Привет от короля

      Шуршу мне подарил Святой Николай, но выбрала я сама её. 

      Мама хотела белого пушистого, а я такого, как у моей подружки Полины, серого, джунгар называется, или русский хомяк. Потому что у Полины хомяк совсем ручной, даже кашу вместе с ней кушает. Представляете! Здорово как!
      Будет друг, — думала я, — с кем можно всегда поделиться. Да и кому хочется есть эту противную овсяную кашу, в которой стручки попадаются, а у тебя питомец на столе, помогает тебе, да… И ещё я обязательно хотела, чтобы была девочка.

      Но только я ошиблась. Шурша оказалась совсем не такая, на руки идти не хотела, кусалась, не больно, только чуть-чуть, но всё равно страшновато немного. И ещё она гоняла по клетке, или в колесе, попробуй тут возьми её на руки. В общем, совсем не такая, как я хотела.
      Я, конечно, расстроилась, но всё равно любила сидеть подолгу возле клетки, и давала по зёрнышку ей корм, и смотрела в её чёрные глаза-бусинки, наблюдала, как она моет лапки, или грызёт кабачок, и ещё меняла воду в поилке. А через пару дней даже обиделась на неё, когда она меня куснула.
      «Ну, — думаю, — не хочешь дружить, и не надо! Сиди сама в клетке, а я буду играть с любимыми куклами».
      А ещё папа донимал меня, повторял всё время:
      — Она же такая, как ты, своенравная. Питомцы всегда похожи на своих хозяев.
      — Отстань! — топала я ногой и убегала к себе в комнату.

     А потом был Новый год, и Дед Мороз подарил мне много подарков, но главное у меня был первый балет, меня взяли танцевать солдата в «Щелкунчике»!
     И мы все поехали в Оперный театр, где танцевала великая балерина Павлова, и дирижировал сам Чайковский.
     Представляете, я там танцевала! Я была так счастлива! И ещё я папе доказала, что могу.
      На спектакле были все: и папа, и мама, и дедушка с бабушкой.
      Меня одели в костюм солдата, с такой высокой шапкой, и вручили ружьё. И мы защищали Машу, и я вместе со всеми наставляла ружьё на крыс, ведь мы же солдаты!
      Крысы нападали на нас, особенно та большая, страшная, ну, трёхголовая, вы знаете. Но мы победили! И нам хлопали, и кричали «браво», когда мы вышли поклониться. Как здорово было! Я даже совсем забыла, что у меня есть Шурша.
      А она тихо шуршала весь тот день, я слышала, когда мы вернулись домой.
      Она шуршала тихо, тише чем обычно, и не бегала в колесе, и ела мало своего хомячьего корма, а вечером мама сказала:
      — Шурша, кажется, заболела. 
      И точно, я тоже заметила. Она теперь лежала на своей подстилке. А ещё папа дал ей зачем-то много салфеток (он вычитал в Интернете), что хомячки любят играть салфетками. Да, и Шурша построила себе целое гнездо, и теперь лежала тихо там, и глаза у неё были такие грустные.

      А потом мама сказала:
      — Нет, она умирает. Вон кровь на салфетке…И писк, она так жалобно пищит, маленькая…

      Я убежала к себе в комнату, выключила свет, подошла к окну, закрыла лицо руками, и плакала. А на небе было столько звёзд! И моя, — которая возле маминого клоуна, тоже сияла… И я спрашивала её: «Почему же так?! Ведь я так хочу, чтобы она жила. Ведь я так всех люблю!» И я так устала, что мама уложила меня спать раньше обычного, и сама улеглась со мной. Мама тоже очень расстроилась.

      А папе хоть бы хны! Он что-то там бурчал себе поднос всё время и повторял, как ни в чем не бывало: «Да всё нормально, всё нормально, так бывает…» И рыскал чего-то себе в интернете.

      Мне даже говорить ему ничего не хотелось, и маме тоже.

      Так мы вдвоём с мамой и уснули, совсем расстроенные.
      И мне снился балет, и, как мы защищали Машу от крыс, и как Светлана Александровна кричала из-за кулис: «В такт музыке! В такт музыке!»

      А потом я вдруг проснулась и даже подскочила.

      В дверях стоял папа, на кухне горел свет.

      Папа вновь громко сказал:
      — Она родила.
      — Кто? Кто родил?! — спросила мама, ничего не понимая.

      Глупая мама, а я сразу всё поняла!

      Я соскочила с кровати, метнулась в гостиную, где на столе жила Шурша в клетке. И вот, вот же они маленькие колбаски, меньше пальчика, голенькие малыши попискивают.

      Подошла мама.
      — Да где, где же они?
      — Вон, вон мамочка, под салфеткой.
      — Да, — протянул папа, — нападала на Мышиного короля, — вот, он тебе и привет прислал.
      — Какой, какой привет, от кого? — смотрела я удивлённо на папу и маму.

      Но папа только посмеивался, а мама обняла меня крепко и поцеловала.
      — От того, радость моя, кто король и мышей и хомячков. Он у них один. Идём, идём спать, смотри ночь за окном какая красивая, звёздная!

      Я ещё услышала, как папа объяснил маме:
      — Дай, думаю, покормлю её разок, напоследок. Мы же за ней так ухаживали, и тут заметил их, представляешь?!

      Папа с мамой ещё о чем-то говорили, но я уже не слышала их… потому что Шурша моя теперь кушала у меня прямо с руки, и была ручная, и помогала справиться с овсяной кашей. А я гладила её по пушистой серенькой шёрстке и улыбалась, такая счастливая.