом Алейхема. Некоторые из оставшихся в живых детей и внуков Тевье начали, наконец, воссоединяться.
В самом Советском Союзе оставшиеся в живых дети и внуки Тевье – включая тех, кто, подобно Виктору Штруму, никогда не считал себя евреем, – тоже начали воссоединяться, да так, что Еврейский антифашистский комитет только диву давался. Как рассказал Перец Маркиш на втором пленуме ЕАК, в феврале 1943 года, полковник из одного танкового соединения подошел ко мне некоторое время назад. «Я – еврей, – сказал он, – и хотел бы сражаться как еврей. Я бы хотел выйти к соответствующим властям с предложением сформировать отдельные еврейские соединения..." Тогда я спросил его: «Каковой Вы видите эффективность подобных соединений?» И он ответил: «Величайшей. Еврейские солдаты стоят перед лицом лишь одной возможности: убить врага или погибнуть...».
Спустя год преподаватель Пензенской артиллерийской академии, старший лейтенант Гиттельман, написал Михоэлсу с просьбой помочь ему добиться перевода на фронт:
Я тоже еврей и имею личные счеты с гитлеровской бандой. Немецкие погромщики жестоко расправились с моими родственниками, проживавшими в г. Одессе, нарушили нашу счастливую спокойную жизнь. И я хочу за это мстить им. Мстить, мстить и мстить на каждом шагу, везде и всегда.
По мере того как Советская Армия продвигалась на запад, требования еврейского национального ответа на еврейские национальные страдания превратились в «истовый подземный зов». Советские евреи писали в Антифашистский комитет, прося помощи в захоронении и чествовании погибших, увековечении еврейского мученичества и героизма, возвращении в довоенные квартиры и сопротивлении нарастающему антисемитизму. Но больше всего они писали о самом истовом подземном зове. Как выразился в письме к Михоэлсу один из участников войны, «не будем стесняться своей крови. Больше того, в нашей стране мы – евреи – не бедные родственники. В этот момент крепло убеждение: жил, живет и вечно жить будет Израиль. И на глазах появляются слезы. Это слезы не горя, а радости».
Гвардии лейтенант Лифиц писал всем «вождям еврейства в СССР»:
Обращается к Вам человек из молодого поколения взрослых евреев.
В Вас мы видим представителей Великого народа – гения мученика. Через Вас мы выражаем надежду на свою государственную самобытность и национально культурную автономию. Мы не должны допустить исчезновения прекрасного народа, давшего миру ярчайших светочей, пронесшего через века гонений, через смерть и муки знамя человеколюбия, интернационализма, беспрецедентную энергию созидания, исканий, открытий, изобретений, мечту о счастье объединенного человечества и веру в прогресс.
Вы единственный в СССР штаб прекрасного народа, и только Вы можете способствовать сохранению Великой нации пророков, творцов, мучеников.

Некоторые члены Комитета опасались брать на себя функции партийных органов. (Как сказал старый большевик и опытный аппаратчик М. И. Губельман, «у нас национальный вопрос разрабатывался достаточно ясно товарищем Сталиным и поправки в него вносить не нужно».) Но многие другие, в особенности входившие в состав президиума ЕАК писатели идишисты, исходили из того, что они действительно в каком то смысле представляют еврейский народ и что еврейский народ заслуживает особого к себе отношения, потому что он только что пережил страшную национальную трагедию и потому что народ, переживший эту трагедию, – их народ, их плоть и кровь.
Главным политическим результатом нового взгляда на роль комитета стало письмо Сталину от 15 февраля 1944 года, в котором руководители ЕАК Михоэлс, Эпштейн и Фефер предложили создать в Крыму Еврейскую советскую социалистическую республику. Во первых, писали они, еврейским беженцам из оккупированных нацистами областей некуда и не к кому возвращаться; во вторых, рост национальных кадров среди «братских народов» сделал «интеллигенцию еврейской национальности» излишней; в третьих, еврейские культурные учреждения слишком малочисленны и рассеяны, чтобы удовлетворить запросы еврейского населения; и в четвертых, война привела к возрождению антисемитизма и в качестве реакции на него еврейского национализма. Существующая же Еврейская автономная область в Биробиджане слишком отдалена «от места нахождения основных еврейских трудовых масс» и потому неспособна «разрешить государственно правовую проблему для еврейского народа» «в духе ленинско сталинской национальной политики».
Члены политбюро Каганович, Молотов и Ворошилов (первый – еврей, второй и третий – женатые на еврейках) отреагировали со сдержанной благосклонностью, но Сталину идея не понравилась, и проект умер медленной бюрократической смертью (несмотря на вспышку энтузиазма, вызванную выселением крымских татар в Среднюю Азию и Казахстан). Альтернативный план расселения евреев в бывшей Республике немцев Поволжья показался Феферу и Перецу Маркишу актом «исторической справедливости», но был отвергнут Молотовым как очередная безнадежная попытка посадить «евреев – народ городской... за трактор». Либо никакой «проблемы для еврейского народа» не существовало, либо ее нельзя было решить «в духе ленинско сталинской национальной политики».
Сколь обидными ни были эти поражения, они происходили в темных закоулках аппаратной политики и касались беженцев из бывшей черты оседлости, а не их столичных соплеменников (детей Цейтл, а не детей Годл). После создания государства Израиль все изменилось. В попытке оказать давление на Великобританию и обзавестись союзником на Ближнем Востоке Советский Союз поддержал идею еврейского национального государства, помог Израилю оружием (через Чехословакию) и поспешил признать его независимость. Политика эта себя не оправдала, но самым поразительным и, с точки зрения советских чиновников, неутешительным результатом краткосрочного союза с сионизмом был горячий интерес к нему в самом Советском Союзе. Полагая, что они находятся в пределах официальной политики, или не беспокоясь более о ее пределах, тысячи советских евреев Москвы и Ленинграда, в большинстве своем евреи «по крови» и никак больше, выразили охватившие их чувства гордости, солидарности и принадлежности. Как писал в ЕАК один московский студент, прошу вас помочь мне вступить добровольцем в ряды Армии Израиля. В то время, когда еврейский народ истекает кровью в неравной борьбе, отстаивая свою свободу и независимость, мой долг, долг еврея и комсомольца, быть в рядах его бойцов.
Мне 22 года, я физически вполне здоров и имею достаточную военную подготовку. Помогите мне выполнить мой долг.
Перед войной быть комсомольцем еврейского происхождения означало быть интернационалистом и – для Годл и ее детей – ярым приверженцем русской высокой культуры. После войны – и, видимо, по–прежнему в духе ленинско сталинской национальной политики – это означало еще и гордиться своей принадлежностью к еврейскому народу. Как писал другой москвич, «не приходится сомневаться в том, что правительство СССР не будет препятствовать этим мероприятиям [по отправке оружия и добровольцев в Палестину], так же как оно не препятствовало помощи республиканской Испании». Еврейское национальное возрождение равно антифашизму, равно советскому патриотизму. «В настоящий момент в нашей жизни произошло невиданное изменение: наше имя – еврей – поднялось на такую ступень, что мы стали равноправным народом. В настоящий момент маленькая горсточка евреев государства Израиль ведет напряженную борьбу против арабского нападения. Это также борьба против английской империи. Это борьба не только за независимое государство Израиль, но также за наше будущее, за демократию и справедливость».
Товарищ Сталин и Советское правительство, согласно еще одному письму в ЕАК, «всегда помога[ли] борцам за независимость» (а вот «английские и американские сволочи потакают и будут всегда потакать арабам»). Но в конечном счете еврейская борьба в Палестине – борьба еврейского народа, потому что все евреи – соплеменники. «Сейчас, когда борьба идет не на жизнь, а на смерть, когда война становится все более ожесточенной, когда льется кровь наших братьев и сестер, когда арабские фашистские банды при поддержке англо американского империализма хотят задушить, потопить в крови героический еврейский народ, мы, советские евреи, не можем молчать и сидеть в ожидании. Мы должны активно помочь беззаветным героям добиться победы, а активно участвовать – это бороться, сражаться плечом к плечу с нашими братьями».
Как говорил о майских днях 1948 года Ицик Фефер, «нас просто атаковали. Ежедневно приходили десятки людей». И как сообщал в ЦК партии Г. М. Хейфец (заместитель Фефера по ЕАК, главный в нем секретный осведомитель и бывший глава советской шпионской сети на западном побережье Соединенных Штатов), большинство заявителей просили «об отправке в Палестину в качестве добровольцев».
Заявители в большинстве выступают не только от своего имени, но и от имени своих товарищей по работе или учебе. Большинство заявлений получено от студентов московских высших учебных заведений: Юридического института, Химического института, Техникума иностранных языков, Института химического машиностроения и других.
Имеются заявления от советских служащих – инженеров Стальпроекта и Министерства вооружения и от офицеров Советской Армии. Заявители мотивируют свои просьбы желанием помочь еврейскому народу в борьбе с английским агрессором в создании еврейского государства.
Некоторые заходили так далеко, что позволяли себе «неслыханные, возмутительные» (как сказал один из членов президиума ЕАК) заявления в том смысле, что Палестина – их настоящая родина. Но еще более неслыханным и возмутительным было то, что тысячи людей делали такие заявления открыто и коллективно. 3 сентября 1948 года в Москву прибыл первый посол Израиля в СССР Голда Мейерсон (впоследствии Меир). За этим последовал ряд импровизированных, стихийных политических митингов, подобных которым советская столица не видела уже больше двадцати лет. Для Голды Меир, которая родилась в Российской империи, приезд в Советский Союз был чем то вроде возвращения домой. В первую же субботу она посетила московскую синагогу и, поздоровавшись с раввином, расплакалась. Однако цель ее приезда и, разумеется, цель нового государства, которое она представляла, состояла в том, чтобы напомнить евреям всех стран, что их нынешний дом – не настоящая родина. В течение следующего месяца каждое ее появление на публике сопровождалось демонстрациями солидарности советских евреев с Израилем. 4 октября 1948 года, в Рош ra Шана, тысячи людей пришли в московскую синагогу, чтобы взглянуть на посла «маленькой горсточки» «беззаветных героев». Большинство из них, скорее всего, никогда не были в синагоге. Кто то кричал «Шалом!». А 13 октября, в Йом Кипур, большая толпа провожала израильских дипломатов от синагоги до гостиницы «Метрополь», скандируя «На следующий год – в Иерусалиме».


                * * *

Две эти тенденции – этнизация Советского государства и национализация этнических евреев – усиливали друг друга, пока Сталин и новые чиновники Агитпропа не сделали два устрашающих открытия.
Во первых, евреи, как советская национальность, стали этнической диаспорой, потенциально лояльной враждебному государству. После создания Израиля и начала «холодной войны» они обратились в подобие греков, немцев, поляков, финнов и прочих «некоренных» национальностей, этнически связанных с заграничной родиной и, следовательно, неисправимо чуждых. Государственный антисемитизм конца 1940 х – начала 1950 х годов был, среди прочего, запоздалым применением этнической составляющей Большого террора к этнической группе, избежавшей его в 1937–1938 годах.
Во вторых, согласно новому советскому определению национальной принадлежности и политической лояльности, русская советская интеллигенция, созданная и вскормленная товарищем Сталиным, была, как выяснилось, не русской – а значит, не вполне советской. Русские люди еврейского происхождения оказались замаскированными евреями, а замаскированный еврей – вдвойне изменник.
Все сталинские чистки боролись с ползучим проникновением невидимых вредителей – и вдруг оказалось, что существует национальность, которая одновременно повсюду и нигде; национальность, которая так удачно стала незаметной, что стала заметной в рядах элиты (и, может быть, стала элитой); национальность, которая не имеет собственной территории (вернее, имеет, но отказывается на ней жить); национальность, у которой нет собственного языка (вернее, есть, но никто не хочет на нем говорить); национальность, которая состоит почти исключительно из интеллигенции (вернее, отказывается заниматься физическим трудом); национальность, которая пользуется псевдонимами вместо имен (причем это относится не только к старым большевикам, беллетристам и журналистам, но и к большинству иммигрантов из черты оседлости – всем детям Борухов, Гиршей и Мойш, поменявших отчества на Борисович, Григорьевич и Михайлович). Еврейство стало преступлением: те, кто исповедовал отдельную еврейскую культуру, превратились в «буржуазных националистов», те, кто отождествлял себя с русской культурой – в «безродных космополитов».
Более жестокая, хотя относительно небольшая по масштабу, кампания была направлена против первой группы (публичных евреев). В январе 1948 года самый видный представитель еврейской культуры в СССР, Соломон Михоэлс, был убит агентами МВД по распоряжению Сталина. (Человека, который заманил его в ловушку, еврейского театрального критика и тайного осведомителя В. И. Голубова Потапова, убили вместе с ним. Обоих связали, бросили на землю и, чтобы придать убийству вид дорожного происшествия, задавили грузовиком.) В последующие два года все еврейские театры и писательские организации были закрыты, а большинство еврейских (т.е. писавших на идише) писателей арестованы. Весной и летом 1952 года пятнадцать бывших членов Еврейского антифашисткого комитета были преданы суду как «буржуазные националисты». Один уцелел, один умер в тюрьме, а остальные тринадцать были приговорены к смерти (за месяц до начала процесса) и расстреляны в один день (через месяц после окончания процесса).
Большинство обвиняемых – в первую очередь писатели Давид Бергельсон, Исаак Фефер, Лейба Квитко и Перец Маркиш – были правоверными коммунистами, посвятившими большую часть жизни пропаганде сталинского социалистического содержания в еврейской национальной форме. Такова была политика партии в отношении угнетенных национальностей вообще и многострадального еврейского народа в частности. По словам Фефера, «я хотел видеть свой народ, как все остальные... Мне казалось, что только Сталин может исправить ту историческую несправедливость, которую допустили римские цари. Мне казалось, что только советское правительство может исправить эту несправедливость, создав еврейскую нацию». Он был прав. Советское правительство много сделало для того, чтобы евреи стали «как все остальные», и щедро вознаграждало тех, кто помогал ему в этом. Как сказал на суде Фефер, «я сын бедного учителя. Советская власть сделала из меня человека и довольно известного писателя». И как через несколько дней сказал Квитко, «жил я до революции жизнью битой бродячей собаки, грош цена была этой жизни. Начиная с Великого Октября я прожил 30 лет чудесной окрыленной трудовой жизни, полной счастья на любимой родной земле, где каждая травинка мне улыбалась».
И вдруг, по какой то необъяснимой причине, то же самое правительство перевело евреев из разряда более или менее нормальных народов вроде украинцев и молдаван в разряд потенциально нелояльных народов вроде поляков и греков. Еврейская национальная форма стала признаком враждебного буржуазного содержания. Открыто объявить, что твою мать звали Ханной, значило совершить националистический поступок.
Некоторые отвергали эту логику. Как сказал Соломон Лозовский, «мою мать тоже звали Ханна – что же я этого должен стыдиться, что ли? Что это за странная психология. Почему это считают национализмом?» И о кампании против идиша: «Для того чтобы писать в еврейскую газету, надо писать по еврейски. Но когда Бергельсон вдруг говорит, раз пишут по еврейски, значит, это национализм, то выходит, что тут судят еврейский язык. Это уму непостижимо. Да пиши ты хоть на языке негров. Это твое дело. Дело не в том, на каком языке пишут, а в том, что как пишут».
Подобный миссионерский универсализм давно уже перестал быть официальной советской политикой, и большинство обвиняемых, особенно те, кто в свое время отстаивал идею расселения евреев на территориях, освободившихся после депортации поволжских немцев и крымских татар, очень хорошо это знали. Вопрос заключался в том, присоединятся ли евреи к крымским татарам, которых Советское правительство сослало в Узбекистан, или к узбекам, которым Советское правительство помогло стать народом «как все остальные». Как объяснил Фефер, «я с большой завистью смотрел, когда проходила декада узбекского искусства... Я всеми силами отстаивал еврейские учреждения».
Но это было до «холодной войны» – в ту пору, когда партия не считала все еврейские учреждения подрывными, а Фефер «не считал, что противодействие ассимиляции является националистической деятельностью». К 1952 году все изменилось. Фефер все еще любил свой народ («а кто не любит своего народа?»), полагал, что Библия – «один из величайших памятников еврейской культуры», и настаивал на суде, что нет другого «такого народа, который столько выстрадал бы, как еврейский народ». Одновременно с этим он был верным членом партии и специально назначенным провокатором, чьей задачей на процессе было утверждать, что любовь к своему народу – это национализм, что национализм – это предательство и что, следовательно, все подсудимые виновны. Лейба Квитко, еще один верный коммунист и профессиональный идишист, был с этим согласен:
В чем я считаю себя виновным, это висит надо мной, и я чувствую, что это мое обвинение. Считая советскую еврейскую литературу идейно здоровой, советской, мы, еврейские писатели, и я в том числе (может быть, я больше их виноват), в то же время не ставили вопроса о способствовании процессу ассимиляции. Я говорю об ассимиляции еврейской массы. Продолжая писать по еврейски, мы невольно стали тормозом для процесса ассимиляции. По своему содержанию творчество советских писателей идейно и политически выдержано и этим содержанием – советским – немало способствовали [sic] в ассимиляции главным массам еврейского населения. Но за последние годы язык перестал служить массам, так как они – массы – оставили еврейский язык и он стал помехой. Будучи руководителем еврейской секции Союза советских писателей, я не ставил вопрос о закрытии секции. Это моя вина. Пользоваться языком, который массы оставили, который отжил свой век, который обособляет нас не только от всей большой жизни Советского Союза, но и от основной массы евреев, которые уже ассимилировались, пользоваться таким языком, по моему, – своеобразное проявление национализма.
Профессиональных идишистов и других добровольных или назначенных государством хранителей еврейской культуры можно было посадить в тюрьму или расстрелять. Их было не так уж и много, и они действительно оторвались от «главных масс еврейского народа» (в том числе от своих собственных детей, которые, по большей части, не знали идиша и не интересовались еврейской культурой). Однако главной мишенью антиеврейской кампании Сталина были русские интеллигенты еврейского происхождения, или с точки зрения Агитпропа евреи, притворявшиеся русскими, чтобы казаться советскими. Инстинкт чистки и «кадровая политика» слились в единую сыскную генеалогию: каждый русский на ответственной должности был потенциальным евреем, а каждый еврей – потенциальным врагом.
Кампания по очистке советской элиты от евреев началась еще в мае 1939 года, когда Сталин, видимо желая сделать приятное Гитлеру, поставил Молотова во главе советской дипломатии и велел ему «убрать... евреев» из Наркомата иностранных дел. Чистка ускорилась после подписания пакта с Германией, стала частью государственной политики во время войны (в качестве одного из проявлений нового официального патриотизма и реакции на новое еврейское самоутверждение) и превратилась в массовую охоту на ведьм в 1949 году, когда идеологическая порча стала главной заботой режима, а евреи «по крови» оказались ее главными разносчиками. Агитпроповцы и «кадровики» бросились на поиски новых вредителей. И чем ближе они подбирались к сердцевине режима, тем больше гнили они находили.
Кем были главные хранители марксизма ленинизма? В 1949 году евреи «по паспорту» составляли 19,8% преподавателей марксизма ленинизма в высших учебных заведениях СССР, 25% преподавателей марксизма ленинизма в вузах Москвы, Ленинграда, Киева, Харькова, Ростова, Саратова, Казани и Свердловска и 7 из 19 членов кафедры диалектического и исторического материализма философского факультета Московского университета. В Институте мирового хозяйства и мировой политики (писал глава Агитпропа главе Госплана) числился 51 старший научный сотрудник, из них 33 еврея, 14 русских и четверо прочих. (После первой череды увольнений директору преобразованного Института пришлось извиняться перед Центральным комитетом за то, что из 34 не изгнанных академиков, членкоров и докторов наук 20 были евреями и только 12 – русскими.) В августе 1949 года Краснопресненский райком партии обнаружил, что евреи составляют 39% преподавателей Московского юридического института, а в 1950 году вновь назначенный директор Института права докладывал, что ему удалось сократить долю евреев среди принятых аспирантов с 50% до 8%. Согласно другому расследованию Агитпропа, секретариат редколлегии многотомной «Истории Гражданской войны» состоял из 14 евреев, 8 русских и 6 прочих. Но, вероятно, самыми тревожными были результаты проверки академических мини Сталинов (каждой дисциплине полагалось иметь собственного), которые показали, что вожди советских философов (М. Б. Митин), экономистов (Е. С. Варга), историков (И. И. Минц) и юристов (И. П. Трайнин) – евреи по национальности, а значит, врожденные двурушники. (Варга был из Будапешта, прочие из бывшей черты оседлости.) И наконец, Б. И. Збарский, человек, который бальзамировал Ленина и оставался главным хранителем самых священных мощей коммунизма, оказался не только евреем из черты оседлости, но и, согласно услужливо распорядительной тайной полиции, вредителем и шпионом.
А что же другие столпы официальной идеологии – русский патриотизм и высокая культура? Группа коллег информировала Центральный комитет партии, что до 80% членов ученого совета Института литературы Академии наук («Пушкинского Дома») – евреи. (Центральный комитет проверил эти данные и принял организационные меры.) Секретари Союза писателей – А. Фадеев, К. Симонов и А. Сурков – пообещали «освободить писательскую организацию от балласта», когда выяснилось, что Московское отделение их организации на 29,8% состоит из «лиц еврейской национальности». Глава Агитпропа Г. Ф. Александров сообщил в секретариат Центрального комитета о «крайне тяжелом положении» на музыкальном фронте: почти все светила Большого театра («центра и вышки русской музыкальной культуры»), Московской консерватории, Московской филармонии и Ленинградской консерватории – точно такие же «нерусские люди (преимущественно евреи)», как и расхваливающие их музыкальные критики и укрывающие этих критиков главы отделов искусств центральных газет. Почему «Историю русской музыки» редактирует нерусский человек? Почему так много евреев (по информации Центрального комитета) среди руководства московских театров (42%,), художественных выставок и панорам (40%) и Мосгорэстрады (37%)? Почему среди 87 режиссеров и администраторов советских цирков 44 еврея, 33 русских и 4 украинца? И как быть с главным русским патриотом среди журналистов, мать которого звали Ханной? Кстати же о журналистах: кто прививает советским массам марксизм ленинизм, русский патриотизм и подлинную культуру? «Правда», «Известия» и «Красная звезда» подлежат безжалостной чистке. В официальных органах ВЛКСМ и Союза советских писателей преобладают, как выяснилось, евреи; главной спортивной газете страны было велено уволить двенадцать журналистов, а в газете «Труд» число сотрудников евреев было сокращено сначала до 50%, а затем, после 40 дополнительных увольнений, до 23%. Проверка «Союзпечати», которая отвечала за распространение 4638 советских газет и 436 журналов, показала: из 18 начальников и заместителей начальников отделов и центральных контор ведомства 10 были евреями. Положение в главном цензурном управлении («Главлите») не внушало «политического доверия» по тем же причинам.
Чем теснее контакт с врагом, тем выше опасность инфекции. В чьих руках находится советская зарубежная пропаганда – сфера, в которой политическое доверие так трудно приобрести и так легко потерять? Евреи составляли 23% сотрудников центрального аппарата Телеграфного агентства Советского Союза (ТАСС) и 49% Радиотелеграфного агентства Украины (РАТАУ). В Совинформбюро было 48% евреев, 40% русских и 12% прочих; русский отдел Издательства иностранной литературы был на 90% еврейским; а официальную советскую англоязычную газету «Moscow News» редактировали 1 русский, 1 армянин и 23 еврея.
Экономическая база прогнила не меньше, чем идеологическая надстройка. Кто производит советские автомобили? По делу о «еврейском национализме» на Московском автозаводе было арестовано 42 еврея и расстреляно 13. Кто проектирует советские самолеты? Из Института им. Жуковского было уволено шестьдесят научных сотрудников евреев (но не конструктор истребителей «ЛА» С. А. Лавочкин и не конструктор вертолетов «МИ» М. Л. Миль). Почему советское танкостроение доверено Исааку Моисеевичу Зальцману из местечка Томашполь в Подолье? Почему в конце Великой Отечественной войны евреи составляли треть всех главных инженеров советских оборонных заводов? И кто (театральный шепот) создает советскую атомную бомбу? И как они связаны со своими соплеменниками, создающими американскую атомную бомбу? И как быть с их общими соплеменниками шпионами, которые, так сказать, связывают одну атомную бомбу с другой?
Вредители были везде: на работе, дома, под кроватью, в кровати. Простое ли это совпадение, что старший сын товарища Сталина, Яков, был женат на еврейке? (Ее арестовали после того, как Яков попал в плен, но выпустили вскоре после его гибели.) Или то, что дочь товарища Сталина влюбляется в одного еврея за другим? (Первая любовь Светланы, А. Я. Каплер, был отправлен в ссылку, а ее первому мужу, Г. И. Морозову, указали на дверь и выдали новый паспорт без пометки о женитьбе.) И как насчет жен товарища Молотова, товарища Андреева и товарища Ворошилова?
Самым страшным было открытие, что бдительные чекисты, сражающиеся с силами зла, тоже оборотни. Специальная тайная проверка тайной полиции позволила обнаружить обширный «сионистский заговор» и безнадежное смешение друзей с врагами. Лев Шварцман, соавтор признания Бабеля, сочинил свое собственное, в котором утверждал, что является членом сионистской террористической организации и имел половые сношения с собственным сыном, дочерью, бывшим министром Государственной безопасности В. С. Абакумовым и британским послом А. Керром. Н. И. Эйтингон, организовавший убийство Троцкого (и многих других), был обвинен в организации покушений на советских вождей; Л. Ф. Райхман, руководивший тайным надзором за Еврейским антифашистским комитетом, был арестован как еврейский националист; подполковник Копелянский, который допрашивал спасителя будапештских евреев Рауля Валленберга, был уволен как еврей, а М. И. Белкин, главный устроитель показательного процесса над Л. Райком в Венгрии, признался, что является сионистским шпионом и завербовал, среди прочих, главу венгерской тайной полиции и своего соплеменника Габора Петера. Советскую разведывательную сеть в Соединенных Штатах пришлось полностью перекроить, потому что большинство агентов (в том числе блестящий атомный шпион Семен Семенов, который «вел» и Коэнов, и Розенбергов) были евреями. Даже Г. М. Майрановский, глава самого тайного подразделения тайной полиции, Токсикологической лаборатории МГБ СССР («Лаборатории Х»), был разоблачен как сионистский шпион. «Лаборатория X» изготовляла смертельные яды, испытывала их на заключенных и затем использовала для «тайных ликвидации» (в том числе, если верить Павлу Судоплатову, Рауля Валленберга). Майрановский, возглавлявший «Лабораторию Х» с 1937 года, убивал «врагов советского государства», делая им укол во время медицинского осмотра. Теперь, после многократных избиений, он признался, что является участником сионистского заговора в Министерстве государственной безопасности и планировал убийства советских руководителей.
Майрановский был сталинским орудием, исчадием и кошмаром. Сталинские чистки всегда подразумевали, что любое отклонение от совершенства есть результат умышленных действий, что умышленные действия совершаются беззаветно преданными злу врагами, что преданность злу куется за пределами Советского Союза и что в Советском Союзе скрываются «чуждые элементы», предрасположенные к служению дьяволу по причине их социального или национального происхождения. В 1930 е годы национальное происхождение начало вытеснять социальное, а во время Второй мировой войны еврейство оказалось идеальным сочетанием чуждого класса и чужого племени. Заметную часть советской профессиональной элиты составляли евреи, и существенный процент еврейского населения принадлежал к советской профессиональной элите. С точки зрения Сталина и его следователей, две эти группы были едва различимы – тем более, что не существовало более эзотерической и более еврейской элитной профессии, чем медицина.
В традиционных обществах посредников с потусторонним миром и почитают, и боятся. Чтобы охраниться от зла, необходимо вступить с ним в контакт; способность исцелять предполагает способность причинить вред. Уничтожив введенное церковью различие между священниками и колдунами, современное государство возродило шаманов – или, вернее, профессионалов, обладающих тайным знанием, которое можно использовать и для спасения, и для растления душ, тел, стран и вселенной. Подобно нацистской Германии, но гораздо более последовательно и основательно, Советский Союз был современным государством с официальной церковью. Партия, олицетворяемая Сталиным, обладала трансцендентной и политической монополией и поощряла фаустианское стремление к безграничному знанию, исходя из того, что научная истина, которую преследуют формально обученные профессионалы, неизбежно совпадет с марксистско ленинской истиной, которую блюдут «сознательные» чиновники. В ожидании окончательного слияния народа с партией и стихийности с сознательностью Советский Союз оставался неуклюже дуалистическим обществом, в котором партия следила за идеологической ортодоксией профессионалов, от компетенции которых зависела. В 1920 е годы противостояние комиссаров и «буржуазных специалистов» было жестким и асимметричным; в 1930 е годы оно, казалось, окончательно исчезло благодаря появлению новой «советской интеллигенции», равно преданной и науке, и партийной ортодоксии; в 1940 е и 1950 е годы оно возродилось с новой силой в результате гонки научных достижений и распространившегося среди военного поколения чувства, что великая победа дает им право на некоторую роль в принятии важных решений. Чем больше автономии получали советские профессионалы, тем труднее было примирять научно техническую современность, которую они представляли, с харизматической верой, которую им надлежало исповедовать. Предсмертное превращение Сталина в «корифея советской науки» представляло собой последнюю серьезную попытку восстановления довоенной гармонии. Как писал Сталин ученый и одновременно Сталин вождь, никакое продвижение к коммунизму невозможно без развития науки, «никакая наука не может развиваться и преуспевать без борьбы мнений», никакая борьба мнений невозможна в тени «замкнутой группы непогрешимых руководителей» и никто, кроме кремлевских руководителей, не в состоянии определить, что представляет собой прогресс, наука или правильное мнение.
Пока Сталин был жив и неоспоримо непогрешим, подобная логика – и вселенная, которая на ней держалась, – казалась советской элите осмысленной. Однако, было три профессии, которые подвергали сомнению священное единство знания и добродетели самим фактом своего существования и нормального функционирования. Одной была тайная полиция, которая искала порчу внутри партии и потому постоянно добывала секретное знание, к которому сама партия доступа не имела. То была знакомая проблема, у которой было два знакомых решения: использование меркурианских чужаков и периодическое истребление носителей автономного знания. Второе решение (избранное после середины 1930 х годов, когда чуждость попала под подозрение) оказалось чрезвычайно дешевым и эффективным, потому что чекистская работа сталинского образца не требовала никакой специальной подготовки, кроме ошибочного убеждения, что разоблачение максимального числа врагов – лучший способ не попасть в их число. Ни одна советская профессия не отличалась столь высоким уровнем смертности и столь слабым представлением о природе своей работы, как тайная полиция. В 1940 году обреченный архитектор Большого террора Н. И. Ежов сказал: «Я почистил 14 000 чекистов.
Но огромная моя вина заключается в том, что я мало их почистил». А в 1952 м обреченный архитектор еврейского дела М. Д. Рюмин написал: «Я признаю только, что в процессе следствия не применял крайних мер, но эту ошибку после соответствующего указания я исправил».
Другой профессиональной группой, между делом подрывавшей официальную идеологию, были ядерные физики, чьи успехи в создании бомбы казались наглядным результатом их пренебрежения Энгельсовой «диалектикой природы». Поскольку создание бомбы было делом первостепенной важности, официальную ортодоксию (включая недоверие к евреям) пришлось – на время работы над бомбой – частично отменить. Подобное вероотступничество стало возможным благодаря тому, что группа, участвовавшая в проекте, была небольшой, а соответствующая часть канона периферийной. Опасность заключалась в том, что партия фактически признавала свою власть политической, но не трансцендентной. Никакая другая советская профессия не обладала таким высоким статусом при такой малой потребности в марксизме ленинизме, как ученые атомщики.
И, наконец, врачи. В обычных условиях их деятельность не составляла проблемы для партийной монополии на истину, но когда Сталину перевалило за семьдесят и он начал видимо стареть, стало ясно, что жизнь «великого вождя и учителя» – и следовательно, судьба мирового социализма – находится в руках профессионалов, чьи претензии на обладание жизненно важным знанием не мог проверить и удостоверить никто, кроме других профессионалов. Советское единство знания и добродетели всегда было шатким: одна чистка за другой разоблачала специалистов как вредителей, инженеров как саботажников, разведчиков как шпионов и жрецов как колдунов. Врачи, зарабатывавшие на жизнь борьбой со смертью, выступали в роли «отравителей» на бухаринском процессе 1938 года и в многочисленных слухах, порожденных безвременными кончинами советских вождей, но их не предназначали к ликвидации как класс – до тех пор, пока Сталин не приблизился к пределам своего бессмертия, а евреи не были разоблачены как главные носители инфекции. Первые из арестованных придворных медиков были русскими, но, по мере того как «дело врачей» распухало, кампания против «убийц в белых халатах» совпала с атакой на «еврейский национализм». Самая чуждая из национальностей слилась с самой смертоносной из профессий.


                * * *

Поход Сталина против евреев был похож на множество других попыток избавить Советский Союз от групп, ассоциировавшихся с досоветским прошлым или антисоветским настоящим. Заполняя анкету, Виктор Штрум из «Жизни и судьбы» Василия Гроссмана доходит до пятого пункта, «национальность», и пишет: «еврей».
Он не знал, что будет вскоре значить для сотен тысяч людей ответить на пятый вопрос анкеты: калмык, балкарец, чеченец, крымский татарин, еврей...
Он не знал, что... через несколько лет многие люди станут заполнять пятый пункт анкеты с тем чувством рока, с которым в прошлые десятилетия отвечали на шестой вопрос [«социальное происхождение»] дети казачьих офицеров, дворян и фабрикантов, сыновья священников.
Но были и отличия. Из за смерти Сталина в марте 1953 го поход против евреев оказался гораздо менее массовым и гораздо менее смертоносным, чем кампании против других национальностей, перечисленных Гроссманом (и многих других, им не перечисленных), чем «национальные операции», проведенные Ежовым в 1937– 1938 годах, или чем ликвидации различных «социально чуждых» категорий во время Красного террора и потом снова в 1930 е годы. Был он и менее последовательным, чем проводившаяся в 1920 х и начале 1930 х годов дискриминация «детей казачьих офицеров, дворян и фабрикантов, сыновей священников». Но это вопрос масштаба; самым необычным в антиеврейской кампании конца 1940 х – начала 1950 х годов было сочетание сосредоточенности на профессиональной элите со строго этническим и подчеркнуто публичным критерием отбора.
Жертвы кровавых кампаний против «буржуазии» и «кулачества» не считали себя членами «буржуазных» или «кулацких» сообществ. Жертвы Большого террора 1937 и 1938 годов понятия не имели, за что их арестовывали. Большинство арестованных в ходе ежовских «национальных операций» не знали о существовании таких операций и не имели возможности отличить свои «дела» от «дел» других категорий жертв. Даже массовые этнические депортации, не оставлявшие сомнений в том, против кого они направлены, проводились секретно и остались почти совершенно не замеченными столичной элитой (поскольку сводились к транспортировке в основном сельского населения из одной дальней провинции в другую).
Антиеврейская кампания была одновременно публичной и относительно прозрачной. Она была направлена против некоторых существенных элементов Советского государства и в то же время противоречила некоторым существенным официальным ценностям этого государства. Как сказала в 1952 году Лина Каминская, студентка, комсомолка и дочь бывшего работника Комиссариата авиационной промышленности, у нас в стране проводится неправильная политика по национальному вопросу. После войны в стране прокатилась волна антисемитизма как выражение фашистской идеологии... Моя точка зрения складывается из всего того, что я вижу и слышу... Все, что я говорю, является моим твердым убеждением. Эти взгляды разделяют мои близкие знакомые из интеллигенции – врачи, инженеры, юристы, студенты.
Каминскую исключили и из института, и из комсомола, но нет сомнения, что взгляды ее разделялись не только ее близкими знакомыми. Как писал Сталину известный кинорежиссер М. И. Ромм, проверяя себя, я убедился, что за последние месяцы мне очень часто приходится вспоминать о своем еврейском происхождении, хотя до сих пор я за 25 лет советской власти никогда не думал об этом, ибо родился в Иркутске, вырос в Москве, говорю только по русски и чувствовал себя всегда русским, полноценным. Если даже у меня появляются такие мысли, то, значит, в кинематографии очень неблагополучно, особенно если вспомнить, что мы ведем войну с фашизмом, начертавшим антисемитизм на своем знамени.
Впервые со времен революции представители советской элиты еврейского происхождения подверглись прямым и недвусмысленным нападкам – не потому, что в их среде скрывались отдельные «чуждые элементы», как было в 1937–1938 годах, а потому, что они были еврейского происхождения. (Мой русский отец, закончивший МГУ в 1949 году, мог поступить в любую аспирантуру, потому что его сокурсникам евреям, которые составляли большинство кандидатов, в приеме отказывали. «Социальное происхождение» уже не имело значения, «коренная» национальность имела.)
Впервые за все время существования режима советским гражданам было сказано, что внутренние враги – это не члены неких расплывчатых социальных групп или призрачных тайных обществ, а официально зарегистрированные представители определенного древнего племени, известного своим вероломством (как в христианской, так и в фольклорно аполлонийской традиции) и тесно связанного с космополитической фазой большевистской революции (которую некоторые русские и украинцы всегда считали умышленно антирусской и антиукраинской). Результатом стала массовая эпидемия антисемитских слухов, листовок, угроз, оскорблений и физического насилия, достигшая высшей точки во время истерического разоблачения «врачей убийц».
Впервые за все время своего существования Советское государство выступило против определенной категории своих преданных и привилегированных подданных, основываясь на очевидном – и очевидно несоветском – принципе. Годл и ее дети впервые оказались среди отщепенцев. Многие из них впервые усомнились в своей советской вере – и в виновности прежних отщепенцев. Как пишет Эстер Маркиш, лишь собственное горе заставило нас осознать весь ужас нашей жизни в целом – не только муки евреев или муки интеллигенции, но муки всей страны, всех социальных групп, всех народов, ее составлявших. После ареста Маркиша наша домработница, прожившая у нас больше 15 лет и ставшая, по сути, членом нашей семьи, сказала мне: «Теперь ты плачешь, а почему не думала ни о чем, когда папаню моего раскулачили, погубили ни за что ни про что, семью по миру пустили?!».
Нападки на евреев смутили и встревожили даже Павла Судоплатова, славянина, руководящего работника МГБ и верного бойца партии. Будучи главой отдела, отвечавшего за убийства и диверсии, он принимал участие во многих «ликвидациях», но единственное убийство, которое он в своих воспоминаниях безоговорочно осуждает, это убийство Михоэлса (к которому, по его словам, он – «по счастью» – никакого отношения не имел). За тридцать лет службы в тайной полиции он стал свидетелем исчезновения немалого количества своих товарищей по оружию, но единственным арестом, которому он – по его словам – открыто воспротивился, был арест Н. И. Эйтингона, одного из лучших советских специалистов по политическим убийствам (известного также своим обаянием, иронией и способностью «наизусть цитировать стихи Пушкина»). Одной из причин смущения Судоплатова было то, что антиеврейская кампания была первой чисткой его друзей и коллег, смысл которой был, с одной стороны, совершенно ясен, а с другой, безусловно оскорбителен для правоверного большевика поколения Гражданской войны. Другая заключалась в том обстоятельстве (неудивительном для правоверных большевиков поколения Гражданской войны), что некоторые из лучших друзей Судоплатова были евреями. Самым лучшим из них была его жена, Эмма Каганова, профессиональный провокатор, которая посвятила бульшую часть своей карьеры работе осведомителем среди московской интеллигенции, но была отправлена в отставку в чине подполковника в 1949 году во время антиеврейской кампании. После целой жизни нравственной определенности, Судоплатов и Каганова вдруг обнаружили, что партия предала их и что им придется – впервые – поговорить с детьми о том, что существует разница между государством и семьей, обществом и личностью, «наглыми антисемитскими высказываниями» и семитской «национальностью» их матери. Решение семьи Судоплатовых состояло в том, чтобы продолжать чтить «Правду» (в которой «не было и намека на погромы») как истину в последней инстанции, но посоветовать детям реагировать на антисемитские разговоры школьников и учителей как на «слухи, которые являются провокацией». Такая «грамматическая фикция», как называет ее Рубашов из «Тьмы в полдень» Артура Кестлера, оставалась главной стратегией истинно верующих. Во время суда над Еврейским антифашистским комитетом Илья Ватенберг (бывший сионист, рьяный коммунист, выпускник Колумбийского университета и осведомитель тайной полиции) заявил, что подписал поддельный протокол допроса, потому что он и его следователь находятся по одну сторону баррикады.

Председательствующий: Правду надо везде говорить, а скрывать ее нужно от врагов.
Ватенберг: Абстрактной правды нет, правда является классовой, а раз правда классовая, тогда думаешь: может быть, действительно он прав?
Председательствующий: А если он действительно прав, зачем же вам на суде отказываться?
Ватенберг: Может быть, действительно он прав. Надо пересмотреть свою жизнь...

Существовало и другое решение – немыслимое для «руководящего работника» эпохи Большого террора 1937– 1938 годов, но ставшее возможным теперь, когда партийные идеологи перешли на нацистское определение чуждости (лишив Ватенберга надежды снова стать союзником следователя, как бы он ни пересматривал свою жизнь). Решение это заключалось в том, чтобы допустить возможность раздельного существования партии и Истины и исходить из того, что Истина познается с помощью рациональной грамматики здравого смысла и что, если партия не сходится с Истиной, тем хуже для партии. Замечательно, что этот подход избрал самый высокопоставленный из обвиняемых по делу Еврейского антифашистского комитета Соломон Лозовский. Единственный член ЕАК, попавший на эту должность исключительно по партийной линии, а не потому, что его когда либо интересовала еврейская культура, Лозовский был видным старым большевиком и бывшим членом ЦК партии и Президиума Коминтерна, главой коммунистического Профинтерна, заместителем министра иностранных дел СССР и в качестве начальника Совинформбюро верховным командующим советской внешней пропагандой. Он всю жизнь верно служил партии и принял уничтожение большинства своих старых друзей как часть грамматики революции, но когда его отдали под суд за то, что его мать звали Ханной, он отказался говорить на языке партии, придя, по видимому, к заключению, что дальнейшее использование этого языка в качестве средства общения – даже в стиле исповедального самоуничижения Бухарина–Ватенберга – не представлялось возможным. Он пересмотрел свою жизнь и нашел ее неудовлетворительной – или, вернее, по прежнему гордился своим служением правому делу, но при этом настаивал, что предъявленное ему обвинение «находится в противоречии с правдой, логикой и смыслом». Он «уже 60 лет» не читал ни слова на идише, но он не считал, что идиш как таковой является орудием национализма; не понимал, почему он должен стыдиться своих родителей; не признавал, что «три советских гражданина» не могут «написать в свое правительство», и твердо настаивал на том, что не как «член ЦК, а просто рядовой советский человек» имеет «право знать, за что [его] должны казнить». С красноречием, впустую потраченным на судей палачей, но не оставившим равнодушными других обвиняемых (которые осторожно последовали его примеру), он назвал обвинение результатом «если не политического вдохновения, то, во всяком случае, поэтической клеветы» и в заключение заявил:
Я сказал все и не прошу никаких скидок. Мне нужна полная реабилитация или смерть. Я отдал всю свою жизнь на дело партии и не хочу быть паразитом.
Если суд признает меня в чем либо виновным, то прошу войти с ходатайством в Правительство о замене мне наказания расстрелом. Но если когда либо выяснится, что я был невиновен, то прошу посмертно восстановить меня в рядах партии и опубликовать в газетах сообщение о моей реабилитации.
Никаких скидок он не получил. Его расстреляли вместе с другими. А три года спустя реабилитировали и посмертно восстановили в партии. Но то была другая партия – не та, в которую он вступал.
Великий союз между еврейской революцией и коммунизмом подходил к концу в результате нового крестового похода против еврейских коммунистов. То, чего не сделал Гитлер, сделал Сталин, а то, что делал Сталин, должны были делать его представители в странах сателлитах. Осенью 1952 года большой показательный процесс прошел в Чехословакии. Одиннадцать обвиняемых, в том числе генеральный секретарь Коммунистической партии Чехословакии Рудольф Сланский, были разоблачены как евреи и осуждены как агенты международного сионизма и американского империализма. Другим братским странам пришлось последовать этому примеру, хотели они того или нет. В Венгрии, Румынии и Польше значительное число ответственных постов в партийном аппарате, государственной администрации и особенно в агитпропе, Министерстве иностранных дел и тайной полиции занимали евреи, которые поднялись в высшие эшелоны власти по причине их лояльности, а теперь изгонялись оттуда по причине их национальности. Все три режима напоминали Советский Союз 1920 х годов тем, что сочетали правящее ядро старых коммунистов подпольщиков, из которых многие были евреями, с большой группой социально мобильных еврейских профессионалов, которые были в среднем самыми надежными среди образованных и самыми образованными среди надежных. Впрочем, имелись и важные отличия. С одной стороны, опыт Второй мировой войны в Восточной и Центральной Европе сделал евреев единственными возможными кандидатами на некоторые ответственные посты; с другой, создание новых сталинистских режимов совпало по времени со сталинским открытием еврейской неблагонадежности. Состоявших в основном из евреев «московских венгров», «московских румын» и «московских поляков» сначала поставили у власти, потом обязали продвигать себе на смену национальные кадры и, наконец, разогнали как сионистов,'сталинистов или и тех и других одновременно. Первого ставленника СССР в Румынии, Анну Паукер, отстранили в 1952 году; венгерского вождя Матиаша Ракоши и польских Якуба Бермана и Хилария Минца (среди прочих) сместили после доклада Хрущева на XX съезде. В вопросах «всемирно исторического значения» советским сателлитам не дозволялось отставать на целое поколение (они были младшими братьями, а не детьми). Еврейских коммунистов заменили на этнически чистых коммунистов. В конечном счете – на беду мировой революции – этнически чистый коммунист оказался парадоксом.
Тем временем конгресс Соединенных Штатов проводил собственную чистку. Ее размах и жестокость несравнимы с советским вариантом, но ее жертвы имели схожее происхождение и обладали схожими убеждениями  с той важной разницей, что в Советском Союзе их преследовали как евреев, а в Соединенных Штатах как коммунистов. Оба правительства прекрасно видели связь, и оба отмахивались от нее, как от опасной или неуместной. Советские чиновники, вероятно, понимали, что атака на еврейский «космополитизм» была в определенном смысле атакой на пролетарский интернационализм, но никакого выбора, кроме табуирования этой темы, у них не было, поскольку вновь этнизированное Советское государство по прежнему выводило свою легитимность из Великой Октябрьской социалистической революции. Со своей стороны, сенатор Джозеф Маккарти и члены Комитета по антиамериканской деятельности палаты представителей отлично знали, что многие коммунисты, враждебно настроенные свидетели и советские шпионы – евреи, однако предпочитали не делать из этого факта «политический вопрос», потому что считали и Америку, и Советский Союз чисто идеологическими образованиями.
Существовали, конечно, и другие причины, по которым отождествление коммунизма с еврейством представлялось неправомерным. Одной из них был тот очевидный факт, что союз еврейства с коммунизмом подходил к концу. Многие коммунисты и советские агенты в Соединенных Штатах по прежнему были евреями, но абсолютное число еврейских коммунистов все время сокращалось, а роль их в еврейской общине становилась все менее заметной. На процессе Розенбергов и судья, и государственный обвинитель были евреями. Это было не только результатом сознательной попытки создать зримый противовес обвиняемым (использовавшим свое еврейство для защиты), но и верным отражением новой послевоенной реальности. Дети Бейлки повернулись от коммунизма к еврейскому национализму в то же самое время и по тем же причинам, что и их советские братья и сестры: пакт между Сталиным и Гитлером, уничтожение европейского еврейства, создание государства Израиль и советский государственный антисемитизм. Но, в первую очередь, они отвернулись от коммунизма потому, что им было хорошо в Америке. Два послевоенных десятилетия стали свидетелями превращения евреев в самую богатую, образованную, политически влиятельную и профессионально квалифицированную этнорелигиозную группу в Соединенных Штатах. Как в Вене и Будапеште времен fin de siecle или в Москве и Ленинграде 1920 х и начала 1930 х годов, дети меркурианских иммигрантов преуспели в профессиях, которые определяют и скрепляют современное государство: юриспруденции, медицине, журналистике, индустрии развлечений и высшем образовании. В отличие от своих венских и будапештских предшественников, они почти не сталкивались с политическим антисемитизмом; в отличие от своих кузенов в Советском Союзе, они могли посвятить себя обеим традиционным еврейским специальностям: учености и предпринимательству.
Они переезжали из Бруклина на Манхэттен, из Нижнего Ист Сайда в Верхний, из городов в пригороды, из средней школы Уикуахик в Ньюарке на улицу Аркади Хилл в Старом Римроке. В «Американской пасторали» Филипа Рота еврейский делец, «поднявшийся из трущоб» с грубой напористостью шолом алейхемовского Педоцура, производит на свет «домашнего Аполлона» по прозвищу «Швед». Отец – из «ограниченных людей с безграничной энергией; людей, скорых на дружбу и охочих до вражды». Сын мягок, ровен и внимателен к людям. В отце росту «не больше пяти футов семи восьми дюймов»; сын «чертовски красив – большой, сочный и румяный, как Джонни–Яблочное Семечко». Отец все карабкается наверх; сын женится на Мисс Нью Джерси (христианке), селится в доме своей мечты на Аркади Хилл и празднует свой американский успех в «свободном от религии» пространстве «американской пасторали par excellence»: Дня благодарения.
Американские праздничные обеды в доме «Шведа» в Старом Римроке – двойники советских праздничных обедов в квартире Гайстеров в московском доме правительства. Более или менее выдуманный «Швед» (Сеймур Ирвинг Левов) родился в 1927 году; вполне реальная Инна Ароновна Гайстер старше его на два года. Обоих произвели на свет преуспевающие отцы (бизнесмен Педоцур и
революционер Перчик) и любящие матери (смиренная Бейлка и энергичная Годл). У обоих было счастливое детство, у обоих появились нееврейские родственники, и оба обожали свои страны, делавшие сказку былью. Успешные американские евреи 1940 х и 1950 х годов любили Америку так же страстно, как их успешные советские родственники любили Советский Союз в 1920 е и 1930 е годы. «Швед» был американцем в той же мере, в какой Инна Гайстер была советским человеком. «Он жил в Америке так, словно та была его кожей. Все радости его юности были американскими радостями, все его успехи и все его счастье были американскими». И для обоих Обретенный Рай обернулся сельской идиллией вновь найденной Аполлонии: дачной пасторалью Инны Гайстер и пригородной пасторалью «Шведа» Левова. Как вспоминает Инна Гайстер, с 35 го года мы стали жить на даче на Николиной горе... Поселок... расположился в прекрасном сосновом лесу на высокой горе в излучине Москва реки. Место изумительное по красоте, одно из лучших в Подмосковье... Участок был прямо над рекой на высоком берегу. Дача была большая, двухэтажная, шесть комнат. Брат мамы Вениамин не без тайной зависти называл ее виллой... Около некоторых дач на реке были сделаны деревянные мостки для купания... Мы, девчонки, любили собираться у мостков под дачей Керженцева. Там было мелко и удобно купаться... Жизнь на даче была прекрасной.

Мечта бабелевских мальчиков осуществилась: они не только лучше всех учились, но и умели плавать – дети Годл, дети Хавы и вот теперь дети Бейлки. «Швед блистал как крайний в футболе, центровой в баскетболе и первый бейсмен в бейсболе». В начале 1950 х он, уже будучи богатым бизнесменом, любил возвращаться домой пешком – по Елисейским Полям «Штата сада»:

Мимо белых оград выпасов, которые он так любил, мимо холмистых покосов, которые он так любил, мимо полей кукурузы, полей репы, амбаров, коров, лошадей, запруд, ручьев, родников, водопадиков, водяного кресса, хвощей, лугов, акров и акров леса, который он любил той щенячьей любовью, какой любит природу недавний сельский житель, пока не достигал столетних кленов, которые он так любил, и солидного старого каменного дома, который он тоже любил – и на всем своем пути он воображал, что разбрасывает вокруг себя яблочные семена.

То была иммиграция метаморфоза советского и сионистского образца – с обретением аполлонийского языка, аполлонийского тела и, быть может, аполлонийской лучшей половины (так было у «Шведа» Левова, но не у обитателей Палестины, где всем евреям суждено было стать просвещенными аполлонийцами, а всем нееврейским аполлонийцам суждено было остаться непросвещенными). Голова оставалась меркурианской, но теперь она была прочно приделана к атлетическому туловищу, пригородному ландшафту и самым важным социальным и политическим институтам страны. Комикс о Супермене был создан в 1934 году в Кливленде двумя еврейскими школьниками.
Американские еврейские интеллектуалы тоже перестали быть бунтарями изгнанниками, чтобы стать профессорами на твердом окладе. Профетическая интеллигенция в русском стиле превратилась в стройный отряд формально обученных интеллектуалов («буржуазных специалистов»), организованных в профессиональные корпорации. К 1969 году на долю евреев (менее 3% населения) приходилось 27% преподавателей юридических факультетов, 23% – медицинских и 22% профессоров биохимии. В семнадцати наиболее престижных американских университетах евреи составляли 36% профессоров права, 34% социологов, 28% экономистов, 26% физиков, 24% политологов, 22% историков, 20% философов и 20% математиков. В 1949 году в Йельском колледже был один профессор еврей; в 1970 м евреями были 18% профессоров колледжа. Соединенные Штаты начали догонять Советский Союз по части еврейских достижений ровно тогда, когда Кремль решил положить конец еврейским достижениям в Советском Союзе. За два десятилетия обе страны добились серьезных успехов.
Переместившись в высшие слои американского общества, евреи в большинстве своем приняли американскую официальную веру. В 1940 х и 1950 х годах либерализм сменил марксизм в качестве ортодоксии еврейских интеллектуалов (с «Либеральным воображением» Лайонела Триллинга в роли раннего манифеста). Подобно своим собратьям в Палестине и предвоенном СССР, американские евреи 1940 х и 1950 х годов с готовностью восприняли основополагающие принципы своей новой родины (принципы, уже подвергшиеся влиянию еврейских поисков общества, «в котором никакие расовые барьеры существовать уже не смогут», и все чаще называемые «иудео христианскими»). Но в чем, собственно, состояли эти принципы? Государственный либерализм, отделенный от христианства и племенного национализма, был полуверой: набором правовых норм, метафизических аксиом и отцов основателей, наделенных трансцендентным смыслом, но слабо связанных с требованиями кровного родства и личного бессмертия. В той (довольно ограниченной) мере, в какой послевоенное американское государство было действительно отделено от христианства и племенного национализма, оно разработало новую концепцию собственной роли и благополучия граждан. Оно становилось все более терапевтическим и в значительной мере (хоть часто неосознанно) фрейдистским.
Все современные государства развили в себе способность «заботы» о гражданах, которая раньше ассоциировалась с семьей, церковью и врачом. В Соединенных Штатах организационные и интеллектуальные основы нового режима были заложены туземными реформаторами «прогрессистами» (в том числе сторонниками введения «профессионального консультирования» и «умственной гигиены»), однако большинством базовых терминов и наиболее живучих понятий новая идеология обязана фрейдизму, который практиковали и проповедовали еврейские выдвиженцы. Принеся фрейдизм в Америку и усвоив его – на краткое время, – как религию спасения, дети Тевье сделались настоящими американцами, одновременно сделав Америку более терапевтической. Как пишет Эндрю Р. Хайнце, «с помощью языка современной психологии евреи выписали американскому среднему классу моральный рецепт, который, если ему следовать, должен был породить общественный порядок, одновременно "хороший для евреев" и потенциально полезный для всех чужаков, желавших интегрироваться в американское общество». Перефразируя Марка Шехнера, можно сказать, что превращение евреев в американцев требовало превращения революционеров в пациентов. Фрейдизм был доктриной, рожденной еврейской революцией XIX столетия. Он имел те же семейные корни, что и марксизм, разделял его одержимость отцеубийством и вселенским злом и воспроизвел (в миниатюрном масштабе) его организационную структуру, центральным элементом которой были жрецы, оберегающие священные тексты. Однако спасение, обещанное фрейдизмом, было строго индивидуальным, всегда временным и безусловно зависящим от приобретаемой на рынке профессиональной компетенции. Фрейдизм стремился стать религией современного капитализма в той же мере, в какой марксизм стремился стать религией антикапитализма: он предложил научное обоснование либеральной концепции одинокого и неисправимого человека, применил принципы политического либерализма к тайнам человеческой души и приспособил американскую Декларацию независимости к религиозному поиску личного искупления. Достижение индивидуального счастья – как и поддержание либерального общества – оказалось вопросом управляемого несовершенства: вопросом наложения хрупких сдержек и противовесов на неискоренимые внутренние противоречия.
Но самым большим вкладом фрейдизма в американскую жизнь была общая психологическая ориентация и некоторое количество влиятельных формул. Точно так же, как «марксизм», провозглашенный множеством государств и движений, представляет собой мозаику прочтений и истолкований, нередко приписываемых – также очень приблизительно – местным пророкам ревизионистам (Ленину, Мао, Ким Ир Сену, Грамши), фрейдизм был лишь отзвуком голоса его основоположника, обычно более ясным и последовательным, чем сам оригинал. (Одно существенное различие состоит в том, что марксисты имеют обыкновение настаивать на своем родстве с Марксом, даже если связь сомнительна, в то время как потомки Фрейда часто отрицают или игнорируют свое происхождение – главным образом потому, что делят его с окружающим обществом и либо воспринимают его как данность, либо отрекаются от него за его неспособность снабдить их генеалогией оппозиционности.)
В Соединенных Штатах психотерапия стала оптимистической: лечение могло привести к полному исцелению, инстинкты поддавались организации и канализации, агрессивность и стремление к смерти можно было преодолеть с помощью любви и самосозерцания или использовать в интересах лечения. После Второй мировой войны и особенно с начала 1960 х годов большинство школ психотерапии переключилось с исцеления больных на утешение несчастных и (говоря словами Николаса Роуза) «на оказание их "я" квалифицированной помощи в деле достижения счастья и самореализации посредством специальных методов самоизучения... и нового словаря чувств». Зло стало симптомом излечимого заболевания, а большинство больных – жертвами собственной психики, детства, родителей, нянек и соседей (а не «социального строя»). Иначе говоря, все люди были нормальными, а всякий нормальный человек – «неприспособленным». Все счастливые семьи оказались неблагополучными (и тем похожими друг на друга), все дети – травмированными, а все взрослые – хроническими жертвами равнодушия и домогательств. Священники стали психотерапевтами, психотерапевты священниками,' а государство, по прежнему отделенное от традиционной организованной религии, все больше заботилось о том, чтобы исповеди граждан были услышаны дипломированными социальными работниками, тюремными поручителями, семейными консультантами, школьными психологами и специалистами по укрощению личного горя. Менеджеры начали добиваться повышения производительности труда не путем подавления в своих подчиненных иррационального начала, а путем его творческого и научного использования (с помощью соответствующих консультантов), а семья стала ячейкой для производства психологически приспособленных личностей (т.е. будущих взрослых, не травмированных в детстве).
Все эти явления довольно далеки от фрейдистского психоанализа (так же далеки, быть может, как Куба Фиделя Кастро от Марксова «Капитала»), но все они – следствия великой психологической революции, самым влиятельным пророком которой был Фрейд (так же, как самым влиятельным пророком социализма и классовой революции был Маркс). Достоевский, может быть, и открыл Человека из подполья, однако диагноз Достоевскому, а также Кафке, Прусту, Джойсу и каждому из их подпольных прототипов и творений поставил именно Фрейд. Фрейд свел воедино то, что набоковский Пнин назвал «коммунистическим микрокосмом»: он произвел на свет язык, теодицею и медицинский диагноз нового мира. Как пишет Филип Рифф в «Триумфе терапии», «не будь Фрейда, откуда бы мы знали, как жить без цели более высокой, чем устойчивое чувство собственного благополучия? Фрейд систематизировал наше неверие, он создал самую вдохновенную из всех антивер, предложенных нашей пострелигиозной культуре».
Иными словами, культ Фрейда и его терапевтические методы прожили недолго, но дело его живет и побеждает. Подобно марксизму, фрейдизм преуспел в качестве интеллектуальной программы; подобно марксизму, он никогда не был наукой и не оправдал себя как религия. Он не оправдал себя как религия, потому что, подобно марксизму, не понял природы бессмертия и не смог пережить первого поколения верующих.
Люди живут племенами. Все традиционные религии, включая иудаизм, – религии племенные. Величайшие революции против племенной избранности, христианство и ислам, выжили потому, что признали кровнородственные привязанности, освятили брак, канонизиривали половые и диетические ограничения и превратились в подобие наций (тело церкви, Умма). Результатом упадка христианства стал подъем национализма: права человека стали правам гражданина (de I'homme et du citoyen), а гражданство, при ближайшем рассмотрении, оказалось понятием более или менее этническим.
И марксизм и фрейдизм бились над загадкой капитализма и либерализма, отказываясь признать реальность и силу национализма. Указанные ими пути к спасению (коллективный и индивидуальный) не были укоренены в домашних культах, брачной политике и диетических табу. Ни марксизм, ни фрейдизм не могли наследоваться или осмысленно передаваться из поколения в поколение посредством череды семейных ритуалов (в отличие от христианства и тем более иудаизма). И оба проиграли национализму, так и не поняв, что с ними происходит. В Советском Союзе марксизм как революционная вера не пережил революционеров: переродившись в задрапированный национализм, он испустил дух вместе с последним высокопоставленным наследником Большого террора. В Соединенных Штатах фрейдизм как религия спасения разделил судьбу военного поколения и в конечном счете превратился в доктрину племенного (равно как и личного) счастья и жертвенности.
Марксизм и фрейдизм были порождены и с энтузиазмом восприняты эмансипированными евреями, которые добились выдающихся успехов при капитализме, не прибегая к спасительному прикрытию национализма. В Советском Союзе еврейские члены элиты пострадали от растущего русского национализма. В Соединенных Штатах еврейские члены элиты существенно выиграли от роста этнической политики.
Фрейдизм приобрел столь большое влияние в Соединенных Штатах потому, что Соединенные Штаты, подобно европейским евреям, добились выдающихся успехов при капитализме, не прибегая к спасительному прикрытию национализма. Официальный национализм Соединенных Штатов – в первую очередь политический, а не племенной и потому требует постоянных внутривенных вливаний. Одним из таких вливаний был (относительно недолго) фрейдизм; другим является племенная раздробленность, часто в форме религии. В Мекке безродного космополитизма вторичные этнорелигиозные лояльности – насущно необходимая составная часть социального договора. Именно поэтому Америка – самое религиозное из всех современных обществ, и именно поэтому американские евреи, исчерпав скромные ресурсы марксизма и фрейдизма, стали американцами, превратившись в националистов.
Вступив в общественные институты Америки, светские еврейские интеллектуалы ощутили потребность обратиться в евреев, а религиозные еврейские традиционалисты ощутили свою полную правоту в деле сохранения традиции. В течение двух послевоенных десятилетий эту традицию чаще всего представляла память о местечке – местечке, избавленном от его экономической функции и гойского окружения (не считая погромов); местечке, сравнимом с сельским отечеством всех прочих иммигрантов, местечке, воплощавшем благочестие и духовное единение родового гнезда; местечке тем более лучезарном, что его больше не было.
Поход за блаженным утраченным прошлым и осмысленным американским настоящим начался в 1943 году с вдохновенной книги Мориса Самуэла «Мир Шолом Алейхема» – «своего рода паломничества в жизнь обитателей мира, который еще вчера – по меркам истории – населяли дедушки и бабушки нескольких миллионов американских граждан». Эти дедушки и бабушки представляли собой многочисленных Тевье и Годл, ибо Тевье и Годл были подлинными Авраамом и Саррой американских евреев – точно так же, как творчество Шолом Алейхема («простой народ, воплощенный в слове... коллективный голос еврейского самовыражения») было их новым Пятикнижием. Для того чтобы стать достойными американцами, евреи должны были снова стать Избранным Народом. «Изучение истории никогда не устареет, а знакомство с жизнью своих дедов и бабок есть прекрасное введение в историю. Особенно этих дедов и бабок – они были людьми замечательными».
Следующей вехой паломничества в мир Тевье стала «Жизнь с народом», чрезвычайно популярный этнографический «портрет местечка», опубликованный в 1952 году при содействии возглавляемого Руфью Бенедикт проекта «Исследования современных культур» при Колумбийском университете. Как писала в предисловии к книге Маргарет Мид, «эта книга представляет собой этнографическое исследование культуры, которой больше нет и которая продолжает жить только в воспоминаниях и – частично и видоизмененно – в поведении ее представителей, ныне рассеянных по всему свету и воспитывающих своих детей совсем иначе: как американцев, как израильтян или как колхозников преобразившихся стран Восточной Европы.
То была книга о Тевье, написанная для детей Бейлки, которые наконец то были готовы к тому, чтобы ее прочитать.
Эта книга – попытка воспользоваться средствами нашей этнографической науки для дела сохранения хотя бы части формы и содержания, богатства и красоты жизни восточноевропейских местечек, какой она была до Первой мировой войны, а кое где – и до Второй мировой войны, – жизни, сохранившейся в памяти тех, кто вырос в местечках, и в памяти евреев других стран, еще не забывших рассказов своих бабушек и дедушек о радостной суматохе, которой сопровождалась подготовка к праздникам, или о страстном ожидании, с которым дед выискивал во внуке признаки интеллектуальной одаренности. Сохраняется она и в памяти тех, кто [подобно самой Маргарет Мид], не будучи евреями по рождению, смог когда либо согреть руки у местечкового огня или заострить свой ум на многогранном оселке талмудических рассуждений.
«Жизнь с народом» начинается с описания кануна субботы и до конца сохраняет теплое мерцание праздничных свечей. Темнеющие комнаты Бабеля с «желтыми глазами бабушки» и «душные» комнаты дедушки и бабушки Мандельштама с их «черно желтыми шелковыми платками» превращаются в рембрандтовские золотистые интерьеры, одновременно далекие и интимные, или в мерцающие отражения Дня благодарения, «американской пасторали par excellence». Вполне уместно, что одним из двух редакторов книги и, согласно Маргарет Мид, «душой нашего семинара» стал Марк Зборовский, «который сочетал в себе опыт жизни в местечках Украины и Польши с квалификацией историка и этнографа, позволявшей ему интерпретировать то, что он помнил, что прочитал и что почерпнул из новых материалов, составленных участниками проекта на базе устных опросов и письменных источников. Для него эта книга стала исполнением плана, который он вынашивал долгие годы.
Как сама книга и большинство ее читателей, Марк Зборовский олицетворял преемственность между местечковой субботой и американским Днем благодарения, домом в Касрилевке и ученой ностальгией, еврейским самосознанием и новым еврейским самосознанием. Впрочем, это не все, что он олицетворял. В 1930 е годы Зборовский (он же Etienne) был советским провокатором во Франции, где он проник в троцкистскую организацию, стал ближайшим соратником сына Троцкого, Льва Седова, помогал издавать «Бюллетень оппозиции», получил неограниченный доступ к европейскому архиву Троцкого (часть которого вскоре после этого исчезла), поддерживал связи с уцелевшими советскими троцкистами, а в 1938 году устроил Седова в маленькую частную клинику, где тот скончался при загадочных обстоятельствах после операции аппендицита. После смерти Седова Зборовский возглавил Русскую секцию Четвертого интернационала Троцкого. В 1941 году он иммигрировал в Соединенные Штаты, где сделал научную карьеру, не оставляя шпионской работы (которая состояла преимущественно в том, чтобы завязывать дружбу с беглецами из Советского Союза, а потом предавать их советской секретной полиции).
Но, разумеется, главным событием в истории американской идишистской ностальгии стала постановка бродвейского мюзикла «Скрипач на крыше» в 1964 году и его экранизация в 1971 м. Тевье, как обнаружилось, был не только олицетворением традиционного еврейства, но и пророком американизма. Исчезли его безудержные монологи, стилистические эксцентричности и донкихотские затеи, исчезло одиночество, бездомность и хвастовство. Бродвейский и голливудский Тевье превратился в аполлонийского патриарха: «чертовски красивого – большого, сочного и румяного, как Джонни–Яблочное Семечко». Идишизация обитающих в буржуазных пригородах американцев требовала американизации всеобщего еврейского дедушки. Тевье не просто воплощал традицию – он осознавал ценность прогресса, свободы выбора, прав личности и малой семьи. Дом, в котором он стал бы жить, «если б был богатым», похож на дом «Шведа» Левова в Нью Джерси (множество комнат, лестницы, ведущие вверх, лестницы, ведущие вниз), а любовь, которую он проповедует старой Годл, есть романтическая любовь, которой он научился у своих мятежных дочерей и американских внуков. Единственный свободный выбор, который внушает ему некоторые сомнения, это выбор супруга вне своего народа – потому что если все будут поступать, как Хава, то Тевье останется без еврейских внуков, для которых он мог бы стать хорошим еврейским дедушкой («гоем всякий может быть, а евреем родиться надо»). Однако ему и здесь удается найти разумный компромисс: он благословляет «смешанную» пару, не обращаясь к ней напрямую. Хава и ее гойский сожитель наказаны, но не отвергнуты.
Из всех замечательных поступков бродвейского и голливудского Тевье самый замечательный и самый естественный – это его решение эмигрировать в Америку: ту самую Америку, которую так презирает первоначальный Тевье, ту самую, которая в книге Шолом Алейхема становится достойным прибежищем жулика Педоцура и его многострадальной Бейлки. Книга завершается смертью Голды и «переездом» Тевье:
Чего уж там вокруг да около ходить – мы, евреи, самый лучший, самый умный народ. «Mi ke'amkho yisro'eyl goy ekhod», как сказал пророк, – разве можно сравнить гоя с евреем? Гоем всякий может быть, а евреем родиться надо. «Ashrekho yisro'el» – выходит, счастье мне привалило, потому как иначе разве узнал бы я, что это такое – быть бездомным и скитаться по свету, не зная, где можно голову приклонить две ночи кряду?
В конце «Скрипача на крыше» Тевье, Голда и две их дочери собираются уезжать в Америку. Одна из дочерей – маленькая Бейлка; Педоцур отсутствует вовсе; причина отъезда – антисемитские преследования. Это чрезвычайно важная часть генеалогии американских евреев. У Шолом Алейхема Тевье изгоняют из дома в результате правительственного указа, запрещающего евреям жить в сельской местности, но настоящая причина трагедии, как понимает ее сам Тевье, это загадочные пути Господни («Он – отец милосердый... счеты со мной сводит») и, разумеется, «нынешние дети», которые «чересчур умны» и слишком готовы увлекаться – «с головой и сердцем, с душой и телом!». Что до местных «амалекитян», то до битья окон дело так и не дошло. «Выноси самовар, – сказали они, – чайку попьем. А коли поставишь всей деревне от доброты своей полбутылки водки, так мы и за здоровье твое выпьем, потому как ты еврей умный и Божий человек, вот ты кто...» В Соединенных Штатах 1960 х годов (и в Советском Союзе 1950 х) такое окончание книги не казалось правдоподобным. Первое действие мюзикла заканчивается погромом (о котором в книге нет ни слова), второе – мрачным шествием еврейских семей, уносящих свой скудный скарб в изгнание. С точки зрения американских внуков Тевье, локомотивом еврейской истории было антиеврейское насилие. Согласно мюзиклу, никакой еврейской революции – и никакой русской революции, если не считать погромов – в жизни восточноевропейских евреев не было. Евреи были уникальны в Российской империи, но не были – пока – уникальны в Соединенных Штатах. Как сказал Сет Волиц, «в мюзикле Тевье превращается в еврейского пилигрима, жертву религиозных преследований, беженца из нетерпимой Европы в Америку, страну исполнения желаний».
Американские евреи открыли свое еврейство в то же время и в основном по тем же причинам, что и их советские братья и сестры. Геноцид евреев во время войны (еще не превратившийся в «холокост»), государственный антисемитизм в Советском Союзе и образование Израиля – все это были важные вехи (обсуждавшиеся и запоминавшиеся как таковые), но главным контекстом и стимулом для новой лояльности был социальный успех евреев в Советском Союзе и Соединенных Штатах. В обеих странах евреи завоевали важные позиции в обществе: в Советском Союзе еврейское происхождение членов элиты стало восприниматься обрусевшим государством как угроза и парадокс; в Соединенных Штатах оно стало признаком полной реализации возможностей – как самого либерального государства, так и новых представителей элиты.
Тем временем Хава и ее израильские дети, бывшие и для Бейлки, и для Годл отдаленными маяками подлинного еврейства, никакого особого интереса к Тевье не проявляли, потому что они всегда были евреями и потому что их еврейство было нового типа. Израиль был единственным послевоенным европейским государством («европейским» и по составу, и по вдохновению), в котором сохранился дух великих националистических и социалистических революций межвоенного периода. Германия Гитлера и Италия Муссолини были побеждены и дискредитированы; Испания Франко и Португалия Салазара умерили свой и без того скромный полуфашистский пыл; Турция Ататюрка рутинизировала свое торжество над космополитизмом и народной религией; Национальная партия Южной Африки пошла по пути административной – не народной – революции, а сталинский Советский Союз начал изображать себя пожилым, зрелым, немного усталым и, пожалуй, готовым к бытовому уюту и семейному счастью. Только Израиль продолжал жить в Европе 1930 х годов: только Израиль по–прежнему принадлежал вечно молодым, культивировал атлетизм и немногословие, преклонялся перед огнем сражений и тайной полицией, воспевал дальние походы и юных пионеров, презирал сомнения и самокопание, воплощал нерушимое единство избранных и отвергал большинство черт, традиционно связываемых с еврейством. Реакция на масштаб и характер нацистского геноцида в сочетании с сионистской комсомольской традицией породили воинскую культуру необычайной силы и интенсивности. В еще большей мере, чем националистические и коммунистические движения межвоенной Европы, Израиль был пропитан пафосом: «это не должно повториться», «хватит!», «нам нечего страшиться, кроме самого страха». Ничто не выражает дух победившего сионизма лучше, чем сталинская речь 1931 года: «Мы не хотим оказаться битыми. Нет, не хотим! ... [Нас] били все... Били потому, что это было доходно и сходило безнаказанно... В прошлом у нас не было и не могло быть отечества. Но теперь... у нас есть отечество, и мы будем отстаивать его независимость».
Израиль 1950 х и 1960 х годов был не просто аполлонийским и антимеркурианским – он был аполлонийским и антимеркурианским в то время, когда западный мир, частью которого он являлся, двигался в противоположном направлении. В то время как в послевоенной Европе и Северной Америке воинственное мессианство, юношеский идеализм, большевистская твердость и культ военной формы приходили в упадок, реакция на масштаб и характер нацистского геноцида в сочетании с чувством неловкости по поводу западного бездействия и соучастия привели к тому, что Израиль оказался в особом положении, на которое общие правила не распространялись. Попытка создать «нормальное» еврейское государство привела к созданию удивительного анахронического исключения (почитаемого и отвергаемого как таковое). Прожив две тысячи лет меркурианцами среди аполлонийцев, евреи превратились в единственных аполлонийцев в мире универсального меркурианства (или, вернее, в единственных цивилизованных аполлонийцев в мире меркурианцев и варваров). Они по прежнему были чужаками, но на этот раз любимыми (Западом) чужаками, поскольку пребывали в отдалении и не воспринимались как опасные меркурианцы. В течение четверти века, последовавшей за Второй мировой войной, Израиль олицетворял всеобщую мечту о молодой силе, радостном труде, человеческой подлинности и справедливом возмездии. Израиль был единственной страной, в которой европейская цивилизация казалась твердо уверенной в своих силах и своей правоте, единственной страной, в которой насилие выглядело воистину добродетельным. Южноафриканский апартеид, также видевший в себе защитника маленького, цивилизованного, этнически чистого племени, направляемого провидением, управляемого демократическими учреждениями, преданного идее превращения пустыни в сад, и окруженного буйными и плодовитыми варварами, все чаще воспринимался как самозванец и позорное пятно. Израиль, предоставивший кров выжившим жертвам холокоста и воплощавший возрождение нации, принявшей муку в Европе от рук европейцев, казался справедливым укором «цивилизованному миру» и, быть может, гарантией будущего искупления.
Самым важным институтом в Израиле была армия, самыми почитаемыми героями – генералы, самой уважаемой профессией – воздушные десантники (а самым уважаемым воздушным десантником 1950 х годов – Ариэль Шарон). Одной из самых популярных книг был роман Александра Бека «Волоколамское шоссе» (1943–1944), который повествует о том, как неторопливо проницательный русский генерал, соединяющий в себе народную простоту с врожденным знанием «тайны войны» (в традиции Кутузова из «Войны и мира»), и молодой лейтенант казах с «худощавым лицом индейца», «вырезанным из бронзы... каким то очень острым инструментом», превращают пестрое сборище патриотов в сплоченную, непобедимую военную силу. Их главное оружие – «психология». В одном из ключевых эпизодов романа лейтенант разговаривает с новобранцем, еще не овладевшим искусством боя и подлинным пониманием патриотизма:

– Хочешь вернуться домой, обнять жену, обнять детей?
– Сейчас не до дому... надо воевать.
– Ну а после войны. Хочешь?
– Кто не захочет...
– Нет, ты не хочешь!
– Как не хочу?
– От тебя зависит – вернуться или не вернуться. Это в твоих руках. Хочешь остаться в живых? Значит, ты должен убить того, кто стремится убить тебя175.


                * * *

После смерти Сталина антиеврейская кампания выдохлась и евреи вернулись в высшие эшелоны советской профессиональной иерархии. Быстрота их продвижения была ниже довоенной и менее стремительной, чем у других этнических групп, но они оставались самой успешной и самой современной – по роду занятий и по демографическим показателям – из всех советских национальностей. В 1959 году 95% евреев жило в городах (в сравнении с 58% у русских), доля специалистов с высшим образованием, занятых в народном хозяйстве, составляла у них 11,4% (в сравнении с 1,8% у русских), а число научных сотрудников на 10 000 человек – 135 (в сравнении с 10 у русских). Тридцать лет спустя в городах жило 99% российских евреев (в сравнении с 85% у русских), доля специалистов с высшим образованием, занятых в народном хозяйстве, составляла 64% (в сравнении с 15% у русских), а число научных сотрудников на 10 000 человек – 530 (в сравнении с 50 у русских).
Все советские национальности своеобразны, но некоторые из них своеобразны в особенности. Согласно «показателю профессионального несходства» (обозначающему процент представителей одной группы, которым необходимо было бы сменить род занятий, чтобы их группа стала профессионально тождественной другой группе), евреи были самой «несхожей» из всех крупных российских национальностей накануне распада СССР. Различие между русскими и евреями, например, было более значительным, чем различие между русскими и любой другой национальностью Российской Федерации (включая чеченцев – самую неурбанизированную из включенных в анализ переписи). У русских пятью главными профессиями были: занятия в машиностроении и металлообработке (7,2% всех занятых), водители автомобилей (6,7%), инженеры (5,1%), трактористы и комбайнеры (2,4%) и «служащие, не включенные в другие группы» (2,4%). У евреев – инженеры (16,3%), медицинские работники (6,3%), научные работники (5,3%), преподаватели начальных и средних учебных заведений (5,2%) и начальники производственно технических управлений (3,3%). Структура занятости евреев отличалась гораздо меньшим разнообразием, меньшей асимметрией по половому признаку и более высокой концентрацией на высших ступенях иерархии социального статуса. Наиболее эксклюзивными (т.е. в наименьшей степени представленными среди русских) из главных еврейских профессий были врачи, ученые, старший управленческий персонал, артисты и режиссеры и литературный и журналистский персонал.
Евреи оставались важной частью советской профессиональной элиты вплоть до развала СССР, но особые отношения между евреями и Советским государством распались окончательно – или, вернее, уникальный симбиоз в борьбе за мировую революцию уступил место уникальной конкуренции двух враждующих и несоразмерных национализмов. Русская и еврейская революции умерли так же, как родились, – вместе. Послевоенное Советское государство начало применять политику выдвижения представителей «коренных» национальностей к русским гражданам Российской республики (главным образом в форме завуалированной дискриминации евреев). Одновременно – и отчасти именно по этой причине (равно как и по причинам, предоставленным Гитлером, Сталиным и Израилем) – еврейские члены советской элиты начали исходить из того, что «еврейское происхождение» подразумевает общность судьбы, а не просто отдаленного прошлого. Все слушали «голос крови» – и слышали разные языки.
Такое развитие событий совпало с углублением раскола между партией и созданной ею профессиональной элитой. Со времен революции «выдвижение» через систему образования было одним из наиболее последовательных и успешных направлений советской государственной политики. Для партии, представлявшей сознательность в океане стихийности и городскую современность в океане сельской отсталости, «просвещение масс» в сочетании с головокружительной модернизацией было единственным способом исправить ошибку Истории (учинившей социалистическую революцию в докапиталистической стране) и построить общество полного равенства и всеобщего изобилия. Между 1928 и 1960 годами число студентов советских вузов выросло на 1257% (с 176 600 до 2 396 100); число специалистов с высшим образованием – на 1422% (с 233 000 до 3 545 200), а число научных работников на 1065% (с 30 400 в 1930 м до 354 200). Новая советская интеллигенция в основном состояла из выдвиженцев, отобранных по классовому и – за пределами русских областей – этническому признаку. Их здоровые корни должны были обеспечить единство научного знания и партийной истины – и какое то время так оно и было.
После смерти Сталина система начала рушиться. Кончина и посмертное проклятие единственного непогрешимого символа и Истины и Знания наводила на мысль о возможности их раздельного существования, «холодная война» на Земле и в космосе все дальше уводила науку от партийности, а постепенное превращение социализма в «реальное» государство всеобщего благосостояния и изобильное потребительское общество порождало нежелательные сравнения с переоснащенным пост индустриальным капитализмом (который выглядел лучше по обоим показателям). Жизнеспособность советского эксперимента зависела от успехов советских специалистов; успехи советских специалистов рождались в «борьбе мнений» (как выразился Сталин); борьба мнений уводила советских специалистов все дальше от советского эксперимента. В отличие от Марксовых капиталистов, но вполне в стиле российского имперского государства Коммунистическая партия породила своего могильщика – интеллигенцию.
Подобно новой служилой элите Петра Первого, новая «советская интеллигенция» создавалась для того, чтобы служить государству, а кончила тем, что посвятила себя служению своей «совести» (разделенной в разных пропорциях между «прогрессом» и «народом»). Чем отчаяннее государство цеплялось за свою основополагающую Истину и чем непреклоннее оно становилось в своем инструментальном подходе к образованной элите, тем более страстной становилась оппозиция элиты государству и ее преданность народу и (подлинному) прогрессу. Для Андрея Сахарова, отца советской водородной бомбы, борца за подлинный (т.е. не государственный) прогресс и в конечном счете голоса совести прозападной части советской интеллигенции, момент истины наступил в 1955 году, в день первого успешного испытания его «изделия». Как вспоминает Сахаров, все главные участники эксперимента были приглашены на банкет в резиденции командующего ракетными войсками стратегического назначения СССР, маршала Неделина.
Наконец, все уселись. Коньяк разлит по бокалам. «Секретари» Курчатова, Харитона и мои стояли вдоль одной из стен. Неделин кивнул в мою сторону, приглашая произнести первый тост. Я взял бокал, встал и сказал примерно следующее:
– Я предлагаю выпить за то, чтобы наши изделия взрывались так же успешно, как сегодня, над полигонами и никогда – над городами.
За столом наступило молчание, как будто я произнес нечто неприличное. Все замерли. Неделин усмехнулся и, тоже поднявшись с бокалом в руке, сказал:
– Разрешите рассказать одну притчу. Старик перед иконой с лампадкой, в одной рубахе, молится: «Направь и укрепи, направь и укрепи». А старуха лежит на печке и подает оттуда голос: «Ты, старый, молись только об укреплении, направить я и сама сумею!» Давайте выпьем за укрепление.
Я весь сжался, как мне кажется – побледнел (обычно я краснею)... Смысл его рассказика (полунеприличного, полубогохульного, что тоже было неприятно) был ясен мне, ясен и всем присутствующим. Мы – изобретатели, ученые, инженеры, рабочие – сделали страшное оружие, самое страшное в истории человечества. Но использование его целиком будет вне нашего контроля. Решать («направлять», словами притчи) будут они – те, кто на вершине власти, партийной и военной иерархии. Конечно, понимать я понимал это и раньше. Не настолько я был наивен. Но одно дело – понимать, и другое – ощущать всем своим существом как реальность жизни и смерти. Мысли и ощущения, которые формировались тогда и не ослабевают с тех пор, вместе со многими другими, что принесла жизнь, в последующие годы привели к изменению всей моей позиции.

Позиция Сахарова разделялась многими его заокеанскими коллегами, однако Советский Союз был замечателен тем, что позицию Сахарова разделяли – всем своим существом – все больше и больше изобретателей, ученых, инженеров и рабочих, трудившихся над изделиями куда менее взрывчатыми. Теоретически – и достаточно часто на практике, чтобы вызвать во многих изобретателях, ученых, инженерах и рабочих чувство беспросветного унижения, – партия имела право принимать решения по всем без исключения вопросам: от Бомбы до того, достоин ли человек поездки в Болгарию (как вспомнит Владимир Жириновский в 1996 году). Проблема усугублялась тем, что советская экономика «эпохи застоя» (подобно экономике царской России и европейских колониальных империй) не успевала расширяться достаточно быстро для того, чтобы обеспечить «достойной» работой всех производимых ею специалистов. Между тем советская интеллектуальная элита превратилась в наследственный институт, причем пропорция наследственных интеллектуалов заметно росла по мере продвижения вверх по лестнице профессиональной иерархии. В 1970 е годы 81,2% «молодых специалистов», работавших в научно исследовательских институтах Академии наук, были детьми специалистов и служащих. Многие из них считали себя членами сплоченной социальной группы со священной миссией и неопределенным будущим. И многие из них разделяли позицию Сахарова.
Реакцией партии на проблему перерождения советской интеллигенции было возвращение к политике массового выдвижения рабочих. Но, поскольку эта политика не сопровождалась массовым уничтожением служащих, она лишь усугубила недовольство укоренившейся интеллектуальной элиты, ничем не поколебав ее положение (хорошо защищенное образованием и круговой порукой). Результатом была растущая социальная пропасть между партийными идеологами, которых продолжали вербовать из числа провинциальных выдвиженцев рабоче крестьянского происхождения, и наследственными изобретателями, учеными и инженерами, считавшими себя хранителями профессиональной компетенции и подлинной культуры. Партия продолжала настаивать на сохранении официальной риторики и политической монополии, но партийные аппаратчики безмолвно признавали превосходство специалистов – в той мере, в какой растили своих собственных детей специалистами, а не аппаратчиками. Советская власть кончилась так же, как началась: «двоевластием». В 1917 году противостояние между Временным правительством, у которого была формальная власть, но не было силы, и Петроградским советом, у которого была сила, но не было формальной власти, завершилось победой большевиков, которые владели Знанием и Истиной. В 1980 е годы противостояние между партийным аппаратом, у которого была сила и формальная власть, и интеллигенцией, владевшей Знанием и Истиной, завершилось окончательным поражением большевиков, разоблаченных как служители Лжи. Партия, в отличие от интеллигенции, оказалась не способной к самовоспроизводству. Советский Союз оказался режимом одного поколения – или, вернее, благодаря Сталину, – режимом полутора поколений. Революционеры погибли в расцвете лет, их наследники выдвинулись посте Большого террора, достигли зрелости во время Второй мировой войны, пережили умеренный кризис среднего возраста при Хрущеве (который попытался заставить всех советских людей воскресить его молодость времен первой пятилетки), одряхлели вместе с Брежневым и испустили дух одновременно с К. У. Черненко, скончавшимся в 1985 году от эмфиземы легких.
Маршал Неделин не дожил до унижений дряхлости: он погиб в 1960 году, в возрасте 58 лет, во время очередных ракетных испытаний. Академик Сахаров, который был почти на двадцать лет моложе, стал святым покровителем интеллигентов западников и депутатом последнего советского парламента. Он умер в 1989 году, за несколько дней до завершения им проекта новой советской конституции и меньше чем за два года до развала Советского Союза. В 1963 году дочь Сталина Светлана Аллилуева писала о поколении Сахарова (людях, родившихся в начале 1920 х годов): «Это и есть самый цвет современности. Это наши будущие декабристы, – они еще научат нас всех, как надо жить. Они еще скажут свое слово, – я уверена в этом».
Она была права: невинные воспитанники сталинского «счастливого детства», гордые ветераны Великой Отечественной войны, грустные барды хрущевской «оттепели» и старшие экономисты горбачевской перестройки, они превратили новых советских «специалистов» (профессионалов пролетарского происхождения) в старую русскую интеллигенцию (жертвенных жрецов Истины и Знания). Они и в самом деле были декабристами советского периода, и они сказали свое слово, «разбудив» большевиков и меньшевиков пришедшей им на смену «новой России». И очень многие из них были евреями.
Евреи были чрезвычайно многочисленны среди советских изобретателей, ученых и инженеров – особенно наверху, среди наследственных членов культурной элиты, которых особенно возмущала политическая монополия партии и культурная провинциальность партийных чиновников. Но были у них и другие, особые причины для возмущения. Интеллигенты («иностранцы дома») – чужаки по определению. Интеллигенты евреи позднего советского периода были чужаками вдвойне, потому что этнизированное государство относилось к ним с подозрением из за их «крови», а они относились с подозрением к этнизированному государству – по той же самой причине.
Недоверие было взаимным, но отношения не были симметричными. В попытке добиться пропорционального представительства национальностей вообще и оттеснения евреев в частности, послесталинское государство продолжало, в умеренной форме, политику ограничения доступа евреев в элитные учебные заведения и к престижным профессиям. Как писал в 1970 году советский социолог В. П. Мишин, «если ряд народов в развитии высшего образования и в подготовке научных кадров еще значительно отстает от среднего общесоюзного уровня (украинцы, белорусы, молдаване, татары, узбеки, азербайджанцы и др.), то некоторые народы (