Выродок 14

Помню, это было крайне унизительно. Мне было уже семнадцать лет, а нас пришли снимать с какого-то канала для, как они объяснили, потенциальных родителей. Все, кроме детей, были крайне вдохновлены: дядька, который собирался брать у нас интервью, восторженно рассказывал, насколько это повышает наши шансы быть устроенными в семью. Оператор, что-то мурлыкая, настраивал свою аппаратуру. Воспитательница во весь рот улыбалась ведущему, но не потому, что радовалась за нас, - просто она была молоденькая и одинокая, а он был весьма хорош собой. Мы, ожидавшие очередной пытки для своей психики, были, казалось мне, никому не нужны в этой счастливо-творческой кутерьме.

Не знаю, действительно ли эта затея хоть на процент повышала наши шансы. Нас было четверо подростков: три пацана и одна девчонка. Не знаю почему, но в детском доме к подростковому возрасту мальчишек оставалось больше, чем девочек, - тех брали более охотно. К нам доверия было меньше, - считалось, что к этому возрасту мы нахватались уже много того, что невозможно искоренить. Наверное, мужской характер, хороший ли он или дерьмовый, - это действительно такая субстанция, которую со временем становится все труднее чем-то разбавить; формируется он рано. Девочки считаются более гибкими. Хотя я, возможно, готов был быть гибким, но мне чертовски не хотелось никому это доказывать.

Я вообще не понимал, что я тут делаю; мне казалось, что выгляжу я по-идиотски. Сидел, широко расставив ноги и уронив голову в сгорбленные плечи. Детина, размером с телёнка, который, понимаете ли, ищет себе мамку. Я готов был сквозь землю провалиться. Хотел было уступить своё место Кате, но мне сказали, что так нельзя.

Не спорю, может быть, этих людей и волновала моя судьба, но меня самого сейчас больше заботило, что я сегодня не успел побриться. Так и буду сидеть в кадре со щетиной и умирать со стыда. Надеюсь, что они будут сами спрашивать, потому что я абсолютно не знаю, что говорить. Что я мог сказать про себя хорошего? Надо было рассказать про свои успехи, достоинства, прорекламировать себя, - а во мне достоинства-то и было, что одна щетина! Я родился, рос и вырос, я становился мужчиной, с характером - не приведи Господи, - но я человек! Вы не любите меня таким? Что ж, а больше мне нечего предложить вам!

Нет, не хочу я всего этого, нужно как-то незаметно исчезнуть... Но только я собрался улизнуть, как меня в спину окрикнула воспитательница.

- Олег, ты это куда!? - она была молодая и немного нервная, - наверное, от того, что была одинокая, - эта воспитательница. - Вернись и сядь. Уже все готово. Будешь сниматься первым.

С этими словами она вытащила из кармана халата тонкую гребенку и расчесала меня ею. Прихорошила перед смертью. Я и впрямь чувствовал себя так, как будто иду на эшафот. От этой гребенки мне стало ещё больше не по себе. Хоть я и прожил всю жизнь в детском доме, где все было общим, так и не приучился пользоваться одними расчёсками и зубными щетками, как это без задней мысли делали другие. Свои вещи вообще нельзя было нигде забывать, - через секунду ею либо уже кто-то попользовался, либо свистнули. Если я забывал свои вещи, я за ними не возвращался - покупал новые, а потом хранил в надежном месте.

Этот её панибратский жест с расчёсыванием просто взбесил меня. Наверное, мои глаза в эту минуту были так же полны ярости, как у расчесанного льва. И вот с такими яростными глазами я и появился и на плёнке. Внутренне я весь полыхал и хотел огрызаться, клацая зубами. Думал, наброшусь на ведущего, но нет, сдержался. Еле-еле, потому что вопросы у него были действительно дурацкие.

- Как тебя зовут?
- Олег.
- Сколько тебе лет, Олег?
- Семнадцать.
- А когда у тебя день рождения?
- В начале сентября.

Я чувствовал себя, как на каком-нибудь чудовищном допросе. Одновременно и мучительно, и глупо. Я все время старался держать спину прямо, но, как только мой мозг переключался на обдумывание ответа, спина проседала. То же самое было и с лицом, которое я тужился делать умным, интеллектуальным. И хотя кличка среди пацанов у меня была "интеллигент", на самом деле моя интеллигентность была ничем иным, как высокомерием и брезгливостью.

Я старался сосредоточиться, но после каждого озвученного вопроса мне хотелось дерзить и стебаться, - таким глупым он мне казался.

- Чем ты больше всего любишь заниматься, Олег?

Чем любит больше всего заниматься подросток семнадцати лет, если у него нет отца, с которым можно было пойти попинать мяч, и матери, которая с озабоченным видом беседовала бы с ним, что самое время подтягивать математику, потому что через год - поступать? Мне был заказан путь в ПТУ, а ради этого мне не хотелось стараться и было, мягко говоря, все равно, с какими оценками я закончу школу.

Рассказать ему, что ли, чем мы с Катей больше всего любим заниматься? Или чем я занимаюсь один, если Катя не может прийти!.. Или сказать, что даже больше всех этих дел с Катей я люблю где-нибудь спрятаться и посмолить сигаретку? Однако, если разобраться, даже эти два занятия не приносили мне настоящего удовольствия, поэтому я рассудил ответить так:

- Нет такого.
- Ты занимаешься каким-нибудь видом спорта?
- Никаким.
- Может быть, тебе нравится столярничать? Мне рассказывали, что у вас тут есть столярная мастерская...
- Столярничаю. Могу сделать стол, стул. Правда, очень простые. Допотопные. Такие никто сегодня не купит. Поэтому мне не очень нравится столярничать.

Ведущий переглянулся с воспитательницей и сделал жест оператору прекратить съемку. Воспитательница буквально подпрыгнула ко мне, в глазах у неё стояли слезы, - очень эмоциональная она была, эта молодая воспитательница. Эти слёзы вдруг понравились мне, они сняли с меня спесь, и я начал оттаивать.

- Ну зачем ты все это говоришь, Олег? Тебя же никто после этого не захочет брать!
- Да я сильно и не надеюсь, Юлия Валерьевна...
- Эх ты!.. - с досадой произнесла она.
- Ну что от меня нужно? Чтобы я соврал? Давайте переснимем, я скажу все, как надо... - потупившись, пробубнил я.

Следующие дубли стали, на мой взгляд, вообще неудачными. Я не любил отвечать у доски, особенно рассказывать что-нибудь наизусть, - у меня не было памяти на красивые фразы, - а тогда я ощущал себя именно как будто рассказываю у доски. Помучив хорошенько, меня, наконец, отпустили; сказали, что постараются смонтировать так, чтобы было пригодно для просмотра. Я испортил всем настроение, от былого воодушевления не осталось и следа, все были какие-то подавленные.

Новостей потом не приходило никаких, и я думать забыл об этих неудачных съемках. Даже если мое видео где-то транслировали, вряд ли оно могло понравиться. Изредка мы с Катей вспоминали этот случай, и это служило нам пищей для веселья и стеба. Катя говорила, что хотела бы увидеть мое лицо во время съёмок, я представлялся ей до жути комичным! Мы вместе смеялись надо мной, - я был непротив.

А потом Катя вдруг сказала уже серьёзно:
- Подожди, а вдруг за тобой действительно придут? Кто знает...
- Никто за мной не придёт. Да мне на следующий год уже выпускаться. Вот о чем думать надо!
- А если придут, - вдруг видео действительно чудодейственное, - ты откажешься? Ты меня не бросишь? - с надеждой произнесла она.

Я молчал, не зная, что на это ответить. Я в своей жизни очень хорошо усвоил, что такое "бросить", - и абсолютно не знал, что такое "не бросать".

Следующая страница http://proza.ru/2017/01/18/1669


Рецензии