Глава 17 Диди

Мама и тетя были родными сестрами, но внешне очень разными. Особенно контрастировали светлые мамины глаза и темные, по-цыгански пронзительные глаза тети Зины. Она была невысокого роста, слегка сутулилась, а мама — высокая, статная. Зина была мне ближе, чем мама, потому что мама постоянно находилась на работе, на каких-то совещаниях, а тетя всегда оставалась дома со мной. По сути, она была моей второй мамой, моей воспитательницей.

Мало сказать, что тетя меня любила. Она буквально дышала мной. Вообще она очень любила детей, особенно самых маленьких, беспомощных. Собирала детские фотографии, открытки. Тетя никогда не была замужем и всю жизнь прожила в семье старшей сестры. Был у нее когда-то любимый человек, но он погиб на войне. Ей бы многодетной матерью быть, да женихов война поубивала.

Тете Зине больше нравились девочки, и когда у меня родился сын, она наморщила нос:
— Фу, мальчик!
Ну а потом-то ее от внука было не оторвать. Когда мой сын был совсем маленьким, он не мог выговорить «тетя Зина» и прозвал ее Диди. Ну Диди так Диди — это имя так и закрепилось за ней. Однажды Диди разогнала группу подростков, когда ей показалось, что моего сына обижают.

Тетя была не очень здоровой — что-то с сердцем. Молодой девушкой она училась на токаря. У начальника была открытая форма туберкулеза. Он это скрывал, и все ученицы заразились. Тетя долго лечилась в больнице, ездила в санаторий «Красная Пахра» под Москвой. После этого она неистово следила за тем, чтобы у каждого были свои столовые приборы — ложка, вилка, нож, тарелка. Это доходило до маниакальности. Она казалась мне брезгливой, приставучей. Вечно:
— Ты что взяла? Ты из какой посуды ешь?
Эти прокурорские глаза все время словно говорили: «Не так... Не делай этого...»

Помню, как еще в Остафьеве, до школы, если я ее не слушалась, она просто ложилась на пол и закрывала глаза. Я не понимала:
— Что с тобой? Тебе плохо? Ты умираешь?
Она не отзывалась. Я начинала плакать, а она тогда открывала глаза, улыбалась и вставала как ни в чем не бывало.

Да, тяжело мне обходилась ее беззаветная любовь... Зато Зина всегда считала меня умной и красивой.

Тетя была очень порядочным, цельным по натуре человеком с непоколебимыми принципами. По силе характера она не уступала маме, которая всегда считалась с ее мнением. В жизни и в отношениях с людьми тетушка придерживалась твердых нравственных правил и старалась вырастить меня хорошей девочкой. Помню ее наставления:
— Никогда не говори «я». Помни: это последняя буква в алфавите. Если тебя угощают, например яблоком, выбери самое маленькое, неказистое.

Никакой помады и духов она не признавала.
— Фу, воняет! Губы не трогай. А вот пудрой немножко нос припудри, чтобы не блестел, как у деревенских.

Она не признавала откровенности ни в одежде, ни в выражении чувств. Ничто мне так не мешало в жизни, как тетины уроки благонравия:
— Какая там расстегнутая пуговка на шее? Зачем нога на ногу? Разве можно так заразительно смеяться? Это неприлично!
В общем, было что-то монастырское в ее системе воспитания.

В старших классах мы переписывались со школьниками из социалистических стран. Мне достался мальчик-ровесник из Чехословакии, из города Оломоуц. Он прислал мне свою фотографию. По его просьбе я тоже сфотографировалась — благо фотоателье было рядом с нашим домом. Фотограф что-то сострил, и на снимке я получилась с широкой улыбкой. Эту фотографию выставили в витрине как образец.
Соседи рассказали об этом тете, и ее возмущению не было предела.
— Ишь, грудь-то обтянула...
Мне было всего шестнадцать лет, и, мягко говоря, пышными формами я не отличалась. Да и одета была очень скромно — простенькое платьице с белым воротничком. Но для тети мой портрет выглядел неприлично.

Когда мы смотрели фильм с любовным объяснением (еще по советским меркам), тетя начинала закипать:
— Тоже мне парочка — баран да ярочка! Ишь, распустила Дуня косы, а за нею все матросы!
А уж если дело доходило до поцелуя, она использовала одно из своих крепких выражений:
— Влюбился дристун в засерю.

Надо сказать, что, несмотря на городскую жизнь, тетя довольно часто употребляла деревенский фольклор. В день рождения она приводила слова какой-то тети Паши:

Птички каркают на ветке,
Бабы ходют с...ь в овин.
Разрешите вас проздравить
Со днем ваших именин!

Или:

Жасмин — красивенький цветочек.
Он пахнет очень хорошо.
Понюхай, миленький дружочек,
А в руки не бери его.

Это акростих. Если сложить первые буквы каждой строчки — что получится?

А еще она рассказывала анекдоты.
Деревенскую девку посватали. Она, разволновавшись, бежит в хлев к корове:
— Тпрусень, а Тпрусень, меня просватали.
— Му-у-у, — отвечает корова.
— Вот те и «ну»! Ей-богу, правда!

Таких забав у тетушки было бессчетно. Я смеялась и просила рассказать еще.

Несмотря на отсутствие специального образования, у тети был хороший музыкальный вкус. Она очень любила слушать граммофонные пластинки, собирала их. Рассказывала, как ходила на концерты классической фортепианной музыки Софроницкого — билеты доставал ее дядя. Правда, на этих концертах она скучала и даже засыпала.

Как-то раз Зина увидела в компании знакомых молодого Козловского.
— Рыжий какой-то, неказистый, как из деревни.
Так тетя отозвалась о будущем знаменитом теноре. Однако романс «Я встретил вас» в его исполнении она всегда слушала с удовольствием.

К домашней работе она меня не приучала. Стоило мне за что-нибудь взяться, как начиналось:
— Не ту тряпку взяла!.. Не в той миске вода!.. Не с того угла!..
В конце концов я все бросала и уходила читать.

Часов в половине пятого вечера тетя тревожно смотрела на часы.
— Скоро наши придут.
Это означало, что надо что-то приготовить — ну хоть макароны сварить или картошку пожарить. Картофель она слегка обжаривала, а потом оставляла томиться под крышкой:
— Пусть дойдет.
Папа только за голову хватался, потому что картошка получалась не жареная, а пареная. И в моем сознании постепенно складывалось: ничего хорошего в этой готовке нет — одна ежедневная тягота.

Тетушка была главной хранительницей традиций и суеверий в нашем доме. В праздник стол должен ломиться от угощения. Маме до Яблочного Спаса нельзя есть яблоки. На ночь нельзя выносить мусорное ведро, оставлять на столе нож, класть на стол подушки, стричь ногти... И еще с десяток примет — все «к покойнику».

Когда это переходило все границы и, что ни сделай, все было «к покойнику», я вступала в спор. Тогда Зина просто взрывалась:
— Кто спорит, тот г...а не стоит.

У тети был непростой характер, но я всегда чувствовала ее преданную, бескорыстную любовь. И хотя в жизни ее золотые заветы — «платье до середины коленки», «не спорь», «всем уступай» — кроме вреда, ничего мне не принесли, я знаю: она всегда хотела мне добра и молилась за меня.

В доме не было икон, но я нередко заставала ее крестящейся на кухне и слышала шепот:
— Пошли, Господи, Гале...
Сейчас я думаю, что у каждого человека должен быть кто-то, кто молится за него.

Более скромного, непритязательного, незаметного человека я в жизни не встречала. Не от мира сего... Такой, как говорится, и мухи не обидит.

В отношении мух это проявлялось буквально. Я наблюдала, как ловко она ловила в кулак муху на лету, несла ее к раковине, обмывала и... выпускала.
— Зачем отпустила? — изумлялась я.
— Но она же чистая!
То же происходило и с маленькими тараканчиками, которым она сыпала на подоконник крошки.
— Зина, что ты делаешь?
— Так они же совсем маленькие!
Уму непостижимо!

Зато когда она работала, равной ей в усидчивости было не найти. Если полола грядку, то до последней травинки. Если бралась за дело, не уходила, пока не закончит.

Ей пришлось дорабатывать несколько лет до полной пенсии. Она сидела на конвейере ручной пайки мелких деталей — тяжелый, монотонный, кропотливый труд.

Однажды мастер цеха в обеденный перерыв попросил рабочих задержаться на две минуты.
— За Зинаидой Петровной никакой ОТК, никакой контроль не нужен. Если бы все так работали, вот тогда и наступил бы полный коммунизм.

Я хорошо знала эту ее черту — добросовестность.

А еще она ничего не боялась. В одном я была уверена всегда: наставь кто-нибудь на меня пистолет, тетя закроет меня своим отнюдь не исполинским телом.

Помню, как Зина ночью встречала меня после работы, чтобы в подъезде никто не напал. А когда сосед по площадке забыл погасить свет (соседи доверяли нам ключи от квартиры), на всякий случай вызвали милицию. В квартиру первой вошла Петровна, а за ней уже трое молодцов с автоматами. Никого вперед себя не пропустила.

Вот такой она была. Служить своей семье, беречь, защищать, всю себя растворить в любви к родным.

Спасибо, Диди.