Бунт

Этот  некогда  красочный,  пафосный  холст  со  временем  лишился  своего  пафоса,  выгорел  на  солнце  и  превратился  в  холодный  и  скучный  чёрно-белый  фотопортрет  пингвиньего  сообщества…  Наивно-доверчивого,  глупого,  нелепого.  Он  больше  не  зажигает  мои  всякое  повидавшие  глаза  и  не  вызывает  протестную  бурю  в  лишённой  инфантильного  задора  груди.  Мысли  о  нём  успокоились  и  двинулись  в  нужном  направлении…  То  есть  в  консервативном…  Ибо,  в  какой-то  момент  прислушались  к  афоризму  знаменитого  англичанина,  безоговорочно  указавшему  на  отсутствие  мозгов  у  того,  кто  в  зрелости  не  стал  консерватором…  Сразу  же  согласились  с  ним,  а  затем  робко  дополнили  его  вышеупомянутым  фото,  где  человеческая  революционная  масса  весьма  условно  сравнивается  с  пингвиньей.

Мне  повезло.  В  далёкой  молодости  душа  переболела  возрастной  революционностью  без  осложнений…  Стойко  перенесла  высокую  пламенную  температуру…  Не  закипела  сама  и  не  позволила  закипеть  мозгу,  что,  несомненно,  спасло  его  от  необратимых  патологических  изменений.  Я  выздоровел  и  приобрёл  стойкий  иммунитет  ко  всякого  рода  массовым  недовольствам  и  протестам.  С  тех  пор  обхожу  возбуждённую  толпу  стороной,  предпочитая  выяснять  причины  личного  конфликта  с  миром  в  глубоком  терапевтическом  одиночестве.

Поскольку  уверен,  что  корни  всех  неприятностей  прячутся  во  мне.  В  том  числе  и  тех,  авторство  которых  традиционно  принято  приписывать  подлой  тиранической  власти,  стихийным  бедствиям,  завистливым  соседям,  коварным  москалям…  А  также  внезапно  падающим  на  невинные  головы  роковым  кирпичам  и  прочим  всем  известным  персонажам  непредсказуемого  вселенского  зла.

Это  сейчас  я  стал  умным…  Это  сейчас,  оглядываясь  назад,  вижу  петляющие  следы,  оставленные  моей  попусту  потраченной  протестной  энергией…  Поскольку  ведут  они  не  ко  мне,  а  от  меня…  К  пресловутым  ветряным  мельницам…  Некоторые  из  них  до  сих  пор  задиристо  машут  мне  из  тумана  своими  деревянными  лопастями…  Остаётся  лишь  найти  тропинки,  соединяющие  их  с  корнями…  Развернуть  следы…  И  пройти  по  ним…  К  себе,  разумеется…  Только  тогда  маскировочный  туман  улетучится,  дерзкие  миражи  исчезнут,  а  стрелка  компаса  одним  бескомпромиссным  рывком  преодолеет  сто  восемьдесят  градусов  и  точно  укажет  на  обитель  возможного  конфликта.  Или  возможной  гармонии.

Впрочем,  компасом  я  давно  уже  не  пользуюсь…  За  ненадобностью…  После  того,  как  окончательно  убедился,  что  его  проклятая  стрелка  своим  чёрным  наконечником  всякий  раз  будет  упрямо  целиться  в  меня.

Нет,  я  вовсе  не  против  бунта.  Просто  меня  не  устраивают  его  дремучие  формы…  Особенно  те,  которые  по  сути  не  намного  отличаются  от  восстания  гладиаторов…  Или  пугачёвского  крестьянского  мятежа…  И  представляют  собой  не  что  иное,  как  примитивную  форму  рабского  отчаяния…  Независимо  от  того,  под  какими  красочными,  сладкими,  романтичными  псевдонимами  они  скрываются  и  в  какие  модные  костюмы  наряжаются…  Маска  –  это  всего  лишь  маска…  Жалкая  оболочка,  бессмысленный  циничный  обман,  необходимая  бутафория  кровавого  революционного  карнавала…  В  нужное  время  и  в  нужном  месте  кем-то  развёрнутая  ширма…  Оранжевая,  банановая,  белоленточная…  Утыканная  шипастыми  розами  и  покрытая  тонким  глянцем  фальшивого  театрального  достоинства…

Которая,  как  я  когда-то  ошибочно  полагал,  способна  обмануть  лишь  простаков.  К  ним  я  без  всякого  исключения  причислял  всех,  кто  поверил  лукавым  политикам  и,  прихватив  с  собой  кухонные  кастрюли,  вышел  на  майдан…

В  том  числе  и  моего  соседа  из  симметричной  квартиры,  чья  входная  дверь  почему-то  постоянно  смущает  меня  своим  стеклянным  глазом,  холодно  взирающим  на  нашу  неряшливую  лестничную  площадку.  Возможно,  потому,  что  тем  самым  невольно  напоминает  мне  о  наличии  почти  такого  же  вставного  глаза  у  своего  хозяина  –  сорокалетнего  художника-оформителя  одного  из  столичных  театров…  Добропорядочного  семьянина…  Отца  двух  очаровательных  девочек…  Малозаметного  робкого  неудачника.

Наше  общение  с  ним  всегда  было  поверхностным  и  мимолётным.  Мне  был  неинтересен  этот  неопрятный,  застенчивый,  суетливый  человек  с  виноватой  и  убогой  одноглазой  улыбкой…  Как,  впрочем,  и  я  ему.  При  встречах  в  лифте  мы  сдержанно  здоровались  и  натужно  обменивались  метеовпечатлениями.  Не  более  того.

И  только  после  наступления  окаянных  дней…  После  того,  как  он  –  русскоговорящий  еврей  –  обвязался  оранжевыми  ленточками,  перешёл  на  деревенский  суржик  и  опрометчиво  растворился  в  толпе  воинствующих  антисемитов  в  поисках  своего  еврейского  счастья…,  лишь  после  этого  я  стал  внимательно  приглядываться  к  нему…  Чтобы  понять,  наконец,  эту  странную,  противоречивую,  вывернутую  наизнанку  логику.  Компас  тут  бессилен.  Необходимо  зеркало.  Олакрез.

Надо  сказать,  задача  не  из  лёгких.  Заглянуть  в  чужое  зеркало.  Тем  более,  что  параллельно,  другим  глазом  я  смотрел  в  своё,  пытаясь  на  собственной  энигматичной  физиономии  отыскать  невидимые  следы,  приведшие  майдан  в  мою  размеренную,  спокойную,  контрреволюционную  жизнь.  При  этом  следует  уточнить,  что  моё  зеркальное  отражение  –  это  не  просто  одинокий  субъект  мужского  пола  с  седыми  висками,  морщинистым  лбом  и  растерянным  взглядом…,  а  бесконечная  туманная  панорама.  Это  то,  что  его  окружает…  Что  составляет  его  мир,  плотно  насыщенный  причудливыми  формами,  реальными  персонажами,  непростыми  ситуациями…  Восхитительными,  приемлемыми,  безобразными.

И  у  соседа  то  же  самое.  Та  же  панорама.  Только  своя.  На  неё-то  я  и  захотел  посмотреть.  Точнее,  на  её  безобразные  формы,  спровоцировавшие  его  на  столь  безрассудный  поступок,  признанный  многими  аборигенами  героическим.

Пока  я  думал  о  том,  как  ненавязчиво  наладить  с  ним  контакт,  жизнь  сама  проявила  инициативу,  организовав  нашу  встречу  на  школьном  стадионе.

Он  явился  туда  ранним  утром,  когда  я  уже  собрался  уходить,  и  на  мой  удивлённый  взгляд  ответил:

-  Вот  решил  немного  потренироваться…  Подготовиться  физически  к  предстоящей  командировке…  На  войну  поеду…  Кое-как  уговорил  военкома  призвать  меня  добровольцем…  Пообещал  в  течение  месяца  всё  устроить.
 
Произнёс  он  это  с  нескрываемой  гордостью  и  злым  вызовом,  брошенным,  несомненно,  в  первую  очередь  своей  инвалидности.

-  Похоже  на  восстание  против  самого  себя,  –  подумал  я  тогда  и  решил  выходить  на  зарядку  позже  на  полчаса.

С  тех  пор  и  до  самого  его  отъезда  мы  встречались  каждый  день.  И  между  подтягиваниями-отжиманиями  беседовали.  Вернее,  он  говорил,  а  я  слушал,  изредка  задавая  наводящие  вопросы.  С  каждым  разом  он  становился  всё  разговорчивее.  Его  желание  выговориться  в  итоге  оформилось  в  грустный  монолог  не  совсем  счастливого  человека…

Который,  переведя  с  суржика,  в  кратком  изложении  представляю  читателям:

-  Так  уж  случилось,  что  всю  свою  жизнь  я  был  лишним,  ненужным,  отверженным.  Начиная  с  детства.  В  семье  всё  лучшее  доставалось  моей  младшей  сестре.  В  школе  меня  дразнили  лопоухим  горбоносиком  и  презирали  за  мою  физическую  слабость,  за  непротивленчество,  за  неспособность  дать  сдачи.  Институтские  годы  также  были  прожиты  мной  на  обочине,  в  стороне  от  развесёлой  студенческой  тусовки,  от  всего  того,  что,  спустя  годы  было  бы  приятно  вспомнить.  Жил  одиноко,  спасаясь  от  тоски  и  скуки  рисованием  да  выпиливанием  из  дерева  всяких  безделушек.  Тогда  же,  кстати,  и  глаз,  потерял.  Осколком  лопнувшего  диска  выбило.  Девушки  меня  не  замечали,  будто  я  такой  же  стеклянный,  как  и  мой  глаз.  Женился  случайно.  Подвернулся,  как  говорят,  под  руку.  После  их  ссоры.  То  есть  мужем  стал  назло  другому  человеку…  О  чём  жена  сама  сообщила  мне,  не  сдержавшись  при  очередном  выяснении  отношений.  Ну  какое  тут  может  быть  счастье.  Работа?  Да  разве  это  работа,  декорации  подкрашивать?

И  вот  с  началом  майдана  всё  вдруг  изменилось.  Этот  непередаваемый  дух  единства,  мощи,  братства.  Из  презираемого  ушастого  горбоносика  и  калеки  я  превратился  в  уважаемого  побратима…  В  соратника…  В  настоящего  революционера,  способного  сокрушить  власть…  В  нужную  и  незаменимую  деталь  мятежного  механизма.  Да,  я  почувствовал  свою  нужность…  И  свою  силу…  Я  мог  вытащить  из  мостовой  булыжник  и  бросить  его  в  ненавистную  морду  мира,  в  котором  до  этого  жил…  Мог  неистово  кричать…  Мог  жечь  покрышки,  поджигая  тем  самым  своё  убогое  прошлое.  Я,  наконец-то,  стал  счастливым!

Нет,  я  не  спорил  с  ним.  Только  слушал.  И,  одновременно  глядя  в  разные  зеркала,  сравнивал.  Сопоставлял  своё  и  чужое.  Выискивал  сходства  и  различия.  Задавал  себе  вопросы.  Например,  почему  чуждый  мне  майдан  вмешался  в  мою  жизнь?  Каким  образом  я  привёл  его  к  себе?  Что  во  мне  такого  майданного,  что  в  конце  концов  материализовалось  и  оформилось  в  столь  жестокое  крестьянское  восстание?  Ведь  я  всегда  не  любил  деревню…  Всегда  зло  высмеивал  её…  Презирал.  Так  почему  же?  Вот  потому-то  она  и  пришла  ко  мне…  Мои  нелюбовь,  злость  и  презрение  освободились,  вырвались  наружу  и  обрели  конкретную  форму  в  виде  палаток  и  грядок  цибули  на  центральной  площади  столицы,  в  виде  напористой  сельской  толпы,  в  виде  попыхивающего  печным  дымом  хуторка,  отгородившегося  от  памятника  княгине  Ольге  и  от  Софии  Киевской  деревянным  забором…  В  общем,  в  виде  всего  того,  что  мне  не  нравится.  В  итоге  родился  забавный  вывод:  и  его,  и  мой  майдан  породила  нелюбовь…  Сосед  не  любил  этот  мир  и  восстал  против  него…  А  я  не  любил  тот  мир,  и  он  восстал  против  меня.  Следовательно,  чтобы  покончить  с  войнами  и  мятежами,  нужно,  если  и  не  полюбить  всё,  что  нам  не  нравится,  то,  хотя  бы,  перестать  его  ненавидеть…  Отстраниться,  отвернуться,  воспринимать  спокойно…  И  тогда  оно  больше  не  будет  управлять  нами.

Удивительно,  но,  как  только  я  осознал  эту  простую  мысль,  заботливая  рука  судьбы  тут  же  увела  меня  от  эпицентра  кровавых  событий…  Посадила  в  самолёт  и  отправила  на  противоположный  берег  моря.

Сосед  же,  судя  по  всему,  не  осознал.  Хотя  и  не  был  тем  простачком,  за  которого  я  сперва  его  принял.  Его  картины,  однажды  показанные  мне,  рассказали  о  нём  гораздо  больше,  чем  рассказывал  о  себе  он  сам  на  наших  утренних  зарядках.  Это  были  пейзажи.  Весьма  профессионально  выполненные.  Чем-то  похожие  на  левитановский  «Над  вечным  покоем»…  Скорее  всего,  небом…  Таким  же  бунтующим  и  беспокойным.  Нет,  не  осознал,  поскольку  уехал  добровольцем  на  войну.

Больше  я  его  не  видел.

А  пару  месяцев  назад  из  достоверных  источников  мне  стало  известно,  что  он  всё-таки  вернулся  домой…  К  жене  и  двум  очаровательным  дочкам…  На  одной  ноге.

И  ещё  говорят,  будто  той  денежной  компенсации,  которую  ему  выделило  государство,  не  хватит  даже  на  половину  более-менее  приличного  протеза…

      


Рецензии
"Это сейчас я стал умным…" Замечательная фраза!Вот так мы все и несём свою ношу.
Просто обязаны преодолевать очередную высоту.

Ольга Лобода 6   08.01.2017 16:01     Заявить о нарушении