Аннотация:
После смерти героя его душа попадает в мир, далекий от райских кущ. Это место полно странных существ, иллюзий и жестоких развлечений.
Проводник Диальдо знакомит его с этим миром, но чем больше новый мир открывается герою, тем меньше он ему нравится. Слишком многое не сходится с тем, чему учили священные писания.
Что это за место? Почему здесь все искажено и перевернуто с ног на голову? Диальдо действительно тот, за кого себя выдает? И можно ли попасть на аудиенцию к Высшему, чтобы задать мучившие героя вопросы?
Глава 1. Смерть и что за краем
Пролог
«Ушел!» — подумал священник и накрыл тело усопшего тканью цвета выцветшего неба, вздрагивающими руками сделав неторопливый крестный жест, словно печать одобрения на конверте с отправлением в вечность.
I
— Молитва, нужно молиться, иначе я не увижу врат Рая и не смогу увидеть Отца-Создателя всего сущего.
Бескрайняя темнота окутывала меня плотным коконом, уютным и угрожающим одновременно. Нестерпимый шум нарастал, словно тысячи голосов одновременно кричали внутри моей головы. Невыносимая какофония звуков — будто миллионы душ скребут ногтями по внутренним стенкам моего черепа, каждый звук вонзался острой иглой, проникая все глубже, заставляя сознание содрогаться. Темнота давила со всех сторон, прикосновение к невидимой коже ощущалось как пульсирующий холод, заставлявший дрожать и съеживаться.
— Туннель! Нужно ждать туннель! Где же этот проклятый туннель, о котором все говорят? Они обещали свет! Они обещали умиротворение!
Шум постепенно ушел, оставив легкий писк, словно прибор, отмеряющий биение твоего сердца, остановился и издал предсмертный вопль… тонкий, одинокий звук, последний выдох электроники, фиксирующей уход жизни.
— Ты!
— Я? — мой беззвучный ответ растворился в пустоте.
— Да, ты… идем…
— Куда?
— Куда-куда, как куда! Идем и все! И не задавай глупых вопросов, работы много…
Какая-то неведомая сила вывела меня из окоченения, и в этот момент, я ощутил свое тело… странно, я думал, все будет иначе — легче, воздушнее, свободнее от земных тягот и обетов, а не этот куль костей, тяжелый, как мешок с камнями. Каждая клеточка тела ощущалась неприятно материальной, словно вместо обещанной духовной формы я получил отяжелевшее, налитое свинцом подобие прежнего тела.
— Давай бери…
— Кого?
— Кого, кого? Каску…
— Какую каску, а Рай???? — голос мой сорвался в фальцет, словно у хориста во время пубертатного периода.
— Рай потом, вон винтовка и жилет натянуть не забудь…
— Да какой, к черту, жилет, где Рай?
— Да вон же он!
Появившейся из неоткуда спутник резко вытолкнул меня, всунув в руки оружие и бронежилет… Металл холодил ладони, неестественно тяжелый, как грехи, которые я думал оставил позади. Оружие источало тошнотворный запах горелого металла и смазки, а жилет — кислый аромат чужого пота, смешанный с чем-то горьким, напоминающим запах засохшей крови и пороха.
Холодно… шум доносящегося ветра из неоткуда заставил меня поежиться… и этот жуткий и горячий пепел, который огромными хлопьями падал прямо на мое лицо, стягивая кожу и наполняя глаза — точно измельченные грехи человечества, превращенные в физическую субстанцию. Пепел был не серым, как я ожидал, а черным с багровыми прожилками, словно каждая частица содержала фрагмент чьей-то сожженной души. Он проникал всюду — под воротник, в ноздри, скрипел на зубах, оставляя металлический привкус.
Яркий свет ударил по глазам, заставив меня на мгновение ослепнуть. Когда зрение вернулось, открывшийся пейзаж заставил меня содрогнуться — бескрайняя выжженная равнина, усеянная воронками от взрывов, тлеющими остовами техники и неясными фигурами, которые беспорядочно двигались между ними, то исчезая в клубах дыма, то появляясь снова.
Я повернулся и увидел, как из таких же дверей, как и моя, вытолкнули еще пару десятков солдат с обескураженными лицами и винтовками — бледные, растерянные, с глазами полными недоумения и страха, будто младенцы, вытолкнутые из утробы матери прямо в битву. Их лица отражали ту же гамму эмоций, что, должно быть, было на моем: неверие, шок, отрицание, страх. Некоторые открывали рты, будто пытаясь закричать, но не издавали ни звука, как в кошмарном сне.
— Умер, — произнес кто-то за спиной, я обернулся…
— Хи, ну, ничего, привыкнешь, мясо тут любят… — голос за моей спиной звучал почти восторженно, с ноткой садистского удовольствия. Я развернулся и увидел существо, даже отдаленно не напоминающее ангела — скорее мелкого беса-канцеляриста, в запачканной футболке с непонятной надписью, потертых джинсах и с ухмылкой, от которой молоко могло бы скиснуть прямо в корове. Его глаза, слишком маленькие для человеческого лица, блестели лихорадочным возбуждением, а зубы, когда он улыбался, казались чересчур многочисленными и острыми.
— Кккакое мясо, о чем вы? — голос мой дрожал, слова застревали в горле, пытаясь протолкнуться через комок страха.
— О чем, о чем? О тебе, конечно, мешок с костями…
— Мешок… то есть это не Рай? — внутри меня что-то сжалось в тугой узел ужаса и непонимания. Сердце колотилось так, словно пыталось вырваться из груди, а перед глазами плясали темные пятна.
— А ты на что надеялся? — существо хохотнуло, обнажив ряд мелких, но неестественно острых зубов. Его смех был похож на звук ржавых петель, скрипящих в пустом заброшенном доме.
— Ладно, давай беги, у тебя (незнакомец посмотрел на часы — древние, с растрескавшимся циферблатом и стрелками, крутящимися против часовой) двадцать минут, а потом ядерный.
— Какой ядерный? — голос мой звучал всё слабее, словно выкачиваемый незримым насосом. В этот момент я заметил, что незнакомец держал свои часы в левой руке, и на запястье у него была странная татуировка — нечто, похожее на перевернутую звезду с древними символами.
— Какой, какой? Беги уже!
Я почувствовал хлопок по спине и сделал пару шагов вперед… Удар был легким, почти дружеским, но мои ноги подчинились мгновенно, будто в позвоночник встроили пульт дистанционного управления.
Ногам было холодно и противно, пепел стал падать еще сильней… Он скрипел на зубах, забивался в ноздри, похрустывал под подошвами ботинок, словно порошок из измельченных костей. Расстегнув жилет, я, словно парализованная старушка, начал натягивать его…
— Да боже, что же это такое… — бормотал я, пытаясь совладать с непослушными руками, чужими, словно взятыми напрокат у тряпичной куклы. Молитвы, которые должны были придать силы и утешение, застывали на губах, не находя отклика ни в сердце, ни в окружающем мире.
— Может, это… это Ад… — мысль прорезалась в моем сознании, как острый осколок через мягкую ткань. В памяти всплыли жуткие образы из средневековых картин: грешники в кипящих котлах, демоны с трезубцами, вечный огонь. Но место, где я оказался, не походило на традиционные изображения инферно — оно было хуже, потому что казалось обыденным, словно ужас стал рутиной.
Волосы зашевелились на голове. Не может такого быть, ведь я жил по Божьим законам с самого раннего детства и всегда придерживался всех заповедей и предписаний священной книги. В моей памяти пронеслись сцены из жизни: преклоненные колени в церкви, шелест страниц Библии, благотворительные обеды для бездомных, которые я организовывал каждое Рождество, выступления в защиту традиционных ценностей. Я был праведником, образцом добродетели, я читал молитвы перед каждым приемом пищи, даже перед чашкой кофе, я подавал нищим и помогал старушкам переходить дорогу, я… я не мог оказаться в Аду! Просто не мог!
— Да иди уже, болван! — крикнул мне в спину сиплый голос, и чей-то твёрдый ботинок отпустил мне пендаля… Удар пришелся аккурат по копчику, вызвав фейерверк боли в позвоночнике. Острая, пронзительная боль, какой я никогда не испытывал при жизни, прострелила от копчика до основания черепа.
— До перевала семь минут, там по прямой и налево, если подстрелят, ползи, шансов будет больше, что дотянешь до Ядерки… — инструкции звучали буднично, словно я спрашивал дорогу к ближайшему супермаркету, а не маршрут спасения в загробном мире. Возможно, это был просто бред? Предсмертная галлюцинация? Но боль ощущалась слишком реальной для галлюцинации.
Я упал на четвереньки, стараясь встать, я, точно пьяный, пошел вперед, ничего не видя и не слыша. Мне хотелось бежать, бежать из этого жуткого и зловонного места. Ноги заплетались, колени подгибались, словно были резиновыми. Каждый шаг давался с таким трудом, будто я преодолевал не метры, а годы собственной жизни.
Воздух становился горячее, удушливее. Он пах не просто гарью — от него исходил запах горелого мяса и чего-то металлического, от которого желудок скручивался в узел. Горизонт вдали то и дело озарялся вспышками, после которых раздавались приглушенные раскаты — не то грома, не то взрывов.
Спустя пару минут я почувствовал, как рядом бежит еще кто-то в жилете и с автоматом.
— Тоже выкинули, ничего не сказав? — голос рядом бежавшего звучал почти весело, как будто мы встретились на утренней пробежке в парке. Он был моложе меня, с непропорционально широкими плечами и тонкой шеей, на которой болталась какая-то религиозная эмблема — не крест, но что-то похожее на соединение полумесяца и звезды.
— Ага, — ответил я, ощущая, как язык еле ворочается во рту, словно распухший и чужой.
Хлопок, яркая вспышка, и меня, точно тряпичную куклу, отбросило в сторону. Боль пронзила все тело, я заорал по-настоящему, как испускает вопль последний из выживших, как кричит человек, впервые осознавший истинное значение слова «агония». Звук, вырвавшийся из моего горла, не походил на человеческий — это был вой раненого животного, первобытный, инстинктивный, исполненный такого ужаса и страдания, что, казалось, мог расколоть небеса.
Опустив глаза, я ужаснулся. Нога была разорвана, и кусок белой кости, точно маяк в темноте, торчал из остатков моей когда-то бывшей ноги. Плоть висела лохмотьями, обожженная и почерневшая по краям, а кровь… странно, но крови почти не было, лишь сукровица сочилась из раны, словно даже моя кровь посчитала это место недостойным для пролития. Сквозь пульсирующую боль и шок я отстраненно размышлял об отсутствии крови. Если я уже мертв, почему чувствую боль? Почему мое тело по-прежнему может быть повреждено? Какая жестокая ирония — пережить смерть, чтобы снова страдать от ран.
— Вот теперь точно не добежишь, тюфяк! — сказал уже знакомый мне голос и, плюнув на землю, кинулся рысцой вперед… Это был тот самый незнакомец, который встретил меня у «райских врат». Его лицо, искаженное злорадной ухмылкой, в этот момент показалось мне воплощением зла — не величественного зла Люцифера, а мелкого, подлого зла канцелярской крысы, наслаждающейся мучениями других.
— Урааааааа, ну давай, детка, покажи, чего ты стоишь… — он издали обернулся, подпрыгивая как сумасшедший, выкрикивая эти слова с какой-то извращенной радостью, словно ребенок, впервые увидевший цирковое представление.
— Я закрыл глаза, не в силах сдерживать боль. Спать, безумно хотелось спать. Тьма манила меня, обещая избавление от страданий, уговаривая отдаться её прохладным объятиям. Свист и удар, сильнейший удар, который откинул мое и без того изуродованное тело на обломок торчащей скалы, и жар, безумный жар, опаляющий кожу, сжигал ее и превращал в пепел, пепел, который был везде… Моя плоть таяла, как воск, обнажая мышцы и кости, которые тоже начинали обугливаться и рассыпаться. Последнее, что я увидел перед тем как мир погрузился во тьму — мои собственные руки, превращающиеся в горящие головешки.
— Неееет!!! — крик, родившийся где-то в глубине души, прорвался наружу, заполняя пространство отчаянием и непониманием.
II
Я очнулся, в комнате было темно.
— Слава богу, это сон, это всего лишь сон, — я провел руками по телу, убеждаясь в целостности конечностей, ощупывая себя как слепец, впервые знакомящийся с окружающим миром. Мои пальцы скользили по коже, проверяя каждый сантиметр на наличие ран или ожогов, и с удивлением не находили ничего. Страх отпускал медленно, как отступающий прилив, оставляя после себя влажный холодный пот и дрожь.
Постепенно, по мере того как глаза привыкали к темноте, я начал различать странные пропорции комнаты. Потолок был слишком высоким, а углы — слишком острыми, будто искаженными линзой. Тени в углах казались гуще, чем должны быть, и мне почудилось, что они слегка пульсируют в такт с моим дыханием. Откуда-то доносился едва уловимый запах — не приятный и не неприятный, просто… неземной. Воздух имел металлический привкус, как перед грозой.
Дверь приоткрылась, и в нее скользнула чья-то длинная тень. Она растянулась по полу, достигая противоположной стены, принимая причудливые, почти человекоподобные очертания, словно тень не принадлежала вошедшему, а жила своей собственной жизнью.
— Выспался? — голос прозвучал с ехидной интонацией кота, поймавшего особо жирную мышь.
Голос был до боли знаком. Тот же сиплый тембр, те же издевательские нотки. Я почувствовал, как во рту пересохло от внезапного осознания: это не было сном.
— Ддаа… — я всматривался в темноту, пытаясь различить черты лица говорившего.
— Ну, тогда, может, еще сыгранем?
— Сыгранем? — недоумение расплылось по моему лицу, как чернила по промокашке. Это слово, такое странное, такое неуместное, повисло в воздухе, словно в насмешку над всеми моими религиозными представлениями о загробной жизни.
— Ухаха, ты че, не помнишь? — фигура приблизилась, и в тусклом свете я узнал того самого незнакомца, что встретил меня у дверей загробного мира. Теперь он выглядел еще более неприятно. В полумраке его лицо казалось асимметричным, с чересчур длинным подбородком и слишком глубоко посаженными глазами, которые отражали свет как у ночного хищника.
— Ты там, как баба, рыдал, когда тебе ногу оторвало… — он сделал комичную гримасу, изображая рыдающую женщину, с преувеличенным драматизмом прижимая руки к лицу и шмыгая несуществующими соплями.
— Прям Мать Тереза! — он захохотал, запрокинув голову, и его смех, похожий на карканье вороны с простудой, заполнил всё пространство комнаты, многократно отражаясь от стен, создавая жуткую какофонию. На мгновение мне показалось, что кроме его голоса я слышу еще десятки других, шепчущих что-то на незнакомом языке.
— Все же это не сон, — осознание навалилось на меня тяжелым прессом. Я сел, ощущая, как холодный пот струится по спине. Это происходило на самом деле. Я действительно умер. Я действительно прошел через то испытание на выжженной равнине.
— Скажи, я все-таки умер… — вопрос прозвучал почти утвердительно, как будто я наконец принял неизбежное.
— Ну конечно! — незнакомец развел руками, как фокусник, только что продемонстрировавший коронный трюк с исчезновением кролика. В его глазах плясали искорки садистского веселья, словно моя растерянность доставляла ему особое удовольствие.
— Ой, забыл, щас, — незнакомец хмыкнул… Он пошарил по карманам своих потертых джинсов, что-то бормоча себе под нос и хлопая себя по всем доступным местам, словно пытаясь вспомнить, где оставил ключи от машины. В его движениях была странная театральность, будто он играл роль, заученную давным-давно и исполняемую уже тысячи раз.
— Приди же в запретное царствие Божие, сын мой… — незнакомец выпрямился, придав своему лицу фальшиво-благостное выражение, и заговорил гнусавым, напыщенным тоном, будто пародируя священника из третьесортного фильма. Он сложил руки как для молитвы, но его пальцы при этом шевелились, словно играя на невидимом пианино.
— Вроде как-то так давно не говорил, забыл уже, как надо потчевать прибывших. — Он почесал затылок с выражением крайней озадаченности, словно пытался вспомнить сложную математическую формулу. За его плечом на мгновение промелькнуло что-то темное и бесформенное, но когда я моргнул, видение исчезло.
Незнакомец достал замусоленную брошюру и начал пристально вчитываться, щурясь и что-то бормоча. Выглядело это так, будто пьяный студент пытается подготовиться к экзамену за пять минут до начала. Брошюра казалась очень старой, с пожелтевшими страницами и множеством загнутых уголков, как будто она прошла через тысячи рук.
— Ты был достоин Рая, и теперь ты сможешь вкусить запретные плоды и яства сего мира Божьего. — Голос его звучал монотонно, как у уставшего экскурсовода, в сотый раз повторяющего заученный текст. Однако в его глазах промелькнуло что-то, что не соответствовало праведному содержанию слов — что-то хищное и насмешливое.
— Тфю, — незнакомец смочил пальцы и перевернул страницу, пот проступил на лбу читавшего. — Иии… познать спокойствие, и все такое.блабла.бла… — он спотыкался на каждом слове, словно текст был написан на незнакомом языке. Тут он запнулся и быстрым движением спрятал брошюру под рубашку. Я мог поклясться, что мельком увидел на страницах не слова и буквы, а странные символы, которые, казалось, перемещались и меняли форму, когда на них не смотришь прямо.
— Так я действительно в Раю? — в моем голосе смешались надежда и недоверие, как вода и масло, не желающие соединяться. Это место настолько не соответствовало моим представлениям о посмертном блаженстве, что мне трудно было поверить в его божественную природу. И всё же… что если это какое-то испытание? Проверка веры перед настоящим входом в Царствие Небесное?
— Ну че ты заладил, как попугай, конечно, в Раю! — он раздраженно взмахнул руками, словно отгоняя назойливую муху. В его жесте было столько гротескной театральности, что рука описала в воздухе почти полный круг.
— Ты в Ад вон спустись, так там предвыборная гонка уже во всю идет, дурдом, да и только! — его лицо скривилось в гримасе отвращения, как будто он укусил особенно кислый лимон. На секунду мне показалось, что его зрачки приняли вертикальную форму, как у змеи, но я списал это на игру света и тени.
— То есть то, что было до этого, не дурдом? — я не мог скрыть скептицизм, просачивающийся в мой голос, как вода сквозь дырявую крышу. Каждая клеточка моего существа кричала, что здесь что-то не так, что это место — извращенная пародия на рай, описанный в священных текстах.
— Конечно, нет! Эта новая презентация Рая! — он произнес это с гордостью изобретателя, демонстрирующего своё величайшее творение. Его руки взлетели вверх в жесте, который мог бы быть величественным, если бы не выглядел таким фальшивым и карикатурным.
Незнакомец стал по стойке смирно и вытянулся, точно на параде. Его худощавая фигура напоминала шест, на который наспех накинули одежду. В этот момент его тень на стене, казалось, отделилась от него и приняла другую форму — более внушительную и угрожающую, с намеком на крылья или рога, но уже в следующий миг она снова стала обычной.
— Презентация? — недоумение в моем голосе можно было черпать ложкой. Я пытался осмыслить его слова, представить себе «презентацию рая» как что-то вроде шоу для туристов или маркетинговой кампании, но образ не складывался.
— Ну да, точней, уже пару сотен лет по земным меркам, вроде так, но все равно свежая! — он подмигнул мне, как сообщник по преступлению. Его небрежное упоминание о «сотнях лет» прозвучало настолько буднично, что я вздрогнул. Для него вечность, очевидно, была не абстрактным понятием, а повседневной реальностью.
— Да ты успокойся, мы всех новичков так встречаем, ну а кому понравилось, еще и повтор устраиваем! — он потрепал меня по плечу с фамильярностью старого друга. Его прикосновение было неожиданно холодным, как будто под кожей у него текла не кровь, а ледяная вода.
— А ты еще молодцом! Твой напарник вот сразу обмочился и плакал, как девчонка, звал мамочку! — незнакомец улыбнулся и сел на стул напротив, закинув ногу на ногу. Его улыбка напоминала оскал гиены, увидевшей раненую газель. Под его весом стул странно заскрипел, будто стонал от боли.
— Но, как же так, я же представлял Рай совсем иначе, как же Божье Слово и Писание, в котором описывается это… место…? — мой голос дрожал от возмущения и непонимания, словно струна, натянутая до предела. С каждым словом во мне нарастало ощущение, что мою веру, мою праведную жизнь жестоко высмеивают.
— Ну да ладно тебе, забей, Слово там Божье и все такое. Рай… он такой… мы же тоже не сидим и идем со временем в ногу! — он сделал неопределенный жест рукой, как будто отмахиваясь от несущественных деталей. Его пальцы на мгновение как будто удлинились, став похожими на когти, но это могло быть игрой света и моего воображения.
— Главное, это же смирение и покаяние. Правильно? — я цеплялся за последние осколки своей веры, как утопающий за соломинку. Если это действительно рай, тогда почему я не чувствую ни умиротворения, ни блаженства, ни божественного присутствия?
— Ну да. — Он кивнул с такой неохотой, словно признавал, что небо иногда бывает синим. В его глазах мелькнуло что-то похожее на скуку, будто он уже тысячи раз слышал подобные вопросы и тысячи раз давал те же уклончивые ответы.
— Вот ты вел праведную жизнь? — вопрос прозвучал как последняя надежда на логику в этом безумном месте. Я вспомнил свои годы служения церкви, пожертвования на благотворительность, строгое следование заповедям. Неужели всё это было напрасно?
— Конечно! А разве вы не должны этого знать наверняка?! — мое возмущение нарастало, как снежный ком, катящийся с горы. Если это действительно представители божественных сил, они должны были знать всё о моей жизни, все мои добрые дела и редкие проступки.
— Ну, как бы знаю, но не все досье читал, так мельком… знаешь, работы много, вчитываться в то, как все там жалуются на тяжкую долю и на блудовщину всякую, некогда мне таким голову забивать. — Он говорил с такой ленивой беспечностью, словно обсуждал прогноз погоды на завтра. На слове «блудовщина» его улыбка стала особенно неприятной, почти непристойной, словно он намекал на нечто, известное только ему.
— Ладно, надевай ботинки, и погнали, я тебе тут все покажу. — Он вскочил со стула с внезапной энергией, как будто в него вставили новые батарейки. Его движения были резкими, почти судорожными, что придавало ему сходство с заводной игрушкой.
— Штаны на тумбочке. — Он небрежно указал на груду смятой ткани. Я заметил, что на ткани были странные пятна, которые, казалось, меняли форму и расположение, когда я не смотрел на них прямо.
— И труханы тоже не забудь одеть, а то будешь тут светить, у нас, между прочим, приличное заведение, это тебе не Ад! — он произнес это с таким комичным возмущением, что я почти поверил в его неподдельную заботу о моральном облике «Рая». Но что-то в его тоне, какая-то едва уловимая нотка злорадства, заставляло меня сомневаться в искренности его слов.
— Я вижу! — на выдохе сказал я, стараясь попасть ногой в штанину. Брюки оказались на размер меньше необходимого, и я извивался, как уж на сковородке, пытаясь натянуть их на бедра. Ткань была неприятно грубой, словно сотканной из жесткой проволоки, и царапала кожу при каждом движении.
Пока я одевался, странная мысль мелькнула в моем сознании: а что, если все это — не рай и не ад, а что-то третье? Что-то, о чем не писали в священных книгах, что-то, чего никто не ожидал после смерти? Эта мысль была одновременно пугающей и странно утешительной.
— Знаешь, я думал, что все будет совсем иначе… и давно у вас вот так с людьми? — я пытался поддерживать разговор, одновременно борясь с непослушной одеждой. Мой вопрос был попыткой собрать больше информации, понять правила этого странного места.
— Так? Да вроде всегда, ну, насколько я себя помню. — Он пожал плечами с таким видом, словно не понимал, как вообще можно представлять Рай по-другому. В его взгляде промелькнуло что-то, похожее на отголосок воспоминаний такой древности, что мой разум отказывался его осмыслить. На мгновение мне показалось, что передо мной не просто странный проводник, а существо, видевшее рождение и смерть цивилизаций.
— Ну а вы кто? — я мельком посмотрел на моего собеседника, оценивая его и стараясь понять в чем еще может быть подвох. Его внешность никак не вязалась с образом небесного создания. Скорее, он напоминал мелкого беса-конторщика из третьесортного офиса. И все же… что-то в нем было не так, что-то древнее и опасное скрывалось за этой нелепой внешностью.
— Я Ритмейстер! — он произнес это с такой гордостью, словно объявлял себя императором вселенной. Слово, которое он назвал, было мне незнакомо, но звучало оно странно торжественно и зловеще одновременно.
— Простите, кто? — я впервые улыбнулся за все это время. Улыбка получилась кривой и неуверенной, как у человека, которому только что сообщили, что он выиграл в лотерею, но билет потерян. «Ритмейстер» звучало как должность в каком-нибудь оркестре или цирке, а не как ангельский чин.
— Ну, Ритмейстер, ангел, короче, тот, кто задает ритм Раю! — он сделал несколько танцевальных движений, явно гордясь своим статусом. Движения напоминали эпилептический припадок в исполнении пьяного фламинго. Но в них была странная грация, будто за карикатурной нелепостью скрывалось что-то поистине сверхъестественное.
— Так сказать, гид по Раю. — Он картинно поклонился, чуть не потеряв при этом равновесие. В этот момент его тень на стене снова приняла странную форму, словно у него за спиной распахнулись огромные крылья, но уже через секунду всё вернулось к норме.
— Тебе, кстати, очень повезло, так как Ритмейстера не каждому дают, большая часть дохляков шаркается так, тупят там неделями и нифига не вкуривают. — Он сделал круговое движение пальцем у виска, изображая умственную неполноценность других новоприбывших. Его небрежное упоминание о «дохляках» заставило меня вздрогнуть — так буднично и пренебрежительно говорить о умерших людях казалось кощунственным.
— Да, тогда мне точно повезло! — сказал я, натягивая футболку с надписью «Ты в Раю детка» и отходя от кровати. Ткань футболки пахла чем-то кислым, как будто ее стирали в прокисшем молоке, а затем сушили в курятнике. Слова вырвались сами собой, полные горькой иронии. Привилегия иметь такого «гида» казалась сомнительным благом.
— А вот это фокус с отрыванием ноги, как это? — вопрос вырвался сам собой, хотя я не был уверен, что хочу знать ответ. Воспоминание о боли и ужасе было еще слишком свежим, чтобы говорить об этом спокойно.
— Ха, да забей, многие говорят, магия или диво, как там у вас в книге священной говорится? — он сделал пренебрежительный жест рукой, словно отмахиваясь от несущественных деталей. В его словах сквозило такое безразличие к человеческим страданиям, что мне стало не по себе.
— Чудо? — предположил я, всё ещё пытаясь найти логику в происходящем. В моей голове не укладывалось, как «чудом» можно назвать то, что со мной произошло — ту боль, тот ужас, то унижение.
— Точно! Чудо чудное. — Он щелкнул пальцами, словно вспомнив нужное слово в игре «Что? Где? Когда?». Его лицо на мгновение озарилось, как у ребенка, решившего сложную головоломку.
— Чудо чудноеее, море юдноеее, девочка стоит и ждет свое мохнатоее и занудноеее. — Он начал напевать эту странную песенку, раскачиваясь из стороны в сторону, как метроном сошедший с ума. Нелепые слова и мелодия, казалось, не имели никакого смысла, и все же было в них что-то зловещее, будто за бессмыслицей скрывался какой-то тайный код или заклинание.
Незнакомец стал распевать и присвистывать про себя, снова и снова повторяя эти строчки, которые, точно лезвие, врезались в мозг и оседали там прочным фундаментом. Он приплясывал при этом, похлопывая себя по бедрам в такт своей дикой мелодии, и выглядел как безумный шаман на ритуальной церемонии. Его тень на стене пускалась в свой собственный танец, не всегда совпадающий с движениями хозяина.
— Ах, да! О чем это я? Пошли, все покажу. — Он резко прервал свое «выступление» и направился к двери с энергией профессионального экскурсовода, готового к длительному рабочему дню. Прежде чем последовать за ним, я бросил последний взгляд на комнату. Странное чувство подсказывало мне, что я еще вернусь сюда, и не раз.
Мы вышли. Свет ударил по глазам, заставив меня сощуриться до состояния китайского мудреца, созерцающего дальние горизонты. Когда зрение прояснилось, перед моим взором открылся пейзаж, настолько далекий от «райского», что у меня перехватило дыхание. Этот миг стал началом моего странного путешествия по промежуточному царству между Раем и Адом, где мне предстояло встретиться с абсурдом, ужасом и, возможно, с истиной о самом себе.
Глава 2. Оглядки
Мой проводник вел меня по Раю, яростно размахивая руками и показывая местные достопримечательности, точно гид, которому дали чрезмерно большие чаевые и теперь ждали настоящего шоу. Его движения напоминали ветряную мельницу в разгар урагана — хаотичные, преувеличенные, с размахом, способным сбить с ног зазевавшегося прохожего. Следуя за ним, я поражался контрасту между величественными названиями, которые он торжественно произносил, и убогой реальностью, открывавшейся передо мной.
— Вот Сад очищенной девы, — он указал на заросший сорняками участок, где из земли торчали покосившиеся статуи, покрытые мхом и чем-то подозрительно напоминающим голубиный помет. При ближайшем рассмотрении статуи оказались не просто запущенными, а откровенно непристойными — их некогда прекрасные женские фигуры были изуродованы граффити и наростами какой-то пульсирующей плесени неестественного сиреневого оттенка. Между статуями копошились жирные белесые черви, похожие на обрывки внутренностей, а воздух наполнял запах гниющей растительности и чего-то приторно-сладкого, от которого к горлу подкатывала тошнота.
— А вот Холмы высших, — он обернулся, жестом указывая вдаль, обводя пальцами строгость и стильность данных сооружений, больше похожих на груду камней. Если бы не его восторженный тон, я бы принял эти «достопримечательности» за свалку строительного мусора, оставленного нерадивыми работягами. «Холмы» представляли собой нагромождение острых обломков, между которыми росли чахлые растения с бледными, почти прозрачными листьями. На вершине самого высокого «холма» виднелось нечто, напоминающее трон, сложенный из ржавых металлических деталей. Вокруг него кружили существа, похожие на ворон, но с чересчур длинными шеями и человеческими глазами.
— И это… это рай? — пробормотал я, не в силах скрыть разочарование. Моё воображение рисовало совсем иные картины загробного блаженства: изумрудные луга, хрустальные дворцы, поющие хоры ангелов. Вместо этого я видел перед собой ландшафт, напоминающий заброшенную городскую окраину после стихийного бедствия.
— А чего ты ожидал? Арфы, облака, музыку сфер? — хмыкнул мой проводник, кривя рот в ухмылке. — Это все устаревшие концепции. Рай идет в ногу со временем! Модернизация, инновации, дигитализация! — он произнес эти слова с таким энтузиазмом, словно рекламировал новейший смартфон или бизнес-стратегию.
Я лишь молча кивнул, не находя слов. Пустота, которая начала формироваться в моей душе с момента пробуждения в странной комнате, разрасталась с каждым шагом. Это ощущение было почти физическим — словно внутри меня зияла дыра, в которую постепенно проваливались все мои убеждения, верования, надежды.
— А вот и ученики торчат, как всегда, ничего не делая, — хмыкнул Диальдо, кивая в сторону группы мужчин в серых одеяниях. Они сидели, вытянув ноги и подставив лица чему-то, что условно можно было назвать солнцем, с выражением блаженной апатии, как коты на подоконнике в жаркий летний день. При ближайшем рассмотрении их «блаженство» выглядело довольно жутко — застывшие улыбки на лицах напоминали оскал черепа, а глаза, широко открытые и неподвижные, казались стеклянными. Некоторые из них выполняли странные, повторяющиеся движения: один безостановочно постукивал пальцем по колену, другой кивал через равные промежутки времени, третий беззвучно шевелил губами, как будто читая молитву задом наперед.
— Эй, Мафусаил, вечером че, мутим? — крикнул он одному из них. Голос Диальдо прозвучал звонко, с нотками фамильярного дружелюбия, словно он обращался к своему собутыльнику, с которым сегодня планировал очередную попойку.
— Да, как всегда! — отозвался тот с ленивой готовностью человека, которому в общем-то всё равно, но отказывать не хочется. Его голос был странно высоким, почти детским, что совершенно не соответствовало его древнему, изборожденному морщинами лицу.
— Заметано! — Диальдо сделал странный жест рукой, напоминающий то ли приветствие хиппи, то ли символ из дешевого боевика 80-х. Мафусаил ответил таким же жестом, но в его исполнении движение выглядело скованным, механическим, как у плохо запрограммированного робота.
Ритмейстер обернулся ко мне и подмигнул. Его подмигивание было настолько преувеличенным, что напоминало нервный тик, а не дружеский жест. Он выглядел довольным, как ребенок, показавший новому другу свои игрушки.
— А имя-то у тебя есть? — спросил я, осознав, что до сих пор не знаю, как зовут моего странного гида. Вопрос вырвался спонтанно, как будто мой мозг пытался найти хоть какую-то опору в этом безумном мире. Что-то нормальное, человеческое, знакомое.
— Ясен красен, — сказал спутник и представился. — Диальдо. — Он произнес своё имя с такой гордостью, словно представлялся как минимум архангелом Гавриилом. Имя странно отозвалось в моём сознании, как будто я где-то его уже слышал, хотя был уверен, что никогда раньше не встречал подобного.
Ритмейстер протянул ко мне свою ладонь. Я на мгновение замешкался, глядя на его руку — тонкую, бледную, с неестественно длинными пальцами, заканчивающимися острыми, почти когтеобразными ногтями. Затем, подчиняясь земной привычке, пожал её.
Коснувшись его ладони, я на миг ощутил нестерпимую печаль и боль, которую несло в себе это существо. Ощущение было таким сильным и неожиданным, что я чуть не отдернул руку, словно прикоснулся к раскаленному металлу. В глубине его глаз, за маской легкомысленности и ехидства, на долю секунды промелькнуло что-то древнее и бесконечно усталое.
Мир вдруг закружился перед глазами, и на мгновение мне привиделась картина: огромное поле битвы, устланное телами, небо, разрываемое молниями, и одинокая фигура с сломанными крыльями, стоящая на вершине холма. Видение было настолько ярким и болезненным, что у меня перехватило дыхание. Но уже через секунду всё исчезло, оставив лишь смутное ощущение утраты и горя.
— Странно! И почему я этого не замечал раньше? — пробормотал я, протягивая свою руку. — Мартин. Очень приятно! — собственное имя вдруг показалось мне чужим и неуместным, будто принадлежало кому-то другому, кем я был когда-то давно, в другой жизни. На миг я усомнился, действительно ли это моё имя, но затем воспоминания вернулись — да, я Мартин Гроссман, преподаватель теологии из небольшого городка на Среднем Западе, умерший от сердечного приступа во время воскресной проповеди.
— А мне-то как! — Диальдо подмигнул. — Теперь у меня есть официальный повод портить тебе жизнь… то есть, показывать райские красоты! — он рассмеялся собственной шутке с таким энтузиазмом, словно только что сказал нечто невероятно остроумное. Но смех его звучал странно неискренне, будто заученный звуковой эффект, а не проявление подлинного веселья.
Пройдя несколько десятков шагов, он повернулся, показывая пальцем на огромное здание на жухлой лужайке, укрытой кучами мусора и грудой искореженных ограждений. Конструкция напоминала помесь средневекового замка и советского Дворца культуры, пережившего не одно десятилетие запустения. Выщербленные стены покрывали странные символы и надписи, похожие на граффити подвыпивших подростков. Но при ближайшем рассмотрении эти символы оказались не просто бессмысленными каракулями — они складывались в замысловатые узоры, которые, казалось, двигались и менялись, когда на них не смотришь прямо. Кое-где сквозь трещины в стенах проступала странная субстанция, напоминающая полузасохшую кровь, только неестественно яркого лазурного цвета.
— А это резиденция «Колизей восходящих». — Он произнес это с такой гордостью, словно представлял Тадж-Махал или Эйфелеву башню. Его рука описала в воздухе величественную дугу, подчеркивая грандиозность сооружения, и на секунду мне показалось, что за его пальцами тянется слабый светящийся след.
Я обернулся, недоуменно моргая. Глаза отказывались верить тому, что видели, а мозг — принимать эту информацию. Здание, несмотря на запущенность, обладало странной, тревожащей красотой. Его архитектура не поддавалась классификации — готические арки соседствовали с модернистскими углами, античные колонны поддерживали футуристические консоли. И всё это великолепие было словно вылеплено из материала, напоминающего одновременно камень, металл и что-то органическое, живое.
— Как, как? — я даже заикнулся от изумления, и мой голос сорвался на фальцет. Название звучало помпезно и одновременно зловеще, вызывая у меня ассоциации скорее с римским колизеем, где погибали гладиаторы, чем с обителью блаженства.
— Ну, восходящих. Там все свежие появляются, когда помирают, — пояснил Диальдо с таким видом, будто рассказывал о прибытии автобуса на конечную остановку. Он фыркнул и почесал нос с совершенно беззаботным видом, словно обсуждал маршрут общественного транспорта, а не путь душ в загробном мире.
Я вздрогнул, снова вспомнив запах пепла и нестерпимую боль. Опустил руку и потер то место, где всего пару часов назад была сплошная рваная рана. Фантомная боль пронзила ногу, заставив меня поморщиться, словно рана всё ещё была там, просто скрытая от глаз. На секунду мне даже показалось, что я вижу кровь, сочащуюся сквозь ткань брюк, но когда я присмотрелся внимательнее, там ничего не было.
— Что, воспоминания нахлынули? — усмехнулся Диальдо. — Не переживай, скоро привыкнешь. Здесь все привыкают… рано или поздно. — Его голос звучал почти сочувственно, если не считать нотки садистского удовольствия, проскальзывающей между слов. При этом он механически похлопал меня по плечу, как робот, имитирующий человеческое сопереживание.
— Ладно, погнали! Горло промочим, а то чет подсушивает немного, — он резко сменил тему. Мой проводник потер шею с таким страдальческим видом, словно не пил как минимум неделю, и теперь находился на грани обезвоживания. Его кадык дернулся, и на миг мне показалось, что шея у него покрыта чем-то вроде мелкой чешуи, но это, скорее всего, была игра света.
Мы подошли к дереву, Диальдо поднес руку, на которой засветилась загадочная печать, и приложил ее к дереву. Крона наклонилась, и на ней появился поднос с чаем. Да, именно с чаем в стаканах, который мы так привыкли видеть в поездах и который так усердно предлагают кондукторы. Граненые стаканы в обычных металлических подстаканниках выглядели настолько неуместно на этом причудливом дереве, что сцена казалась кадром из сюрреалистического фильма. Но что еще более странно, дерево при прикосновении Диальдо словно ожило — его кора затрепетала, как кожа, по ветвям пробежала дрожь, и оно издало звук, похожий на довольное урчание.
— Бери, че стал? Или ждешь, пока он превратится в нектар бессмертия? — нетерпеливо подогнал меня Диальдо, энергично кивая в сторону подноса, словно боялся, что чай исчезнет, если мы не возьмем его немедленно. В его голосе слышалось нетерпение, граничащее с нервозностью, что не вязалось с его обычной расслабленной манерой.
Я протянул руку и взял обжигающий стакан с чаем, который паровал и нес приятный запах мяты и чабреца. Жидкость внутри была насыщенного янтарного цвета, с крошечными листиками, танцующими в потоках тепла. Стакан был неожиданно тяжелым, словно наполненный не чаем, а расплавленным металлом, и обжигающе горячим, хотя я не чувствовал боли.
— А это что такое? — я указал на печать, которая уже потухла и только слегка светилась. Узор на коже Диальдо напоминал витиеватую татуировку, но с тем отличием, что обычные татуировки не пульсируют голубоватым светом. При ближайшем рассмотрении узор выглядел как сложное переплетение символов, напоминающих древние руны и алхимические знаки. В их центре находилось изображение, похожее на глаз или, может быть, звезду — трудно было сказать наверняка, так как оно постоянно меняло форму.
— Че, че? Карта. — Он сказал это с таким видом, будто объяснял ребенку, для чего нужна ложка. Его тон был настолько снисходительным, что я почувствовал укол раздражения, несмотря на все странности окружающего мира.
— Эмм… — я смотрел на него с полным непониманием, чувствуя себя идиотом. Идея о «карте» в форме светящейся татуировки на руке была настолько абсурдной, что мой разум отказывался её обрабатывать.
— Ну, кредитная по земному… дебитовая, — закатил глаза Диальдо. — Ты что, в пещере жил? — его тон был настолько снисходительным, что захотелось проверить, не выросли ли у меня внезапно две головы или третья рука. Он произнес это так, будто кредитные карты в форме светящихся татуировок были самой обыденной вещью во вселенной.
— То есть, печать это?
— Да, а ты что думал? Как говорится, не поработаешь — не поешь. Кстати, ты должен мне теперь. — Диальдо посмотрел на меня с хитрой ухмылкой акулы, заприметившей добычу. Его глаза блеснули странным металлическим блеском, а зрачки на мгновение сузились в вертикальные линии, как у кота.
— Должен? — слово застряло в горле, как кость. Понятие долга в загробном мире казалось настолько нелепым, что я чуть не рассмеялся. Неужели и здесь действуют те же финансовые правила, что и на Земле? И что будет, если я не верну долг — меня отправят в загробную тюрьму для должников?
— Ну, конечно! У нас же тут демократия, и все должны друг другу. Считай, что ты только что взял свой первый райский кредит под бешеные проценты! — он потер руки с энтузиазмом ростовщика, только что заключившего особенно выгодную сделку. Его пальцы двигались с ненормальной скоростью, почти сливаясь в размытое пятно, а его тень на земле, казалось, жила своей собственной жизнью, принимая формы, не соответствующие движениям хозяина.
Он рассмеялся, закашлявшись, и еле отдышался после смеха. Его смех походил на карканье простуженной вороны — резкий, с хрипотцой и неожиданными переходами на высокие ноты. В этот момент его лицо странно исказилось, черты поплыли, как на плохо настроенной телевизионной картинке, и на долю секунды я увидел что-то совершенно нечеловеческое, прежде чем все вернулось к норме.
— Вот так и живём. Кто-то на первом круге грядками с овощами по уши зарыт, кто-то в «Колизее восходящих» дырки трет в резиденции или, того хуже, в лаборатории новаторства пытается изобрести колесо… в десятый раз. — Диальдо говорил об этом с таким будничным видом, словно обсуждал погоду или цены на бензин. Но за этой небрежностью я улавливал что-то еще — может быть, ностальгию или смирившуюся усталость существа, видевшего этот цикл бесчисленное множество раз.
— Ясно, — протянул я, чувствуя, что ясности становится все меньше. Слово прозвучало настолько неуверенно, что даже я сам не поверил в его искренность. С каждым новым откровением Диальдо картина загробного мира становилась всё более запутанной и тревожащей.
— Диальдо, послушай, а могу ли я увидеть Бога? — решился я задать вопрос, который давно вертелся на языке. Вопрос вырвался сам собой, словно последняя надежда на то, что этот безумный мир все-таки имеет смысл. Если я увижу Создателя, может быть, он объяснит мне, что всё это значит, почему рай выглядит так, а не иначе, почему я должен проходить через эти странные испытания.
— Кого? — ритмейстер резко дернулся и чуть не разлил остатки чая на свою футболку, украшенную надписью «РАЙСКИЙ РЕСПЕКТ». Он подпрыгнул, как ужаленный, едва не выронив стакан, и взглянул на меня с таким изумлением, будто я предложил ему съесть живую лягушку. Его лицо приняло выражение комического ужаса, а глаза буквально выпучились из орбит.
— Нуу, Бога. — Я повторил вопрос, чувствуя себя всё более неуютно под его ошеломленным взглядом. Может быть, в этой версии загробного мира сама идея Бога была под запретом? Или существовал какой-то строгий протокол для подобных встреч, о котором я не знал?
— Мужик! — Диальдо отставил кружку и придвинулся поближе, понизив голос. — Ты же понимаешь, что наш босс очень занятой… эээ… сущность, и из-за дохляка он не будет отвлекаться. У него и без тебя забот полон рот: грешников рассортировать, котлы подогреть, вилы наточить… — Диальдо говорил быстрым шепотом, озираясь по сторонам, словно опасался, что нас подслушивают. Его глаза бегали, как у загнанного зверька, а пальцы нервно теребили край футболки. Но что более тревожно, его описание «босса» звучало подозрительно похоже на описание не Бога, а скорее…
Мысль была настолько кощунственной, что я не решился её додумать. И всё же, неужели все это время я находился не в раю, а в… Нет, это невозможно. Я жил праведно. Я не заслужил попасть туда.
— Я все понимаю. Но все же… — я решил настаивать, хотя что-то подсказывало мне, что лучше бы не стоило. Внутренний голос кричал, что я двигаюсь по тонкому льду, что некоторые истины лучше не знать, но жажда понимания была сильнее страха.
— Окей, — ритмейстер отстранился и развел руками. — Если хочешь, давай попробуем, но предупреждаю, что, если у него будет плохое настроение, я к нему и на пушечный выстрел не подойду! — он поднял руки, словно сдаваясь, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на азарт. Это выражение было мне знакомо — так смотрят люди, затевающие опасную игру, результат которой им уже известен, но сам процесс доставляет удовольствие.
— А что, он бывает еще не в духе? — на меня вдруг накатило нехорошее предчувствие. От идеи встречи с существом, которое может быть «не в духе», по спине пробежал холодок. Всемогущий, всезнающий, милосердный Бог, о котором я читал в Писании, не должен был иметь настроения, особенно плохого.
— Легче посчитать дни, когда он в нем бывает! — фыркнул Диальдо. — Знаешь, каково это — управлять целым адом… то есть, раем? Тут любой святой нервы растреплет и нимб на бок сдвинет! — он выразительно покрутил пальцем у виска, но тут же, спохватившись, превратил этот жест в почесывание уха. Его оговорка прозвучала настолько естественно, что могла бы остаться незамеченной, если бы я не был так напряжен и внимателен к каждому его слову.
— И часто у него бывает хорошее настроение? — поинтересовался я, начиная сомневаться в разумности своей просьбы. Моя храбрость таяла как снег под весенним солнцем, уступая место здравому смыслу. «Управлять целым адом» — эти слова эхом отдавались в моём сознании, подтверждая мои худшие опасения.
— Примерно раз в тысячелетие, — ухмыльнулся Диальдо. — Но не переживай! Может, нам повезет, и сегодня как раз тот самый день. А если нет… ну, считай это своим вторым кругом ада… то есть, рая. Первый ты уже прошел, познакомившись со мной! — он расхохотался собственной шутке, запрокидывая голову, как будто это была вершина комедийного искусства. Его смех эхом отражался от окружающих поверхностей, и мне почудилось, что к нему присоединяются другие голоса, более низкие и зловещие, хотя вокруг никого не было, кроме нас двоих.
Мы двинулись дальше, и я заметил, что несмотря на кажущуюся хаотичность маршрута, Диальдо вел меня по какой-то определенной траектории. Он избегал некоторых участков, обходя их по широкой дуге, и иногда останавливался, принюхиваясь, как охотничья собака. В такие моменты вся его шутовская манера временно исчезала, уступая место сосредоточенной бдительности хищника на чужой территории.
Приближаясь к Колизею восходящих, я был поражен масштабами этого сооружения. Оно буквально заполняло горизонт, вздымаясь к небу, как древний зиккурат. Его архитектура вызывала странное ощущение дежавю, словно я уже видел что-то подобное — не в реальности, а в кошмарах или древних мифах. Стены, казалось, были созданы не из обычного камня, а из какого-то кристаллического материала, который при ближайшем рассмотрении оказался похож на застывшие слезы.
Фасад был украшен барельефами, изображающими сцены, которые я сначала принял за библейские сюжеты, но, присмотревшись внимательнее, понял, что это нечто совсем иное. Вместо мирных пасторальных картин или торжественных небесных собраний там разворачивались сцены странных ритуалов, битв и трансформаций, которым я не мог найти объяснения в своих земных знаниях.
Подойдя ближе к главному входу, я увидел бесконечную очередь существ, которые лишь отдаленно напоминали людей. Большинство из них были одеты в серые лохмотья, покрытые пятнами неопределенного происхождения. Их кожа имела нездоровый сероватый оттенок, а глаза были пустыми, как у кукол. Они стояли, раскачиваясь из стороны в сторону в каком-то гипнотическом ритме, и монотонно бормотали что-то, что при ближайшем прислушивании оказалось не молитвами, а бесконечными перечислениями бюрократических терминов и номеров форм.
Некоторые из них периодически исполняли странные ритуальные действия: трижды хлопали в ладоши, потом касались ушей, затем приседали и снова вставали. Другие выписывали в воздухе сложные символы пальцами, которые светились и таяли, едва успев сформироваться. Третьи как будто играли в невидимые игры с невидимыми партнерами, передавая друг другу несуществующие предметы и реагируя на несуществующие ответы.
Не долго думая, я деловито встал в конец очереди. Привычка, въевшаяся за земную жизнь, сработала на автомате — увидел очередь, встал. Как собака Павлова, только звонка не хватало. Я даже не задумался, куда ведет эта очередь и что ждет в конце — просто подчинился инстинкту социального порядка.
— Ты че, мужик? — Диальдо выпучил глаза и остолбенел. — Решил заделаться бюрократом на всю вечность? — он схватился за голову с таким драматизмом, словно я только что объявил о намерении броситься со скалы. Его ужас выглядел настолько комично-преувеличенным, что я невольно улыбнулся.
— Так очередь же! — извиняющимся тоном произнес я. Я пожал плечами, чувствуя себя ребенком, пойманным за шалостью. В этот момент я осознал абсурдность своего действия — зачем стоять в очереди, если я даже не знаю её назначения?
— Какая, блин, очередь! Это аттракцион «Бюрократическое колесо» — райское местечко для любителей бумажной волокиты и бесконечного ожидания. Хочешь провести следующую тысячу лет, заполняя формы? — Диальдо всплеснул руками, его лицо выражало такой ужас, будто я предложил добровольно отправиться на электрический стул. При слове «тысячу» он мимоходом перечеркнул пальцем воздух, и я мог поклясться, что на мгновение увидел светящийся след, похожий на бесконечность.
— Дда нет, — я поежился. Перспектива вечной бюрократии вызвала во мне такой непроизвольный холодок, что я буквально почувствовал, как волоски на руках встают дыбом. В моей земной жизни я всегда ненавидел заполнять формы и стоять в очередях — мысль о том, что это может стать моей вечной участью, была поистине кошмарной.
— Точно не хочешь? — предупредил Диальдо, но было поздно. Его голос звучал с ноткой тревоги, смешанной с лукавством, словно он одновременно хотел предостеречь меня и поощрить к неразумному поступку. Его рука даже слегка приподнялась в жесте, который мог быть попыткой остановить меня, но было уже слишком поздно.
Существа в очереди заметили моё присутствие. Они повернули ко мне свои безжизненные лица, и их глаза вдруг ожили, наполнившись голодным блеском. Они начали двигаться в мою сторону, медленно, но целеустремленно, как зомби, почуявшие свежую плоть. Их пальцы, неестественно длинные и костлявые, тянулись ко мне, а рты открывались в немом вопле.
— Добрый сэр, не будете ли вы столь любезны подписать форму 342-B о признании недействительности формы 341-A? — проскрипел ближайший ко мне бюрократ. Его голос был подобен звуку несмазанных петель, а из уголков рта сочилась странная жидкость, похожая на чернила.
— У меня есть для вас очень выгодное предложение по перерегистрации вашей души по льготному тарифу! — присоединился второй, протягивая мне стопку желтоватых бумаг, покрытых мелким шрифтом. При ближайшем рассмотрении буквы на бумаге двигались, переползая с места на место, как колония муравьев.
— Только сегодня! Специальная акция! Заполни сто форм и получи право на заполнение еще двухсот совершенно бесплатно! — воскликнул третий, его лицо исказилось в гримасе, которая, видимо, должна была изображать коммерческий энтузиазм, но больше напоминала предсмертную муку.
Я попятился, внезапно осознав опасность. Эти существа не просто стояли в очереди — они были частью какой-то странной системы, машины, перемалывающей души в безликую бюрократическую массу. И они хотели затянуть меня к себе.
— Да иди ты, болван! — крикнул мне в спину Диальдо, и чей-то твёрдый ботинок отпустил мне пендаля… Удар пришелся аккурат по копчику, вызвав фейерверк боли в позвоночнике.
Я резко подпрыгнул, вырвавшись из цепких рук бюрократов, и бросился к Диальдо, который уже отошел на безопасное расстояние и наблюдал за сценой с видом человека, смотрящего особенно увлекательное шоу. Его лицо выражало смесь веселья и досады — как будто он был разочарован, что представление закончилось так быстро.
Диальдо снова постучал в скрытую дверь люка. Он стучал с такой силой и настойчивостью, словно от этого зависела его жизнь. Удары отдавались гулким эхом, усиливаясь в просторном зале и создавая впечатление, что за дверью скрывается нечто огромное и жуткое. Ритм его стука был странно ритуальным, как будто это был не просто призыв открыть дверь, а некое заклинание или код.
— Снова ты? — раздался недовольный голос. — Ты уже задолбал водить своих дохляков! Тут тебе не проходной двор! — голос был скрипучим и раздраженным, как у привратника, которого разбудили посреди ночи. Он бубнил и ворчал, перемежая слова неразборчивыми проклятиями. Звук его голоса был странно механическим, как у старого радиоприемника, настроенного на несуществующую волну.
Существо с шестеренками на очках с резким свистом открыло люк и прыгнуло назад, оставляя проход открытым. Зажегся привычный глазу свет. Это существо было настолько странным, что я не сразу смог определить, человек это или нет. Оно напоминало помесь человека, механической куклы и какого-то насекомого. Его кожа имела металлический оттенок и, казалось, состояла из множества мелких пластин, соединенных шарнирами. Очки, которые оно носило, представляли собой невообразимую конструкцию из линз, шестеренок и каких-то трубок, постоянно движущихся и перестраивающихся. Из-под очков выглядывали глаза, похожие на фасеточные глаза мухи, отражающие свет тысячью крошечных граней.
— Это Кэп, — шепнул мне Диальдо. — Главный привратник боковых входов. У него три докторских по степени занудства и черный пояс по бюрократическому айкидо. Но он мне должен по гроб жизни, так что терпит мои визиты. — В его голосе звучало странное уважение, смешанное с фамильярностью, как у человека, говорящего о строгом, но любимом учителе.
— Диальдо, — решил я воспользоваться моментом, — скажи, а к какому уровню принадлежит рыбалка? — вопрос был попыткой понять структуру этого странного места, найти в нем какую-то систему или логику. Словосочетание «рыбалка» и «уровень» само собой всплыло в моей голове, хотя я не помнил, чтобы Диальдо упоминал что-то подобное ранее.
— А это второй вроде, — ответил он, почесывая подбородок. Он задумался, наморщив лоб с таким усилием, словно пытался вспомнить сложную математическую формулу. Его лицо приняло выражение напряженной концентрации, комичное в своей преувеличенности.
— А первый? — я пытался выстроить в голове карту этого мира, надеясь, что понимание его устройства поможет мне найти выход или, по крайней мере, способ выживания.
— Бюрократы, — он рассмеялся. Этот смех был неожиданно искренним, словно я задал вопрос, ответ на который был настолько очевиден, что казался смешным. Он смеялся до слез, хватаясь за живот и похрюкивая, как будто я сказал нечто невероятно остроумное. И в этот момент мне вдруг показалось, что за маской шута и циника скрывается гораздо более сложное существо, чем я предполагал.
— И сколько всего уровней? — спросил я, пытаясь получить как можно больше информации, пока Диальдо был в хорошем настроении. Я начинал понимать, что знание устройства этого места может быть ключом к моему выживанию.
— Семь, как положено, — лаконично ответил он, внезапно став серьезным. — Семь кругов… совершенства. Чем выше, тем интереснее. Но туда просто так не попадешь — нужно либо заслужить, либо… — он сделал загадочную паузу, — найти обходные пути. — Последние слова он произнес с таким многозначительным видом, что я невольно задумался, не предлагает ли он мне свою помощь в этом вопросе.
Спустя несколько часов блуждания по лабиринтам катакомб мы были на месте. Пройдя по любимым коридорам и самому зданию, мы вышли на третий уровень, уровень мнимой свободы. Этот уровень отличался от предыдущих — здесь было светлее, просторнее, и воздух казался менее затхлым. Потолки поднимались так высоко, что терялись в дымке, а стены, украшенные причудливой вязью узоров, отступали, создавая ощущение простора. По всему периметру расположились странные сооружения, напоминающие одновременно торговые павильоны, игровые автоматы и какие-то механические устройства неясного назначения.
Между ними сновали существа, слишком разнообразные, чтобы даже попытаться их классифицировать — некоторые выглядели почти как люди, другие напоминали животных или насекомых, третьи вообще не поддавались описанию. Они двигались с разной скоростью и в разных направлениях, создавая впечатление хаотичного, но в то же время упорядоченного движения, как в муравейнике или пчелином улье.
— Ну вот, уже веселей! — Диальдо сделал неуклюжий реверанс, словно пародируя придворного танцора, и деликатным жестом пригласил меня последовать за ним. Его движения были настолько преувеличенно манерными, что напоминали плохого актера в любительском спектакле. Он выпятил грудь, вытянул шею и склонился в поклоне, чуть не потеряв равновесие, а затем взмахнул рукой с такой амплитудой, что чуть не задел проходившее мимо существо, похожее на помесь крокодила и жирафа.
— Так, значит пойдем обходными путями, — сказал он, поворачиваясь ко мне с заговорщицким видом. Его глаза заговорщически блеснули, а на лице появилась ухмылка опытного контрабандиста, планирующего нелегальную переправу через границу. Он подмигнул с таким преувеличенным драматизмом, что его веко, казалось, на мгновение зажило своей собственной жизнью.
— Почему? — с любопытством спросил я, чувствуя, что за этим кроется какая-то история. Любопытство пересилило даже тот страх и отвращение, которые я испытывал к этому месту. Я непроизвольно подался вперед, как ребенок, ожидающий начала увлекательной сказки.
Диальдо закатил глаза и театрально вздохнул:
— Да я там кое-кому должен. Старая история, знаешь ли. Занял как-то у Харона пару монет на переправу, а вернуть забыл. Теперь этот речной старикашка меня на каждом углу подкарауливает. Так что я туда ни ногой! Не хочу снова выслушивать его нотации о финансовой ответственности. — Он сделал такое страдальческое лицо, что я невольно улыбнулся. В его истории с Хароном было что-то почти человеческое — обычная бытовая ситуация с долгом, перенесенная в контекст загробного мира.
Мы миновали группу существ, занятых странной игрой, похожей на шахматы, только вместо фигур они использовали маленькие живые существа, которые пищали и сопротивлялись, когда их передвигали по доске. Игроки не обращали на нас никакого внимания, полностью поглощенные своей партией. Их лица, если это можно было назвать лицами, выражали такую напряженную концентрацию, словно от исхода игры зависела судьба вселенной.
— Кстати, — продолжил Диальдо, понизив голос, — если встретишь Харона, не вздумай упоминать мое имя. И уж точно не говори, что я тебя сюда привел. У старика отвратительная привычка переносить долги на поручителей. — Он произнес это с таким серьезным видом, что я решил запомнить предупреждение. В конце концов, я и так уже был должен Диальдо за чай, и мне совсем не хотелось увеличивать свои загробные долги.
Когда мы проходили мимо одного из павильонов, из его глубины донесся звук, похожий на детский плач. Я инстинктивно повернулся в ту сторону, но Диальдо крепко схватил меня за локоть.
— Не смотри туда, — шепнул он. — Некоторые вещи лучше не видеть, если хочешь сохранить рассудок. — В его голосе впервые прозвучала настоящая тревога, без привычной нотки сарказма или насмешки. На мгновение он показался мне почти заботливым, как будто действительно беспокоился о моем благополучии.
Я кивнул, решив последовать его совету. После всего увиденного я начинал понимать, что в этом месте есть вещи гораздо страшнее, чем те, с которыми я уже столкнулся. И, возможно, мой странный гид, при всех его недостатках, действительно пытался по-своему оградить меня от худшего.
Мы двинулись дальше, и я заметил, что окружающая обстановка становится все более странной и сюрреалистичной. Пространство начало искажаться, как будто мы смотрели на мир через кривое зеркало. Предметы то увеличивались, то уменьшались без видимой причины, цвета становились то ярче, то тусклее. Звуки тоже менялись, накладываясь друг на друга и создавая какофонию, от которой начинала болеть голова.
— Что происходит? — спросил я, чувствуя нарастающее головокружение. Мир вокруг словно плыл и пульсировал, как будто сама реальность была неустойчивой, готовой в любой момент распасться на составные части.
— А, это? — Диальдо небрежно махнул рукой. — Просто граница между уровнями. Здесь немного тонковато. Всегда так бывает на переходах. Ничего страшного, если, конечно, не застрять между. Тогда уже весело. — Он произнес это с такой будничностью, словно говорил о незначительной дорожной неровности, а не о фундаментальном нарушении законов реальности.
— Застрять между? — повторил я, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Картина застрявшей души, вечно дрейфующей в пространстве между уровнями, была настолько ужасающей, что я невольно ускорил шаг, стараясь как можно быстрее миновать эту зону искажения.
— Да не дрейфь, — Диальдо подмигнул мне. — Со мной такого не случится. Я здесь каждую трещину знаю. И вообще, ты в надежных руках! — он поднял ладони, демонстрируя их, и на мгновение мне показалось, что они покрыты мелкой чешуей, но это могло быть просто игрой света.
— В надежных руках, — повторил я с сомнением. Учитывая все, что я уже успел увидеть и пережить под руководством Диальдо, эта фраза звучала как горькая шутка. И всё же, у меня не было выбора, кроме как довериться этому странному существу. В конце концов, это был мой единственный проводник в этом безумном мире между Раем и Адом.
Впереди мелькнул свет, яркий и манящий, как выход из туннеля. Диальдо устремился к нему, жестом приглашая меня следовать за ним. Я сделал глубокий вдох и шагнул вперед, готовясь к новым откровениям и ужасам, которые ждали меня на следующем уровне этого странного загробного царства.
Глава 3. Колизей восходящих
Впереди мелькнул свет, яркий и манящий, как выход из туннеля. Диальдо устремился к нему, жестом приглашая меня следовать за ним. Я сделал глубокий вдох и шагнул вперед, готовясь к новым откровениям и ужасам, которые ждали меня на следующем уровне этого странного загробного царства.
— Нам сюда, — Диальдо махнул рукой в сторону огромного здания. Его жест был небрежным и властным одновременно, словно он направлял целую армию, а не одного растерянного новичка. За его пальцем тянулся едва заметный светящийся след, похожий на отпечаток раскаленного металла на воздухе. След исчезал через секунду, но оставлял послевкусие неправильности, словно само пространство болезненно реагировало на прикосновение Диальдо.
Передо мной открылась внутренняя часть Колизея восходящих, и я застыл в немом изумлении. Размеры холла были настолько колоссальны, что человеческий разум отказывался их воспринимать. Потолок терялся где-то в вышине, окутанный туманной дымкой, сквозь которую время от времени проскальзывали неясные тени чего-то крылатого. Стены простирались так далеко в стороны, что их концы исчезали за горизонтом, словно это было не помещение, а целый мир, заключенный под искусственным небосводом.
Но самым странным и тревожным элементом холла была мебель. Она выглядела как молодые побеги деревьев, проросшие прямо из пола, изогнутые и сплетенные в формы, отдаленно напоминающие столы, стулья и диваны. Корни этих странных деревьев-мебели расстилались по всему помещению, покрывая пол сложной сетью переплетений, напоминающей кровеносную систему колоссального организма. Некоторые корни поднимались вверх по стенам, ветвясь и разрастаясь, образуя что-то вроде лиан или колонн, поддерживающих свод потолка.
Подойдя ближе, я с ужасом осознал, что мебель действительно была живой. Она едва заметно пульсировала, словно дыша, а древесные волокна перемещались, как мышцы под кожей. Когда кто-то из обитателей колизея приближался к такому «столу», часть его поверхности приподнималась, формируя что-то вроде подставки или столешницы именно нужной высоты для посетителя. Когда существо уходило, мебель снова перетекала в исходную форму, словно вздыхая с облегчением.
Особенно тревожно выглядели органы этой древесной сети, напоминающие лампы или светильники. На концах некоторых ветвей набухали округлые образования, похожие на плоды или цветы, которые испускали мягкое красновато-желтое свечение. Приглядевшись, я с содроганием понял, что эти «плоды» напоминают человеческие сердца, медленно пульсирующие в такт какому-то невидимому ритму. Один из таких светильников, мимо которого мы проходили, слегка повернулся в нашу сторону, как любопытное животное, следящее за потенциальной добычей.
— Тсс, не смотри ему прямо в середину, — шепнул Диальдо, заметив мой интерес. — Они питаются вниманием. Чем больше смотришь, тем больше… притягивают.
Я поспешно отвел взгляд, но краем глаза заметил, как «светильник» слегка вытянулся в нашу сторону, его свечение стало интенсивнее, а пульсация участилась, словно оно действительно возбудилось от моего внимания.
Все части деревьев были пепельного цвета, как будто недавно пережили пожар, но при этом продолжали жить и функционировать. Там, где корни и ветви соединялись, проступали красновато-желтые прожилки, светящиеся, словно в них текла не древесная кровь, а раскаленная лава. Иногда эти прожилки пульсировали усиленным светом, и тогда по всей системе пробегала волна свечения, создавая впечатление, что здание передает какой-то сигнал.
— Это… они живые? — прошептал я, не в силах отделаться от ощущения, что нахожусь внутри гигантского, полуразумного существа.
— Определенно, — кивнул Диальдо с неожиданной серьезностью. — Но не в том смысле, как ты понимаешь жизнь. Они скорее… продолжение Колизея. Его органы восприятия и, возможно, пищеварения. — Последнее слово он произнес с таким смакованием, что меня передернуло.
В холле главного купола было очень уютно, если не обращать внимания на жутковатую органическую мебель. Все было сделано в стиле современного офисного здания, переплетаясь с резными столами и офисной техникой. Техника выглядела одновременно футуристической и архаичной — компьютерные мониторы, которые больше напоминали аквариумы с плавающими внутри символами, печатные машинки, клавиши которых представляли собой крошечные рты, молча открывающиеся и закрывающиеся, телефоны с трубками, похожими на свернувшихся змей.
Единственное, что смущало — это очереди бюрократов, которые неустанно подходили к столам и, семеня грязными ногами, возвращались к другой очереди, неся стопку исписанной желтой бумаги. Каждый бюрократ, казалось, выполнял определенную функцию в этом странном организме — одни принимали формы, другие ставили печати, третьи что-то подсчитывали. Но все они двигались с механической точностью и отсутствующим выражением лиц, словно роботы или зомби. Их глаза были пустыми, но иногда в них вспыхивало что-то вроде осознания, и тогда они на секунду замирали, словно пробуждаясь от кошмара, только чтобы снова погрузиться в безнадежную рутину.
Пол под ногами представлял собой отдельное произведение искусства или, может быть, технологии. Он не был твердым в обычном понимании — скорее, он напоминал затвердевшую жидкость, сохранившую способность к медленному течению. Яркие и выделенные грани постоянно меняли формы и очертания, создавая гипнотические узоры, за которыми невозможно было уследить даже самому внимательному человеку. Они, точно змея, гипнотизировали новоприбывшего, делая его легкой добычей очередного аттракциона.
Глядя вниз, я заметил, как узоры временами складываются в лица — измученные, кричащие без звука, с глазами, полными отчаяния. Эти лица появлялись на долю секунды и снова растворялись в абстрактных формах, но каждое оставляло после себя чувство глубокого беспокойства, словно я был свидетелем чьих-то мучений, но не мог ничем помочь.
— Нравится? — ухмыльнулся Диальдо, заметив мое внимание к полу. — Это одна из фишек Колизея. Мы называем это «Отпечатки». Каждое лицо — это душа, которая оставила свой след, проходя через этот зал. Некоторые из них застряли здесь на века, другие — всего на несколько минут. Но Колизей помнит всех.
— Это… ужасно, — выдавил я, с трудом отрывая взгляд от меняющихся образов. Мысль о том, что чьи-то страдания используются для декорации, вызывала у меня глубокое отвращение. И всё же, я ловил себя на том, что продолжаю смотреть, словно загипнотизированный калейдоскопом чужой боли.
— Диальдо, а сколько лет этому зданию? — спросил я, чтобы отвлечься от жуткого зрелища. Но этот вопрос имел и практическое значение — я пытался понять масштабы и природу места, в котором оказался.
— Тебе по земной датировке? — он поднял бровь с таким видом, словно собирался сообщить государственную тайну. Его глаза блеснули странным знанием, как будто он готовился поделиться со мной фрагментом истины, настолько колоссальной, что она могла раздавить мой разум.
— Да. — Я кивнул, уже не уверенный, что действительно хочу знать ответ. Внутренний голос предупреждал меня, что есть вещи, которые человеческий мозг не предназначен постигать, но жажда понимания была сильнее.
— 7 в 12-й степени, — он бросил эту цифру небрежно, словно говорил о своем возрасте или количестве выпитых чашек кофе. Но затем, встретив мой ошеломленный взгляд, добавил с ухмылкой: — А ты думал, мироздание молодое? Это просто ваши религии любят всё упрощать. «В начале сотворил Бог небо и землю»… Ха! «Начало» длилось дольше, чем все существование вашей планеты.
Я пытался представить это астрономическое число, но мой разум отказывался его обрабатывать. Это было не просто колоссальное количество лет — это была вечность по человеческим меркам, время, в котором тонули и растворялись целые эпохи и цивилизации, как песчинки в океане. Осознание того, что я нахожусь в сооружении, которое стояло здесь, когда само понятие времени только формировалось, вызвало у меня ощущение космического ужаса, трепета перед лицом непостижимой древности.
Мы подошли к стойкам, точнее, к бесконечному ряду стоек. Очереди к каждой из них были настолько длинными, что, казалось, начинались в одном тысячелетии, а заканчивались в другом. Каждую очередь составляли сотни, если не тысячи существ, все с одинаково обреченным выражением на лицах. Они стояли неподвижно, лишь изредка переминаясь с ноги на ногу или вздыхая с такой глубокой безнадежностью, что сердце сжималось от сочувствия.
Некоторые из стоящих в очереди выполняли странные ритуалы, которые, казалось, помогали им переносить бесконечное ожидание. Один постоянно перебирал крошечные камешки, пересчитывая их снова и снова. Другой тихо напевал монотонную мелодию, в которой не было ни начала, ни конца. Третий чертил на полу странные символы, которые тут же впитывались в поверхность, оставляя после себя светящийся след. Эти ритуалы выглядели как попытки сохранить рассудок в месте, где само понятие времени стало бессмысленным.
Диальдо, проявив неожиданную прыть, подбежал к одному из столов с табличкой «Прием с 27 до 27» и что-то прошептал на ухо очень озадаченному человеку с нарисованными усиками и выпученными глазами. Ритмейстер двигался с удивительной для его тщедушного телосложения скоростью и ловкостью, словно превратился в размытое пятно. Он нагнулся к самому уху клерка, чьи усы, явно нарисованные карандашом или фломастером, забавно топорщились во все стороны, как антенны инопланетянина. Глаза этого странного существа при виде Диальдо стали настолько круглыми, что, казалось, вот-вот выпадут из орбит.
— Эй, приятель, — шептал Диальдо, — помнишь, как я тебя протащил сюда… помнишь тот раз, когда тебя чуть не развеяли во втором круге Ада за поддельные пропуска? Кто тогда тебя прикрыл? А? — Его шепот был достаточно громким, чтобы я мог расслышать каждое слово, несмотря на разделявшее нас расстояние. Он говорил с такой интонацией, словно напоминал о каком-то очень постыдном секрете. При слове «Ад» он даже не пытался исправиться или найти эвфемизм, как делал это раньше. Он произнес его так буднично, словно это просто еще одно географическое название, не несущее никакой эмоциональной нагрузки.
С каждым словом удивлённое лицо собеседника становилось все более комичным. Я не мог отделаться от мысли, что он напоминает свинью, внезапно обнаружившую себя в кровати не просто какого-то там аристократа, а самого царя всея Руси. Его рот открывался и закрывался, как у выброшенной на берег рыбы, глаза вращались в орбитах с такой скоростью, что, казалось, могли создать миниатюрный вихрь, а дрожащие руки комкали какую-то бумагу так энергично, что она превратилась в шарик размером с горошину.
— Пфф… — фыркнул собеседник. Этот звук был полон такого возмущения и негодования, словно Диальдо предложил ему что-то чрезвычайно непристойное. Но было в нем и что-то еще — нотка страха или, может быть, уважения, словно этот клерк признавал силу Диальдо, хоть и не хотел этого показывать.
Я навострил уши, пытаясь уловить суть разговора. Мое любопытство разгорелось как пожар, и я даже сделал пару шагов вперед, пытаясь быть незаметным, хотя в этом огромном зале это было так же сложно, как спрятаться слону посреди пустыни.
— Кэп, ну че ты, ты же не забыл, как я тебя протащил сюда ну… помнишь, когда тебя поймали на продаже фальшивых индульгенций? Кто тогда замолвил за тебя словечко перед самим Рогатым? — впервые я увидел, как у Диальдо на лбу проступили капли пота. Он нервничал, как школьник на экзамене по предмету, который прогуливал весь год. Капли пота на его лбу были размером с горошину и скатывались по вискам, оставляя блестящие дорожки. Это было первое проявление настоящего беспокойства, которое я видел у моего проводника, и оно странным образом делало его более… человечным.
«Рогатый» — это слово эхом отозвалось в моем сознании, вызывая образ, который я всячески пытался отогнать. Неужели Диальдо только что сделал еще один намек на истинную природу этого места? И если да, то кем был тот «босс», к которому он собирался меня вести?
— Да, — отрезал Кэп. Это короткое слово прозвучало как удар хлыста, заставив Диальдо вздрогнуть. В этом односложном ответе было столько подавленной ярости и обиды, словно Кэп вспомнил что-то действительно унизительное и не мог простить ни себе, ни Диальдо этого воспоминания.
Но в этот момент мой гид, проявив недюжинную силу, дернул за руку чудаковатого незнакомца и увел в угол. Там Диальдо начал активно жестикулировать, показывая воздушные фиги и, кажется, даже пытаясь изобразить какой-то танец. Его руки мелькали с такой скоростью, что создавалось впечатление, будто у него не две, а по меньшей мере десяток конечностей. Он приплясывал, подпрыгивал, изгибался в невероятных позах, делал какие-то пасы руками, напоминающие то ли заклинания, то ли боевые приемы карате. Выражение его лица менялось с калейдоскопической быстротой — от мольбы до угрозы, от клоунской улыбки до злобного оскала хищника.
Сцена выглядела настолько комично, что я не смог сдержать улыбку. Это был словно пантомимический спектакль, в котором Диальдо играл одновременно все роли — от умоляющего просителя до грозного божества, от шута до демона. Его тень на стене двигалась не всегда синхронно с ним, иногда опережая движения, иногда отставая, создавая жуткий эффект раздвоения личности.
Вернувшись через пять минут, он произнёс с видом триумфатора:
— Все готово! — лицо его светилось неподдельным сарказмом. Он сиял, как новенькая монета, и всем своим видом выражал такое самодовольство, что я почти ожидал увидеть над его головой нимб из собственного эго. В его глазах плясали искорки веселья, как у ребенка, только что сумевшего обмануть взрослых.
— Черт, а зачем, собственно, тебе к нему? — вдруг спросил Диальдо, и его растерянность и отвисшая губа показали, что он забыл что-то очень важное. Шестерёнки в его голове начали свой рутинный бег, сдвигая с места уже окончательно заржавевший механизм райского угодника. Буквально можно было услышать скрип и скрежет механизмов его мышления, а выражение его лица стало таким озадаченным, словно кто-то спросил его о смысле жизни сразу после пробуждения от глубокого сна.
— Я хочу спросить у него, почему? — ответил я.
— Что почему? — его брови взлетели так высоко, что чуть не слились с линией волос. Он выглядел искренне озадаченным, словно я задал вопрос на неизвестном ему языке.
— Почему-то, что написано в книге, и то безумство, которое творится тут, не может быть одним и тем же, — я обвел руками помещение. — Это вообще не похоже на Рай, который обещан праведникам. Где блаженство? Где покой? Где воссоединение с любимыми? — Мой жест был широким и охватывающим, будто я пытался заключить в объятия весь этот хаос, чтобы лучше его понять. В моем голосе звучало настоящее отчаяние человека, чья вера рушится под тяжестью непостижимой реальности.
— Так я же тебе говорил! — воскликнул Диальдо. — Рай — это не то, что вы себе напридумывали. Здесь даже облака не из ваты, а из переработанной бюрократической макулатуры! — он говорил с таким энтузиазмом, словно раскрывал величайший секрет вселенной, а его руки рисовали в воздухе причудливые фигуры, иллюстрирующие процесс превращения бумаги в облака.
Но на этот раз я заметил нечто новое в его тоне — за показным цинизмом скрывалась какая-то горечь, как будто он сам когда-то был разочарован в своих ожиданиях. Как будто он тоже верил во что-то, что оказалось ложью, и теперь его сарказм был лишь способом справиться с этой болью.
Мы наконец выбрались на третий уровень Колизея и пошли по длинным коридорам, которые казались бесконечными. Чем дальше мы продвигались, тем более странными становились стены вокруг нас. Они больше не выглядели как неживая материя — теперь они пульсировали и двигались, словно дышали. Поверхность стен была теплой и слегка влажной, напоминая кожу огромного животного. При касании они слегка вибрировали, а иногда даже отвечали на прикосновение, как будто нащупывая контакт.
— Не трогай их слишком долго, — предупредил Диальдо, заметив мой интерес. — Они могут принять тебя за пищу или, что еще хуже, за паразита. Тогда начнут переваривать или отторгать. Поверь, ни то, ни другое не приятно.
Я отдернул руку, словно обжегшись. Мысль о том, что стены могут быть живыми и голодными, вызвала волну паники. Я начал замечать, что тоннель постепенно сужается, как будто смыкаясь вокруг нас. Воздух становился гуще и теплее, наполняясь странными ароматами, напоминающими смесь цветочного нектара и гниющего мяса.
— Диальдо, они нас… глотают? — спросил я, чувствуя, как сердце колотится в груди. Стены, казалось, действительно сближались, создавая ощущение, что коридор пытается сократиться до размеров пищевода.
— Не совсем, — ухмыльнулся он. — Скорее, это как… метро. Органическое метро. Колизей просто перемещает нас на другой участок. Это быстрее, чем идти пешком.
Я не нашел его сравнение особенно утешительным, но выбора у меня не было. Мы продолжили двигаться вперед, всё глубже в сужающийся проход. Свет становился всё тусклее, а воздух — более спертым. Я начал ощущать давление со всех сторон, словно стены действительно смыкались вокруг нас.
В какой-то момент мы оказались в полной темноте. Я мог различить только слабое свечение печати на руке Диальдо и его силуэт впереди. Страх сжал моё горло ледяной рукой, и я ускорил шаг, боясь потерять своего проводника в этой жуткой темноте.
— Таак, — Диальдо пристально посмотрел на карту, прикрепленную к стене. — Не вижу ни зги. Да будет свет, электрик! — он выкрикнул последнюю фразу с такой повелительной интонацией, словно был как минимум Моисеем, приказывающим водам расступиться.
Зал осветился мягким лунным светом. Теперь у нас была возможность рассмотреть карту детальнее. Свечение было неестественным — не теплым и желтым, как от лампы, а холодным и голубоватым, словно лунный свет, профильтрованный через толщу воды. Я поднял глаза, пытаясь найти источник света, но потолок терялся в темноте. Казалось, свет исходил отовсюду и ниоткуда одновременно, насыщая воздух голубоватым сиянием, словно мы находились на дне океана.
Карта на стене оказалась замысловатым лабиринтом линий, символов и надписей на неизвестном языке. Некоторые части ее светились, другие оставались в тени, создавая впечатление, что карта живет своей собственной жизнью. Символы на ней не были статичными — они перемещались и менялись, словно картографируя не только пространство, но и время. Некоторые участки карты пульсировали, как будто что-то важное происходило в этих местах прямо сейчас.
— Воо, теперь, Бро, все отлично! — воскликнул Диальдо. — Нам туда! — он ткнул пальцем в один из коридоров, укрытых сыростью и пепельным налетом. Его палец оставил на карте светящийся след, как будто прожег бумагу, и этот след медленно угасал, превращаясь в тонкую струйку дыма. Но прежде чем исчезнуть полностью, след трансформировался в крошечную светящуюся стрелку, которая поплыла вперед, указывая нам путь. Это было похоже на волшебство, но в контексте всего увиденного казалось почти обыденным.
Мы блуждали по лабиринту коридоров, постоянно поднимаясь вверх. То и дело нам попадались странные существа, хрюкающие и икающие. Они шарахались от нас, прижимаясь к стенам и прикрывая лица лапами, похожими на клешни краба. Некоторые издавали звуки, напоминающие скулеж побитой собаки, другие бормотали что-то на языке, состоящем, казалось, исключительно из гласных. Их тела покрывала чешуя или слизь, трудно было понять наверняка в этом тусклом свете.
Эти существа выглядели как помесь нескольких видов животных и насекомых. У одного были глаза на стебельках, как у улитки, но тело, покрытое перьями. У другого — множество тонких конечностей, заканчивающихся крошечными человеческими ладонями, и голова, напоминающая одновременно паука и рыбу. Третий вообще был похож на клубок извивающихся червей, принявших форму гуманоида. Все они источали запах страха и несчастья, словно сама их сущность была пропитана этими эмоциями.
— Кто они? — спросил я шепотом, боясь, что громкий звук может спровоцировать этих существ. — Почему они такие… искаженные?
— Неудавшиеся эксперименты, — пожал плечами Диальдо. — Видишь ли, не всякая душа хорошо приживается в новой форме. Иногда происходят… сбои. Эти бедолаги застряли между трансформациями — ни люди, ни животные, ни что-то еще. Они обитают здесь, в коридорах, потому что нигде больше для них нет места.
— Это ужасно, — прошептал я, чувствуя прилив сочувствия к этим несчастным созданиям. — Нельзя ли им как-то помочь?
Диальдо посмотрел на меня с странным выражением — смесью удивления и чего-то похожего на уважение.
— Интересно, — пробормотал он. — Большинство новоприбывших реагируют отвращением или страхом, но не состраданием. Может быть, ты действительно был… праведником. — Он произнес последнее слово с такой интонацией, словно это была забавная, но устаревшая концепция, в которую он сам давно перестал верить.
— Ну, вот и на месте! — сказал ритмейстер. Он остановился так внезапно, что я едва не врезался в его спину, и торжественно указал на неприметную дверь в конце коридора, словно это был вход в сокровищницу. — Добро пожаловать в приемную Босса!
Дверь была настолько обычной, что казалась неуместной в этом странном месте. Простая деревянная дверь с бронзовой ручкой, какую можно увидеть в любом офисном здании на Земле. Ни резьбы, ни узоров, ни даже таблички с именем. Ничто не указывало на то, что за ней может находиться кабинет существа, управляющего загробным миром.
— Это… это всё? — я не смог скрыть разочарования. Я ожидал чего-то грандиозного, величественного, внушающего трепет. Огромные врата из драгоценных металлов, охраняемые серафимами с пламенными мечами, или, учитывая мои растущие подозрения о природе этого места, массивные железные двери с демоническими символами, окруженные потоками лавы. Но никак не эту бюрократическую заурядность.
— А ты чего ждал? Золотых врат с поющим хором? — ухмыльнулся Диальдо. — Босс любит простоту. Говорит, что помпезность — это для тех, кто неуверен в своей власти. А ему доказывать нечего. — В его голосе звучало искреннее уважение, что стало для меня еще одним тревожным звоночком.
Он постучал в дверь условным стуком — три быстрых, два медленных, снова три быстрых. Это напоминало не столько официальный стук в дверь важного лица, сколько тайный код для входа в подпольное казино.
Мы ждали. Секунды растягивались в минуты, а ответа всё не было. Диальдо нервно переминался с ноги на ногу, его уверенность постепенно испарялась. Он снова постучал, на этот раз громче, но дверь оставалась безмолвной.
— Странно, — пробормотал он. — Обычно если Босс на месте, то он не заставляет ждать. А если его нет, то дверь просто не появляется.
— Может быть, он занят? — предположил я, не зная, хочу ли я на самом деле встретиться с существом, которое Диальдо называл Боссом. Моя решимость получить ответы начинала таять под натиском страха перед неизвестным.
— Занят? — Диальдо рассмеялся, но в его смехе не было веселья. — Он всегда занят. Вопрос в том, чем именно. Если он принимает новую партию грешников, то может задержаться. Если проверяет котлы или перенастраивает сценарии мучений — тоже. Но обычно он при этом оставляет… знак.
Я вздрогнул от его слов. «Грешники», «котлы», «мучения» — всё это буквально кричало об истинной природе этого места. Диальдо уже не пытался маскировать свои оговорки или искать эвфемизмы. Он говорил прямо, словно решил, что я уже достаточно понял и готов принять правду.
В этот момент по коридору прокатился звон колокольчика, и до нас донесся знакомый голос: «Дилинь… дилинь».
— О, это старичок с колокольчиком! — оживился Диальдо. — Значит, скоро будет рыбалка. Может, Босс там. Пойдем! — Он схватил меня за руку и потащил в направлении звука, не дожидаясь моего согласия. Его хватка была удивительно сильной для такого тщедушного существа, а в глазах светилось знакомое нездоровое возбуждение.
— Рыбалка? — переспросил я, не понимая, о чем речь. В памяти всплыли смутные образы из Библии — «ловцы человеков», Иисус, призывающий апостолов стать рыбаками душ… Неужели здесь эта метафора обрела какое-то буквальное воплощение?
— О, да! Самое веселое развлечение в этой дыре! — воскликнул Диальдо с энтузиазмом подростка, предвкушающего концерт любимой группы. — Поверь, тебе понравится. Или не понравится. В любом случае, это незабываемый опыт!
Мы свернули за угол и увидели знакомую маленькую фигурку. Старичок с колокольчиком брел медленными шажками по коридору, перебирая свои маленькие волосатые ножки. Старичок был настолько крошечным, что едва доставал мне до пояса. Его лысая голова сияла, как хорошо отполированный бильярдный шар, но зато на ногах росли пучки жестких волос, торчащих во все стороны, словно проволочные щетки. Он шел важной походкой, высоко поднимая колени, как цапля на болоте, и звонил в маленький серебряный колокольчик, который держал в руке с таким видом, будто это был скипетр монарха.
— Дилинь… дилинь, — худощавый старичок разжал губы, и я услышал его тонкий и скрипучий голосок. Звук колокольчика был неожиданно мелодичным и чистым, как хрустальный, и разносился по коридорам эхом, словно мы находились в огромном соборе.
— Рыбалка, пять минут, до рыбалки пять минут, — протяжно и нараспев бубнил старичок, так сильно похожий на монаха-отшельника, показываемого нам на «Первом канале». Его монотонное объявление звучало с такой ритуальной торжественностью, словно он сообщал о начале священного обряда, а не о каком-то заурядном событии вроде рыбалки. Его тонкий голосок, похожий на писк несмазанной петли, проникал, казалось, в самый мозг, заставляя кожу покрываться мурашками.
Теперь, когда я видел его вблизи, я заметил странные детали его внешности. Его кожа была настолько тонкой и прозрачной, что сквозь нее просвечивали не только вены, но и кости, создавая впечатление, что под человеческой оболочкой скрывается что-то совершенно иное. Глаза, слишком большие для такого маленького лица, были мутными, как у слепого, но каким-то образом он безошибочно ориентировался в пространстве. Губы, когда он их разжимал, обнажали не зубы, а что-то похожее на маленькие серебряные колокольчики, идентичные тому, что он держал в руке. Это зрелище было настолько жутким, что я невольно отшатнулся.
— Какая рыбалка? — удивился я. Слово «рыбалка» звучало настолько нелепо и неуместно в этих величественных залах, что я невольно подумал, не ослышался ли. Может быть, это какой-то эвфемизм для чего-то совершенно другого?
— Скоро узнаешь, — подмигнул Диальдо. — Кстати, обычно Босс не пропускает это развлечение. Так что у тебя есть шанс увидеть его… в неформальной обстановке, так сказать.
В этот момент в воздухе раздался звук горна и шум тысячи топающих ног. Звук был таким оглушительным, что, казалось, стены содрогнулись. Это был не просто шум шагов — это была какофония, включавшая в себя топот, звон металла, крики, свист и ещё десятки неопределимых звуков, сливающихся в единый гул, подобный приближающейся грозе. Эта волна звука обрушилась на нас так внезапно, что я инстинктивно прижался к стене, пытаясь стать как можно менее заметным.
— В сторону! — откинул меня старичок точно тряпку, проявив неожиданную силу. Его крошечная рука ударила меня в грудь с такой мощью, что я отлетел к стене и впечатался в неё, как бабочка в коллекции энтомолога. Удивительно, как такое тщедушное существо могло обладать силой профессионального борца сумо. Я почувствовал, как стена за моей спиной слегка прогнулась, принимая удар, а затем бережно вернула меня на ноги, словно не желая, чтобы я упал.
Я услышал жар проносящегося ветра и запах кислого пота. Мимо нас пронеслась толпа существ, напоминающих помесь рыбаков и демонов, с удочками наперевес. Они мчались с такой скоростью, что превращались в размытое пятно клыков, рогов, хвостов и конечностей. Их длинные удочки, похожие скорее на гарпуны или копья, чем на рыболовные снасти, угрожающе посверкивали металлическими крючьями. От этой орды исходил такой сильный запах гниющей рыбы и болотной тины, что к горлу подкатила тошнота. Я вжался в стену, молясь, чтобы меня не задели эти чудовища в своём безумном беге.
Рыбаки-демоны были ужасающими созданиями. Их тела, кое-где покрытые чешуей, а кое-где — живой, извивающейся шерстью, источали запах гниющей плоти и морской соли. Лица их представляли собой гротескную пародию на рыбьи и человеческие черты — выпученные глаза соседствовали с слишком большими ртами, полными острых, как иглы, зубов. У некоторых из шеи торчали жабры, судорожно открывающиеся и закрывающиеся, хотя они двигались по суше. Самым страшным было то, что некоторые из них выглядели почти как обычные люди, но с небольшими, почти незаметными отклонениями — слишком бледная кожа, странный наклон головы, неестественный блеск в глазах. Это делало их еще более жуткими, чем откровенно чудовищные особи.
Они передвигались не обычным бегом, а странными, скачущими движениями, словно были не совсем привычны к передвижению на двух конечностях. Однако их скорость была потрясающей — они мчались по коридору с такой стремительностью, словно за ними гналась невидимая опасность или их притягивала неодолимая сила.
Спустя несколько мгновений все утихло, и лишь стук уже привычных сандалий раздавался по коридору. Толпа пронеслась, как ураган, оставив после себя лишь запах серы и разбросанные по полу чешуйки, блестящие в странном свете, как осколки разбитого зеркала. Эти чешуйки, при ближайшем рассмотрении, оказались не совсем рыбьими — они были покрыты микроскопическими символами, похожими на те, что я видел на карте, и слабо пульсировали, словно всё еще сохраняли связь с их бывшими владельцами.
— До рыбалки осталось 2 минуты, — объявил старичок. Он снова принял свой важный вид, словно ничего не произошло, и продолжил свою размеренную ходьбу, звоня в колокольчик с прежней методичностью. Его фигура медленно удалялась по коридору, становясь всё меньше и меньше, пока не исчезла за поворотом. Но странным образом звук его колокольчика продолжал доноситься до нас, не становясь тише с расстоянием.
— Должны успеть! — Диальдо дернул меня за руку и, приставив печать к колонне, произнес: — Вот веселуха-то будет! — его глаза загорелись таким предвкушением, словно ребенку только что пообещали целую гору мороженого. Он притопывал от нетерпения и потирал руки с таким энтузиазмом, что я почти ожидал увидеть дым от трения.
Колонна развернулась. Снизу, вздымаясь к нам, появился кусок развернутой коры дерева, усыпанный сухими ветками и обгорелой листвой. Это странное подобие ковра-самолета выглядело так, будто его вырвали прямо из горящего леса — обуглившиеся края всё ещё тлели, испуская тонкие струйки дыма, а сама поверхность была покрыта пеплом и мелкими искрами, вспыхивающими и гаснущими, как светлячки в летнюю ночь. От коры исходил запах горелой плоти и чего-то сладковатого, напоминающего запах жженого сахара. На её поверхности виднелись странные узоры, напоминающие лица в агонии, которые появлялись и исчезали, словно проступая из самой структуры материала.
— Кидай свою тушку! Че стал? — поторопил меня Диальдо. Он подпрыгивал от нетерпения, как ребенок, которому не терпится покататься на новом аттракционе в парке развлечений. Его энтузиазм был настолько заразительным, что я почти забыл о жутковатом виде нашего «транспорта».
— Я? — переспросил я, с опаской глядя на этот странный «ковер». Мысль о том, чтобы доверить свою жизнь (или посмертие?) обуглившемуся куску древесины, зависшему в воздухе, вызывала во мне примерно такой же энтузиазм, как идея поплавать в бассейне с пираньями. Что если он развалится в воздухе? Что если это очередная жестокая шутка Диальдо?
— Нет, мать Христофора Колумба! — закатил глаза Диальдо. — Конечно, ты! Или ты думаешь, что в раю есть эскалаторы? — сарказм в его голосе был таким густым, что им можно было бы намазывать хлеб вместо масла. Он скорчил такую гримасу, что его лицо превратилось в карикатуру на самого себя — брови взлетели до линии волос, глаза выпучились, а рот искривился в пренебрежительной усмешке.
Вступив на мягкую поверхность, я посмотрел вниз и почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Под нами простиралась бездна, настолько глубокая, что её дно терялось в туманной дымке. Где-то далеко внизу мерцали огоньки, похожие на глаза хищников в ночном лесу. Головокружение настигло меня с такой силой, что пришлось схватиться за обугленные края коры, чтобы не упасть. Поверхность под моими пальцами была тёплой и слегка пульсирующей, словно живой организм. Когда я прикасался к одному участку, другие части коры слегка вздрагивали, как будто ощущая моё присутствие.
— Ух, — выдохнул я, и меня отшатнуло. Мой желудок сделал тройное сальто, а к горлу подкатил кислый комок. Я крепче вцепился в края, чувствуя, как мои ногти впиваются в обугленную поверхность, оставляя глубокие борозды. К моему ужасу, из этих борозд начала сочиться жидкость, напоминающая по цвету и консистенции древесный сок, но с металлическим запахом, заставившим меня вспомнить о крови.
Ковер рванул наверх с такой скоростью, что я почувствовал себя героем «Аладдина» на сверхзвуковом ковре-самолете. Воздух с силой ударил в лицо, выбивая слезы из глаз и заполняя уши ревом, похожим на шум реактивного двигателя. Моё тело буквально вдавило в поверхность коры, как при взлете космического корабля. Я изо всех сил вцепился в обугленные края, чувствуя, как они крошатся под пальцами, осыпаясь пеплом.
Мы проносились мимо странных образований, похожих на органы гигантского организма — пульсирующих мешков, извивающихся трубок, мерцающих пузырей. Всё это расширялось и сокращалось в каком-то гипнотическом ритме, словно под действием невидимого сердца. Я начал понимать, что Колизей действительно был живым существом, возможно, самым древним и сложным во всей вселенной. И мы двигались внутри него, как кровяные тельца по артериям и венам.
Спустя пару уровней он остановился и повис в воздухе. Остановка была такой резкой, что я чуть не перелетел через край. Кора зависла в пространстве, слегка покачиваясь, как лист на воде. Она тихо гудела, словно сама себе напевала какую-то странную мелодию.
Ритмейстер нажал ногой на край коры, сломав пару веточек, и она послушно опустилась. Он действовал с уверенностью опытного пилота, управляющего сложным механизмом — нажимал на определенные участки, что-то шептал, похлопывал по поверхности, как по спине норовистого скакуна. При каждом его прикосновении кора слегка вздрагивала и издавала тихие, почти мелодичные звуки, похожие на стоны удовольствия.
— Ну, давай же быстрей, опаздываем! — поторопил меня Диальдо. Он уже стоял у странной двери, вырезанной, казалось, прямо в воздухе — не было ни стены, ни проема, только контур, светящийся мягким голубоватым светом. Его фигура, обрамленная этим сиянием, выглядела почти потусторонней, словно он был не материальным существом, а проекцией или голограммой.
— Рыбалка? — уже догадавшись, произнес я. В моём голосе смешались недоверие и смирение — странная комбинация эмоций, которая, казалось, стала моим постоянным состоянием в этом безумном месте. Я уже начинал привыкать к абсурдности происходящего, и это, пожалуй, пугало меня больше всего.
— Она родимая! — подтвердил Диальдо. — Только здесь рыбачат не на карасей, а на грешные души. Говорят, особо удачливым иногда даже праведники попадаются! — он произнёс это с таким энтузиазмом, словно рассказывал о преимуществах новой модели пылесоса, а не о ловле человеческих душ. Его глаза загорелись азартом охотника, предвкушающего удачную добычу. В этот момент его улыбка обнажила слишком много зубов, а зрачки вытянулись в вертикальные щели, как у змеи или кошки в момент возбуждения.
— Чудо чудноеее, море юдноеее, девочка стоит и ждет свое мохнатоее и занудноеее, — запел Диальдо, видимо, какой-то местный рыбацкий фольклор. Он напевал эту абсурдную песенку с таким удовольствием, словно это был великий оперный хит, приплясывая и прищелкивая пальцами в такт своей безумной мелодии. Его голос, скрипучий и фальшивый, эхом отражался от невидимых стен, создавая какофонию звуков, от которой хотелось заткнуть уши.
Однако было в этой песне что-то странно гипнотическое. Её бессмысленные слова, казалось, резонировали с самой структурой этого места, заставляя стены вибрировать в такт. Я заметил, как окружающее пространство слегка колеблется в ритме песни, словно отзываясь на древнее заклинание. Возможно, в этих нелепых строках был скрыт какой-то тайный код или ключ к устройству загробного мира. Или, может быть, это была просто дурацкая песенка, которую Диальдо пел, чтобы скоротать время. В этом месте грань между глубоким смыслом и полной бессмыслицей казалась стертой.
Дверь раскрылась, и я сделал нерешительный шаг навстречу новым испытаниям современного рая. Свет, хлынувший из проема, был таким ярким, что на мгновение ослепил меня. Когда зрение вернулось, я увидел перед собой такое зрелище, что невольно задержал дыхание. Передо мной расстилался огромный амфитеатр, заполненный странными существами, и в центре этой арены пылало нечто, похожее на озеро расплавленной лавы. Вокруг озера на узких выступах толпились рыбаки-демоны, забрасывая свои удочки в бурлящую жидкость. И с ужасом я понял, что они вытаскивали из этого жуткого «водоема» не рыбу, а корчащиеся человеческие фигуры, объятые пламенем и воющие от боли.
Глава 4. Рыбалка
Пройдя за дверь, я спустя лишь минуту смог привыкнуть к царившему там полумраку. Темнота здесь была особенной — густой, почти осязаемой, как будто сотканной из тысяч теней. В ней плавали крошечные искорки, похожие на светлячков или звездную пыль, придавая всему неестественный, потусторонний вид. Это была не просто темнота, а некое живое вещество, которое, казалось, оценивало меня, проникая под кожу холодными иглами.
— Диальдо?
— Да тут я! Че орешь? — голос прозвучал откуда-то сбоку, раздраженный и насмешливый одновременно, как у учителя, которому задали очевидный вопрос. Его тон резанул по натянутым нервам, словно по струнам расстроенной арфы.
Я охнул и перекрестился. Жест получился настолько автоматическим, что я понял это только когда мои пальцы уже чертили воображаемый крест. Странно, но этот простой ритуал, всегда приносивший утешение, здесь почему-то вызвал только холодок по спине, словно я совершил нечто кощунственное. Темнота вокруг как будто слегка отпрянула от моего жеста, а затем сгустилась еще сильнее, словно в наказание.
— Сверим часы?
Посмотрев на огромные часы, висевшие у него на шее, и подведя их он произнес:
— Ну все, началось! — в его голосе звучало такое предвкушение, словно он был ребенком, ожидающим начала циркового представления. Его глаза сверкали нездоровым возбуждением, а губы растянулись в слишком широкой улыбке, обнажая зубы, которые, казалось, в этот момент стали острее обычного.
И тут я услышал треск и шум. Стены, точно в вихре танца, начали разъезжаться и менять свою форму, помещение за считанные минуты увеличилось и открыло вид на сердцевину комнаты. Этот процесс сопровождался таким скрежетом и грохотом, словно сама реальность разрывалась по швам. Стены не просто раздвигались — они изгибались, скручивались, меняли свою структуру, как живые существа. Некоторые участки стен буквально таяли, превращаясь в дымку, другие складывались, как оригами, в немыслимые фигуры. Всё это сопровождалось протяжными стонами, словно сама материя испытывала боль от своей трансформации.
В центре образовался котлован с глубоким дном и идущим из него жаром и зловонным дымом. Яма была настолько огромной, что напоминала кратер вулкана, случайно оказавшийся в помещении. Её стены уходили вниз, сужаясь к центру, как воронка гигантской мясорубки. Снизу поднимались клубы дыма, имевшего неестественно зеленоватый оттенок и запах, напоминающий смесь серы, гнилых яиц и почему-то старых носков. Но был в этом запахе и другой, более тревожный компонент — сладковатый аромат подгоревшей плоти, напоминающий о крематориях и местах массовых казней.
— Это… Жерло? — прошептал я, чувствуя, как ледяной ужас сдавливает горло. Имя вырвалось откуда-то из глубин подсознания, словно часть меня уже знала это место, побывала здесь ранее.
— Именно! — расплылся в улыбке Диальдо. — Одно из чудес нашего… мира. Я бы даже сказал, его сердце. — Он произнес это с такой нежностью, словно говорил о чем-то бесконечно дорогом и любимом, а не о зияющей бездне, из которой веяло страданием и безнадежностью.
— Подойди, да не сцы ты! — Диальдо толкнул меня в спину с такой силой, что я чуть не полетел в котлован. Он хохотнул, явно довольный моим испугом, глаза его блестели азартом садиста, наблюдающего за страданиями своей жертвы. В этот момент его лицо исказилось, и на долю секунды я увидел за маской шутовства нечто действительно жуткое и древнее — существо, для которого мучения других были источником удовольствия и самой жизненной силы.
Сделав несколько нерешительных шагов я подошел ближе, посмотрев на кратер под ногами и осознав, что он простирается на многие километры. Внизу, точно черепашьи панцири, плавали куски земли словно одинокие островки в берегах красного моря тягучей смолы. Эти островки не были статичными — они постоянно двигались, сталкивались друг с другом, разбивались на части и снова срастались. Некоторые из них, казалось, имели свою собственную волю — они уклонялись от столкновений или, наоборот, стремились к ним, как живые существа. Жидкость, в которой они плавали, была не просто красной — она пульсировала всеми оттенками алого, от бледно-розового до глубокого багрового, создавая иллюзию, будто это не лава, а колоссальное сердце, перекачивающее кровь.
При ближайшем рассмотрении я заметил, что островки имели странную структуру, напоминающую кости и плоть. Они словно были сделаны из спрессованных тел, слившихся в единую массу. Иногда из них вырывались струйки дыма или вспышки пламени, сопровождаемые звуками, похожими на приглушенные стоны. Это зрелище вызвало у меня такое отвращение, что я чуть не отвернулся, но какая-то болезненная завороженность не давала оторвать взгляд.
— Это что лава? — догадался я. Вопрос был риторическим — даже с моего места я чувствовал жар, поднимающийся снизу, такой интенсивный, что кожа начала покрываться мелкими капельками пота. Воздух вокруг дрожал от температуры, создавая миражи и искажения, словно реальность здесь была нестабильной, готовой в любой момент расплавиться и принять новую форму.
— А что не похоже?! — Диальдо кивнул. Его тон был таким снисходительным, будто он объяснял очевидные вещи умственно отсталому ребенку. — Сейчас она немного остыла, видишь, даже корочка образовалась. Но скоро… скоро будет настоящее представление. — Он потер руки с таким нетерпением, что я почти ожидал увидеть искры между его пальцами.
— Правда круто? Сейчас индусов пустят. — Он потер руки с таким нетерпением, словно ему предстояло открыть рождественский подарок. Его глаза расширились, зрачки увеличились, почти поглотив радужку, придавая ему вид наркомана в предвкушении дозы.
— Кого? — слово прозвучало недоуменно, словно я услышал какой-то незнакомый термин. Что общего могли иметь последователи одной из древнейших религий Земли с этим ужасающим местом?
— Ну этих, которые любят садо-мазо. — Диальдо пояснил это таким будничным тоном, словно речь шла о предпочтениях в еде или музыке. Он даже сделал небрежный жест рукой, как будто это было самой обыденной вещью в мире. — Карму отрабатывают, реинкарнацию и все такое. У них там целая система, знаешь ли. Очень организованно.
— Зачем? — я всё еще не понимал, к чему он клонит. Мое представление о карме и реинкарнации никак не вязалось с тем ужасом, который разворачивался под моими ногами.
— Смотри! — он указал на что-то внизу, на дне кратера, где открылись многочисленные люки, похожие на двери лифтов в торговом центре. Эти люки распахнулись одновременно, с жутким скрежетом, словно кто-то рвал металл голыми руками. От их движения по лаве пробежала рябь, словно жидкий огонь отзывался на изменения вокруг.
Я услышал, как одновременно открылось множество дверей, и из них начали вываливаться смуглые и очень худые люди в разодранных лохмотьях, падая и бормоча что-то себе под нос, они быстро поднимались и начинали бежать. Это зрелище напоминало выпуск муравьев из разоренного муравейника — хаотичное, паническое движение без видимой цели или направления. Люди были настолько изможденными, что казались ходячими скелетами, обтянутыми кожей цвета пергамента. Их глаза, большие и испуганные, занимали почти половину изможденных лиц. Они двигались рывками, словно марионетки в руках неумелого кукловода, постоянно спотыкаясь и падая.
— Вооо, индусы валят! — воскликнул Диальдо с таким восторгом, словно был на захватывающем спортивном матче. Он даже подпрыгивал от возбуждения, как ребенок, увидевший первый в жизни фейерверк. Его руки тряслись, а на лице появился румянец, словно зрелище страданий других существ вызывало у него настоящий физический восторг.
Спустя пару мгновений толпа людей, перемешавшись и создав ревущую реку, устремилась бегом по лаве, прыгая с одного островка на другой. Зрелище было одновременно завораживающим и ужасающим — люди перепрыгивали с платформы на платформу с ловкостью, которую трудно было ожидать от таких изможденных существ. Некоторые срывались и с криками падали в кипящую лаву, другие сталкивались друг с другом и, сцепившись, катились к краю. Их крики сливались в единый вой, от которого стыла кровь в жилах. И всё же большинство удивительным образом умудрялось удерживаться на поверхности плавающих островков, балансируя, как канатоходцы, и совершая невероятные прыжки.
Приглядевшись внимательнее, я заметил, что индусы не просто бежали куда глаза глядят — они следовали странным узорам, прочерченным в воздухе огненными линиями, которые были едва заметны на фоне раскаленной лавы. Эти узоры напоминали сложные мандалы или янтры, священные диаграммы индуистской и буддийской традиций. Но здесь они выглядели искаженными, извращенными, словно кто-то взял священные символы и переделал их в инструмент мучения.
— Держи!
Диальдо взяв стоящую в углу палку с веревкой на конце, протянул ее мне. Это была странная конструкция, напоминающая помесь удочки и гарпуна — длинная, зазубренная на конце, с петлей из блестящего материала, похожего на металлическую проволоку. Рукоять была украшена резьбой в виде извивающихся змей, которые, казалось, двигались под моими пальцами. Чем дольше я держал это орудие, тем теплее оно становилось, словно поглощая тепло моего тела или, что еще хуже, словно пробуждаясь от прикосновения живой плоти.
— Зачем? — в горле пересохло от странного предчувствия, что ответ мне совсем не понравится. Голос прозвучал хрипло, словно я не говорил много дней.
— Ща покажу. — Он подмигнул мне с таким видом, словно мы были соучастниками какой-то забавной шалости. Его подмигивание было настолько преувеличенным, что казалось почти механическим, как у куклы-автомата в дешевом парке развлечений.
Опустив вторую палку и веревку пониже, он стал ждать. Он застыл в позе охотника, выслеживающего добычу — тело напряженное, взгляд сосредоточенный, дыхание ровное и глубокое. Его пальцы слегка подрагивали на рукояти, готовые в любой момент резко дернуть. Всё его существо излучало хищную внимательность, словно в этот момент он сбросил маску шута и показал свою истинную сущность — древнего, умелого хищника.
Всего несколько мгновений и я уже лицезрел как он с ловкостью тигра, накинув удавку на тело индуса, притянул его к нашему кратеру. Тут же в углу здания появились цифры. Петля, брошенная Диальдо, двигалась с невероятной точностью, словно была продолжением его руки. Она обвилась вокруг шеи бегущего человека с такой молниеносной скоростью, что тот даже не успел понять, что произошло. Рывок — и несчастный уже летел вверх, как рыба на крючке, извиваясь и хватаясь за веревку в тщетной попытке освободиться. Диальдо тянул его с такой легкостью, словно это была не живая душа, а тряпичная кукла.
Я видел, как пойманный индус извивался на конце веревки, его лицо исказилось от боли и ужаса. Его кожа, покрытая волдырями и ожогами от близости к лаве, лопалась в некоторых местах, обнажая сырую плоть под ней. Глаза, расширенные от страха, казалось, вот-вот выскочат из орбит. Рот открывался в немом крике, а руки судорожно цеплялись за веревку, которая оставляла глубокие, кровоточащие борозды на его шее. Но самым страшным было выражение его глаз — в них читалось не просто страдание, а глубокое, проникающее до костей понимание беспомощности перед лицом вечности мучений.
— Десять баллов! — над кратером возник светящийся счет, как на спортивном табло. Цифры пульсировали ярко-зеленым светом, освещая торжествующее лицо Диальдо. Они парили в воздухе, словно сотканные из светящегося газа, и медленно меняли цвет от зеленого к красному, создавая эффект тревожного мерцания.
— В прошлый раз было больше, тощий какой-то! — ритмейстер явно расстроился результату. Он скривился, как ребенок, получивший не ту игрушку на день рождения, и с раздражением пнул выловленного индуса, который сжался в дрожащий комок у его ног. Удар пришелся по ребрам, и я услышал отчетливый хруст костей. Индус даже не вскрикнул, лишь сильнее сжался, словно привычный к подобному обращению.
Шок от увиденного парализовал меня. Я не мог оторвать глаз от такого омерзительного кощунства. Моё тело будто окаменело, каждый мускул сковало ужасом. Рот открылся, но из горла не вырвалось ни звука — только сиплое, прерывистое дыхание. Руки похолодели, а в висках застучала кровь с таким грохотом, что, казалось, вот-вот лопнут сосуды. Мой внутренний мир рушился, как карточный домик под ураганом. Всё, во что я верил, все нравственные принципы, которыми руководствовался в жизни, всё это разбивалось вдребезги перед лицом этого кошмара.
— Давай теперь ты! — Диальдо обернулся ко мне с таким энтузиазмом, словно предлагал попробовать особо вкусное мороженое. На его лице играла улыбка ребенка, предлагающего другу разделить запретное удовольствие. Но глаза… его глаза оставались холодными и оценивающими, словно это был какой-то тест, испытание, которому он меня подвергал.
— Я? Я не буду этого делать, я не понимаю, что за мерзости творятся. — Голос мой дрожал от возмущения и ужаса, слова выходили прерывисто, словно мне не хватало воздуха. Горло сжималось, будто невидимая рука душила меня, не давая произнести слова отказа. Но я заставил себя говорить, цепляясь за последние осколки человечности в этом безумном месте.
— Ты шантажируешь меня! — слова вырвались сами собой, полные отчаяния и гнева. Я сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони до боли. Эта физическая боль была почти приятной, напоминанием о том, что я всё еще способен чувствовать, всё еще сохраняю человеческие реакции среди этого кошмара.
— Нет, как ты мог подумать такое, разве ты не хочешь облегчить страдания людей? Так тебя учило писание? — лицо Диальдо приняло выражение оскорбленной невинности, настолько фальшивое, что оно больше походило на гримасу. Он даже прижал руку к груди, словно я нанес ему смертельное оскорбление, усомнившись в его благих намерениях. Но в глазах играли искорки веселья, словно вся ситуация была для него забавной игрой.
— В смысле? — недоумение на мгновение вытеснило даже ужас. Я смотрел на него, пытаясь понять, какую игру он ведет. Из всех безумных вещей, которые я услышал с момента своей смерти, это, пожалуй, была самая абсурдная — пытка как акт милосердия.
— Ты разве не помнишь, как на Ядерке с тобой стало? — Диальдо наклонился ко мне, понизив голос до интимного шепота, словно делился секретом. Он склонился так близко, что я ощутил его дыхание на своей щеке — странно прохладное и пахнущее чем-то металлическим, напоминающим кровь.
Я проглотил сухой ком. Воспоминание о боли и ужасе, пережитых мною, заставило желудок сжаться в болезненный узел. Образы хлынули потоком — раздробленная нога, растекающаяся плоть, невыносимая агония сгорания заживо. Я вздрогнул, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.
— У тебя тогда не было шанса избежать боль и страдание. — Диальдо говорил мягко, почти сочувственно, как психотерапевт, обсуждающий болезненный опыт пациента. Его голос звучал успокаивающе, гипнотически, словно он пытался ввести меня в транс своими словами. — А если выловишь индуса, то поможешь ему выжить, дав небольшой шанс на спасение, ну и прощение, конечно. — Он сделал акцент на слове «прощение», произнеся его с особой интонацией, словно это было магическое заклинание.
Лицо ритмейстера выглядело искренним и участливым. Его глаза, обычно насмешливые и холодные, теперь излучали такое сострадание и понимание, что на мгновение я почти поверил в его искренность. Он выглядел как заботливый наставник, терпеливо объясняющий сложную истину несмышленому ученику. Но что-то в глубине его взгляда, какой-то почти неуловимый блеск говорил о том, что он наслаждается моими моральными терзаниями.
— Че ты думаешь! Индусы убегут, давай быстрей! — внезапно в его голосе прорезались нетерпеливые нотки, разрушая иллюзию сочувствия. Он дернул меня за рукав с такой силой, что я чуть не потерял равновесие. Его ногти, неожиданно длинные и острые, процарапали ткань моей одежды, оставив на ней тонкие борозды.
Внутренняя борьба захлестнула мое сознание. Мысли и эмоции кружились водоворотом — отвращение к происходящему, страх перед последствиями отказа, смутная надежда на то, что, может быть, Диальдо прав, и я действительно помогу этим несчастным. В конце концов, если я вытащу кого-то из лавы, разве это не акт спасения? Или я просто становлюсь соучастником этого извращенного «спорта»? Тошнота подступила к горлу, а перед глазами всё поплыло, как в лихорадочном бреду.
В глубине души я знал, что Диальдо манипулирует мной, играет на моих страхах и надеждах. Но была ли у меня альтернатива? Отказаться и, возможно, самому оказаться на конце чьей-то удавки? Или согласиться, предав всё, во что я верил, но сохранив возможность… возможность чего? Продолжить существование в этом жутком подобии загробной жизни? Стоило ли это того?
— Хорошо, хорошо! — я сдался, чувствуя, как что-то внутри меня надломилось. Словно приняв это решение, я переступил какую-то невидимую черту, и часть моего прежнего «я» осталась позади. Мой голос звучал глухо и безжизненно, как будто говорил не я, а какой-то автомат, запрограммированный на подчинение.
Я с дрожащими руками взял палку в руки и опустил кольцо веревки вниз. Инструмент ощущался в ладонях как нечто живое и злое — тяжелый, пульсирующий, словно я держал не палку, а ядовитую змею. Мои пальцы тряслись так сильно, что я едва мог удержать её. Рукоять, теплая и слегка влажная, словно покрытая потом или слизью, казалось, приспосабливалась к форме моей ладони, обхватывая её всё плотнее.
— Боже, что я творю! — слова сорвались с губ как молитва и как проклятие одновременно. Я чувствовал, как слезы подступают к глазам, затуманивая зрение. Не слезы боли или страха, а слезы стыда — глубокого, жгучего стыда за свою слабость, за то, что я так легко отказался от принципов, которые считал незыблемыми.
Закрыв глаза, я начал читать молитву и спустя пару мгновений почувствовал, как палка резко рванулась из рук, чуть не вывихнув мне кисть. Удар был такой силы, словно на другом конце веревки оказался разъяренный бык. Боль пронзила запястье и отдалась в плече. Инстинктивно я вцепился в рукоять обеими руками, чтобы не потерять равновесие.
— Ого, тебе прям везет! Индусы сами на тебя бегут. — Диальдо присвистнул с таким восхищением, словно я только что выполнил сложнейший акробатический трюк. Он хлопал в ладоши и приплясывал на месте, как болельщик на трибуне. Его энтузиазм был настолько искренним, что казался почти заразительным, если бы не жуткий контекст.
Открыв глаза, я увидел, как пара замазанных тел, схватив палку, стали пытаться залезть на нее, подтягивая свои изнеможённые тела. Они карабкались вверх с отчаянием утопающих, хватающихся за соломинку. Их глаза, огромные на изможденных лицах, были полны такого мучительного желания спастись, что у меня сжалось сердце. Тощие руки, похожие на птичьи лапы, цеплялись за веревку с неожиданной силой. Они толкали и оттесняли друг друга, каждый стремился забраться выше, вырваться из этого ада.
Их лица, искаженные мукой и отчаянием, были индивидуальными, уникальными, с теми мелкими особенностями, которые делают человека человеком — родинка над бровью у одного, шрам на подбородке у другого, складка между бровей у третьего. Это не были безликие существа, порождения кошмара — это были люди, со своими историями, со своими судьбами, со своими страданиями. И в этот момент я понял, что какими бы ни были их грехи в прошлой жизни, ничто не могло оправдать того ужаса, который они испытывали сейчас.
Их тела были покрыты множеством ран и ожогов. Кожа во многих местах обуглилась и шелушилась, обнажая сырую плоть под ней. Волосы были опалены до такой степени, что больше напоминали жесткую проволоку. Одежда, если это можно было назвать одеждой, представляла собой обгоревшие лохмотья, едва прикрывавшие тело. Но самым страшным были их глаза — не пустые, как у многих других существ, которых я видел в этом месте, а полные осознания, полные понимания своего положения. Они знали, что с ними происходит, и эта осознанность делала их мучения во сто крат ужаснее.
Ухватив покрепче, я начал тянуть что есть сил. Мышцы спины и рук горели от напряжения, словно я пытался поднять грузовик. Пот заливал глаза, а дыхание стало хриплым и прерывистым. Я тянул, как никогда в жизни не тянул ничего, вкладывая в это усилие все свое отчаяние и решимость. С каждым движением рукоять словно прирастала к моим ладоням, сливаясь с плотью, превращая меня в продолжение этого жуткого инструмента.
В глубине души я понимал, что даже если мне удастся вытащить этих несчастных, это не принесет им настоящего спасения. В лучшем случае, это временная отсрочка перед новым кругом мучений. Но я не мог остановиться — какая-то часть меня отчаянно нуждалась в ощущении, что я делаю что-то правильное, что я всё еще способен на добро даже в этом кошмаре.
— Я не выдержу! — пробормотал я, ловя языком каплю пота, стекающую с моего носа, я уперся ногами о выступающий угол стены и начал тянуть. Моё тело выгнулось дугой от напряжения, вены на шее вздулись, а в глазах потемнело. Каждый мускул кричал от боли, но я продолжал тянуть, словно от этого зависела не только жизнь этих несчастных, но и спасение моей собственной души.
Уже трое грязных бранно ругающихся существа пытались залезть по удавке, сбрасывая первое, которое уже успело вцепиться. Они дрались с яростью диких зверей, кусая и царапая друг друга, вцепляясь в лохмотья одежды и волосы. Один вонзил зубы в ухо другого, вызвав вопль боли, другой пинал ногами соперника, пытаясь сбросить его вниз. Их крики и проклятия сливались в какофонию ужаса, от которой кровь стыла в жилах.
Но больше всего меня поразило то, что, несмотря на свою отчаянную борьбу за спасение, каждый из них время от времени бросал взгляд вниз, на тех, кто остался в лаве. В этих мимолетных взглядах читалась такая вина, такой стыд за свое стремление выжить, что у меня перехватило дыхание. Эти люди не утратили человечность даже в аду — они всё еще были способны на сочувствие, на солидарность, на сожаление о том, что не могут спасти всех.
Резкий рывок сбил меня, нога соскочила, и я, точно мешок, упал прямо в котлован, упустив палку и индусов. Мир перевернулся, и я почувствовал, как лечу вниз, вращаясь, как брошенная кукла. Ветер свистел в ушах, а желудок, казалось, остался где-то наверху. Падение казалось бесконечным — секунды растянулись в минуты, минуты в часы, заполненные чистым, концентрированным ужасом.
Время словно замедлилось, и в этом странном замедлении я успел заметить множество деталей — рыбаков-демонов, стоящих по краям Жерла с выражением азартного удовольствия на лицах; индусов, бегущих по островкам, их движения теперь казались грациозными, почти танцевальными; поверхность лавы, переливающуюся всеми оттенками красного и оранжевого, как экзотический драгоценный камень. И над всем этим — лицо Диальдо, искаженное эмоцией, которую я не мог расшифровать — то ли разочарование, то ли удовлетворение, то ли… сожаление?
— Ну и дурень, десять секунд, хватайся! — Диальдо протянул мне свою палку. Его лицо, перекошенное от возбуждения, маячило где-то наверху, постепенно уменьшаясь по мере моего падения. Палка, которую он мне бросил, казалась невозможно далекой, недостижимой, как спасательный круг, брошенный с корабля человеку, унесенному штормом далеко в море. Она раскачивалась, то приближаясь, то удаляясь, словно в насмешку над моими попытками схватиться за нее.
В этот момент меня охватило странное спокойствие. Я вдруг понял, что не хочу быть спасенным, если спасение означает продолжение существования в этом месте, если оно требует от меня предательства всего, во что я верил. Если это был рай, он не стоил стремления. Если это был ад, то, может быть, я его заслужил — кто знает, какие неосознанные грехи я совершил в своей жизни? В любом случае, лучше принять свою судьбу с достоинством, чем продолжать цепляться за жалкое подобие жизни.
— Нет, — твердо сказал я. Слово прозвучало с неожиданной для меня самого твердостью, словно это было не просто отказом от помощи, а отречением от всего того безумия, в котором я оказался. Оно разнеслось над Жерлом с неестественной ясностью, словно все другие звуки на мгновение стихли, чтобы дать ему пространство.
— Пока ты мне не скажешь правду, что это все такое? — вопрос вырвался из самых глубин моей измученной души, как последний крик о справедливости и истине. В нем было всё мое разочарование, всё мое отчаяние, вся моя жажда понимания. Если мне суждено было вечно гореть в этом котловане, я хотел хотя бы знать, за что.
— Хватайся, дурак! Три секунды! — Диальдо орал так отчаянно, словно это была его собственная жизнь, висящая на волоске. Его лицо исказилось такой гримасой ужаса, что на мгновение я почти поверил в его искреннюю заботу. Но было что-то еще в его выражении — какое-то почти детское недоумение, недоверие к тому, что я отказываюсь от спасения. Словно он искренне не понимал, как кто-то может сделать такой выбор.
— Три секунды до чего? — недоумение мелькнуло в моем сознании, смешиваясь со страхом и отчаянием. Но глубоко внутри я уже знал ответ. Время в этом месте не текло линейно, оно двигалось циклами, ритмами, и я каким-то образом чувствовал приближение нового цикла.
И тут я понял до чего, все островки, которые плавали на лаве, резко погрузились в нее, создав огненное красное дико бушующее море, море смерти. Это произошло с такой внезапностью, словно кто-то щелкнул переключателем. Островки не просто погрузились — они растворились, как кусочки сахара в кипящем чае. Лава забурлила с удвоенной силой, выбрасывая в воздух огненные фонтаны. Эти гейзеры расплавленной породы взмывали на десятки метров вверх, создавая фантастическое зрелище, которое в других обстоятельствах я бы назвал прекрасным.
Жар, как тысяча иголок, проткнул мое тело, не оставляя шанса на спасение ни мне ни индусам. Боль была настолько всеобъемлющей, что переставала быть просто физическим ощущением и превращалась в состояние бытия. Каждая клетка моего тела кричала в агонии, каждый нерв пылал. Кожа пузырилась и чернела, плавясь, как воск свечи, поставленной слишком близко к огню. Легкие наполнились жаром, и каждый вдох был словно глоток расплавленного металла. Время растянулось, и секунды превратились в вечность мучений, в которой не было ни облегчения, ни надежды, ни даже обещания конца.
Но странным образом, среди этой невыносимой боли, я ощутил проблеск чего-то еще — не радости, нет, но какого-то почти удовлетворения. Я сделал выбор, основанный не на страхе или эгоизме, а на принципе. Я отказался стать таким, как Диальдо, отказался принять правила этого места. И в этом отказе была своя сила, свое достоинство. Если это было всё, что я мог сохранить — свою человечность перед лицом нечеловеческих страданий — то, может быть, это было достаточно.
Последнее, что я увидел перед тем, как мое сознание погасло, было лицо Диальдо, смотрящего на меня сверху. И на этом лице, искаженном огненными отблесками, я заметил странное выражение — не злорадство или удовлетворение, а что-то похожее на уважение, на признание. Словно я прошел какой-то тест, о котором даже не знал.
А затем всё исчезло, поглощенное абсолютной тьмой, и я растворился в ней, как капля воды в океане.
Глава 5. Рандеву
— Ааа… — я очнулся и с криком сел на кровать, не в силах больше что-либо сделать. Сознание до сих пор ощущало ту боль, которой было пронизано все мое тело. Агония, казалось, въелась в каждую клетку, оставив после себя фантомный отголосок, столь же реальный, как шрам после ожога. Я судорожно ощупывал себя, ожидая найти обугленную плоть и открытые раны, но кожа была цела, хотя и покрыта холодным, липким потом.
Проморгавшись, я понял, что знакомая комната снова появилась в моем сознании. Она материализовалась вокруг меня, как декорация, собранная невидимыми руками — те же стены цвета выцветшей охры, то же окно с потрескавшейся рамой, та же кровать с продавленным матрасом. Всё было настолько знакомым, что вызывало тошноту — как будто я был заперт в бесконечном цикле возвращения в эту проклятую комнату.
— Да че ты орешь, как будто тебя заживо в котле варили! Успокойся уже, не маленький! — раздался знакомый голос. Нотки раздражения в этом голосе смешивались с плохо скрываемым весельем, как будто мои страдания были особенно забавным развлечением. Голос резанул по нервам, словно скрежет ногтей по стеклу.
Повернув голову, я увидел моего мучителя Диальдо, который развалился в кресле, закинув ноги на журнальный столик. Он сидел с видом человека, который чувствует себя как дома в любой ситуации. Его поза была настолько расслабленной и самодовольной, что хотелось схватить его за горло и трясти до тех пор, пока не выскочит вся его наглость. Он небрежно покачивал ногой, обутой в видавший виды ботинок с развязанными шнурками, и жевал что-то, производя отвратительные чавкающие звуки.
— Ну, бывает, не дошли до места назначения. Подумаешь, небольшая заминка в пути, — он пожал плечами с видом, будто речь шла о пропущенном автобусе, а не о смертельном путешествии. В его голосе не было ни капли раскаяния, только ленивое безразличие. Он говорил о моих мучениях с таким же энтузиазмом, с каким обсуждал бы погоду или счет футбольного матча.
— Небольшая заминка? — возмутился я. — Да меня чуть не разорвало на куски! Ярость нахлынула внезапно и с такой силой, что я почувствовал, как кровь прилила к лицу. Руки сами собой сжались в кулаки, а голос стал на октаву выше от возмущения. Я едва сдерживался, чтобы не броситься на Диальдо и не попытаться стереть эту самодовольную усмешку с его лица.
— Эх, неженка, — Диальдо закатил глаза. — Ладно, со второй попытки точно дойдем. Обещаю, что рыбачить больше не будем. По крайней мере, не на тебя как на приманку. — Он хихикнул, прикрыв рот рукой, словно школьник, рассказавший неприличную шутку. Эта комичная гримаса совершенно не вязалась с садистскими наклонностями, которые он продемонстрировал всего несколько минут назад.
Он улыбнулся, обнажив свои зубы в приглушенном свете тлеющего шара света. Его ухмылка напоминала оскал голодной акулы, увидевшей легкую добычу. Эта улыбка трансформировала его лицо, превращая из просто неприятного в откровенно зловещее. Зубы, которые показались мне слишком многочисленными и острыми для обычного человека, блестели в полумраке, как влажные лезвия. В его глазах, темных и неподвижных, как у акулы, плясали искорки садистского удовольствия.
— Кто же ты, Диальдо? — подумал я. — Какие у тебя мысли в голове, кто создал тебя? И главное, почему из всех грешников мне достался именно ты в качестве гида? Вопросы кружились в моей голове, как стая голодных воронов. Чем больше я смотрел на него, тем меньше понимал его сущность. Он был как головоломка, в которой не хватает половины деталей — фрагменты не складывались в целостную картину, как бы я ни пытался их собрать.
— Эй, хватит там философствовать! — прервал мои размышления Диальдо. — Одевайся давай, у нас еще куча дел. Нужно показать тебе все прелести нашего райского… кхм… местечка. — Он произнес слово «райского» с таким сарказмом, что оно прозвучало скорее как оскорбление, чем как описание. Он вскочил с кресла с такой энергией, словно внутри него была туго сжатая пружина, и начал нетерпеливо расхаживать по комнате, бормоча что-то себе под нос.
Одевшись и выйдя из комнаты, я ощутил все ту же необычайно трепещущую пустоту, пустоту своей веры. Казалось, что с каждым шагом в этом странном мире она становилась все более осязаемой. Это было физическое ощущение, словно внутри меня зияла дыра, которая расширялась с каждым новым откровением, с каждой новой непристойностью, с которой я сталкивался. Вера, бывшая когда-то твердой опорой моей жизни, теперь превратилась в хрупкую скорлупу, трескающуюся под тяжестью сомнений и страха.
Дыра внутри меня расширялась еще и оттого, что я теперь замечал, как мало осталось в моей памяти от тех священных писаний, которые когда-то были стержнем моего существования. Я пытался вспомнить строки из Библии, которые могли бы объяснить этот кошмар, но они ускользали, как дым на ветру. И в этой пустоте эхом отдавались кощунственные шутки Диальдо, его насмешки над всем, что я считал святым.
Всю дорогу я молчал, пока Диальдо хвастался своим уровнем в рыбалке и тому, кто занимал первое место. Он говорил без остановки, как заведенная игрушка, не нуждаясь в моих комментариях или реакции. Слова лились из него непрерывным потоком, прерываемым лишь короткими паузами, когда он останавливался, чтобы перевести дыхание или особенно выразительно взмахнуть руками.
— Представляешь, — возбужденно рассказывал он, — я почти догнал Харона! Еще пара грешников на крючок, и я стану лучшим рыбаком всех времен и загробий! — он произнес это с таким энтузиазмом, словно речь шла о величайшем достижении, достойном занесения в книгу рекордов. Глаза его горели нездоровым азартом игрока, близкого к джекпоту.
— А как же Иисус? — не удержался я от вопроса. — Разве он не был лучшим рыбаком человеческих душ? — вопрос вырвался спонтанно, отражая последние, отчаянные попытки моего сознания найти хоть какую-то связь между этим безумным местом и религиозными представлениями, в которых я был воспитан.
Диальдо на секунду запнулся, а потом расхохотался:
— Ха! Хороший юмор, новичок. Может, ты не так безнадежен, как я думал. — Его смех был искренним и заразительным, как будто я сказал нечто действительно остроумное, а не задал серьезный вопрос. Он хлопнул меня по плечу с такой силой, что я чуть не упал, и продолжил свой монолог, как будто ничего не произошло.
Это упоминание Иисуса как рыбака душ неожиданно столкнулось в моем сознании с недавним кошмаром рыбалки на индусов. Образы Спасителя, говорящего ученикам о том, что они станут ловцами человеков, смешались с видением демонов, вытаскивающих извивающиеся тела из лавы. Святая метафора в этом месте превратилась в жуткую реальность, и от этого контраста меня бросило в холодный пот. Что же стало с теми идеалами и учениями, которые сформировали всю мою жизнь? Исказились ли они до неузнаваемости, или я всегда понимал их неправильно?
Он продолжил рассказывать о семи кругах Колизея и о том, какие развлечения есть на самых высших, где, к сожалению, он так и не побывал. Его описания были красочными и детальными, словно взятыми из путеводителя по самым элитным клубам преисподней. Он расписывал невероятные увеселения с таким воодушевлением, что почти казалось, будто он сам верит в их существование, хотя и признавался, что никогда их не видел.
— Там, говорят, есть даже залы, где можно пережить иллюзии всех земных удовольствий разом, — заговорщически понизил голос Диальдо. — Представляешь? Ощутить вкус всех блюд мира в одном куске, все запахи весны в одном вдохе, все оргазмы в одном прикосновении… А на шестом, говорят, можно даже на мгновение почувствовать себя Создателем — сотворить что-то из ничего. Правда, потом за это приходится платить… и недешево.
С каждым его словом описания становились всё соблазнительнее и одновременно всё более тревожными. Явное противоречие между райскими удовольствиями и их искаженной, извращенной природой заставляло меня содрогаться от предчувствия, что за красивым фасадом высших уровней скрывается ещё больший ужас, чем тот, что я уже видел.
— На седьмом кругу, самом высшем, говорят, обитает Лидер, — Диальдо произнес это почти шепотом, с благоговением, которое не вязалось с его обычной манерой. — Туда попадают только избранные… и никто из них никогда не возвращался, чтобы рассказать, что там видел.
Эта последняя деталь прозвучала как откровенная угроза, хотя Диальдо, казалось, не заметил этого. Его глаза сияли таким воодушевлением при упоминании Лидера, что я невольно задумался — кто же этот загадочный правитель? И почему Диальдо не называет его напрямую, хотя всё указывало на то, что речь идет о ком-то, чье имя даже в этом месте произносить опасно?
— Ну, почти на месте! — внезапно объявил он, прерывая свой монолог. Он резко остановился, заставив меня почти врезаться в его спину, и широким жестом указал вперед, как экскурсовод, представляющий главную достопримечательность.
Толпа Бюрократов так и не уменьшилась. Казалось, что она даже не сдвинулась на несколько шагов. Они стояли в тех же позах, с теми же выражениями безнадежного смирения на лицах, словно статуи, изображающие вечное ожидание. Некоторые из них монотонно раскачивались, другие беззвучно шевелили губами, как в молитве. Их глаза, пустые и безжизненные, смотрели в одну точку, не видя ничего вокруг.
Теперь, вернувшись к этой жуткой очереди, я заметил детали, которые упустил в первый раз. В движениях бюрократов была своя система — они раскачивались не хаотично, а в определенном ритме, словно выполняя какой-то древний ритуальный танец. Их губы шевелились не бессмысленно — они что-то шептали, и если прислушаться, можно было различить фрагменты какого-то странного, монотонного речитатива, похожего одновременно на молитву и бюрократический канцелярит: «Форма 451-B подается после заполнения Декларации о намерениях 331-A при условии согласования с Верховной комиссией по…»
Среди этой толпы я заметил одного бюрократа, которого не видел раньше — или, возможно, не обратил внимания. В отличие от других, безучастных и безразличных, этот смотрел прямо на меня. Его взгляд был ясным и пронзительным, словно луч прожектора в темноте. Он был одет точно так же, как и остальные, в тот же безликий серый костюм, но осанка его была прямее, а лицо сохраняло следы былого достоинства. Когда наши взгляды встретились, он едва заметно кивнул, словно узнал меня, а затем так же незаметно покачал головой, как будто предостерегая. От этого молчаливого обмена по моей спине пробежал холодок.
— Эй, любители бюрократической волокиты! — крикнул Диальдо. — Может, хоть кто-нибудь из вас соизволит нас пропустить? — его голос, резкий и насмешливый, эхом разнесся по залу, но не вызвал никакой реакции у стоящих в очереди. Они продолжали свое бесконечное ожидание, как будто Диальдо был не более чем ветром, шелестящим среди деревьев.
Ритмейстер снова постучал в скрытую дверь люка. Он стучал с такой силой и настойчивостью, словно от этого зависела его жизнь. Удары отдавались гулким эхом, усиливаясь в просторном зале и создавая впечатление, что за дверью скрывается нечто огромное и жуткое.
— Снова ты? — раздался недовольный голос. — Ты уже задолбал водить своих дохляков! Тут тебе не проходной двор! — голос был скрипучим и раздраженным, как у привратника, которого разбудили посреди ночи. Он бубнил и ворчал, перемежая слова неразборчивыми проклятиями.
Я узнал голос — это был Кэп, странное создание, которое уже помогало нам проникнуть в Колизей в прошлый раз. Но сейчас его голос звучал еще более раздраженно, словно наше возвращение нарушило какие-то важные планы или ритуалы. В этой раздражительности слышалась определенная нота страха, как будто наше присутствие могло привлечь нежелательное внимание.
Существо с шестеренками на очках с резким свистом открыло люк и прыгнуло назад, оставляя проход открытым. Зажегся привычный глазу свет. Это существо было настолько странным, что я не сразу смог определить, человек это или нет. Оно напоминало помесь человека, механической куклы и какого-то насекомого. Его кожа имела металлический оттенок и, казалось, состояла из множества мелких пластин, соединенных шарнирами. Очки, которые оно носило, представляли собой невообразимую конструкцию из линз, шестеренок и каких-то трубок, постоянно движущихся и перестраивающихся. Из-под очков выглядывали глаза, похожие на фасеточные глаза мухи, отражающие свет тысячью крошечных граней.
— Диальдо, — решил я воспользоваться моментом, — скажи, а к какому уровню принадлежит рыбалка? — вопрос был попыткой понять структуру этого странного места, найти в нем какую-то систему или логику. Словосочетание «рыбалка» и «уровень» само собой всплыло в моей голове, хотя я не помнил, чтобы Диальдо упоминал что-то подобное ранее.
— А это второй уровень вроде, — ответил он, почесывая подбородок. Он задумался, наморщив лоб с таким усилием, словно пытался вспомнить сложную математическую формулу. Его лицо приняло выражение напряженной концентрации, комичное в своей преувеличенности.
— А первый? — я пытался выстроить в голове карту этого мира, надеясь, что понимание его устройства поможет мне найти выход или, по крайней мере, способ выживания.
— Бюрократы, — он рассмеялся. Этот смех был неожиданно искренним, словно я задал вопрос, ответ на который был настолько очевиден, что казался смешным. Он смеялся до слез, хватаясь за живот и похрюкивая, как будто я сказал нечто невероятно остроумное. И в этот момент мне вдруг показалось, что за маской шута и циника скрывается гораздо более сложное существо, чем я предполагал.
— И сколько всего уровней? — спросил я, пытаясь получить как можно больше информации, пока Диальдо был в хорошем настроении. Я начинал понимать, что знание устройства этого места может быть ключом к моему выживанию.
— Семь, как положено, — лаконично ответил он, внезапно став серьезным. — Семь кругов… совершенства. Чем выше, тем интереснее. Но туда просто так не попадешь — нужно либо заслужить, либо… — он сделал загадочную паузу, — найти обходные пути. — Последние слова он произнес с таким многозначительным видом, что я невольно задумался, не предлагает ли он мне свою помощь в этом вопросе.
Слово «круги» отозвалось в моем сознании, как удар колокола. Круги… не намекало ли это на круги ада из Дантова «Ада»? Семь кругов, каждый хуже предыдущего, с последними, глубочайшими кругами, зарезервированными для худших грешников… Но разве не должно быть девяти кругов? Или в этой версии загробного мира действовали другие правила?
Я хотел задать еще один вопрос, когда заметил, как Кэп нервно поглядывает в сторону коридора, словно ожидая, что оттуда кто-то появится. Его фасеточные глаза двигались быстро и хаотично, а шестеренки на очках крутились с удвоенной скоростью. Он, казалось, очень хотел, чтобы мы поскорее ушли.
Спустя несколько часов блуждания по лабиринтам катакомб мы были на месте. Пройдя по любимым коридорам и самому зданию, мы вышли на третий уровень, уровень мнимой свободы. Этот уровень отличался от предыдущих — здесь было светлее, просторнее, и воздух казался менее затхлым. Потолки поднимались так высоко, что терялись в дымке, а стены, украшенные причудливой вязью узоров, отступали, создавая ощущение простора. По всему периметру расположились странные сооружения, напоминающие одновременно торговые павильоны, игровые автоматы и какие-то механические устройства неясного назначения.
Мои глаза, привыкшие к тесным коридорам и полумраку нижних уровней, почти болезненно реагировали на этот простор и свет. Однако, присмотревшись внимательнее, я начал замечать странности. Свет, такой яркий на первый взгляд, имел неестественный оттенок — не солнечный и теплый, а холодный и резкий, как от флуоресцентных ламп. Он не столько освещал пространство, сколько делал его плоским и безжизненным, как на старой фотографии. Воздух, казавшийся свежим по сравнению с нижними уровнями, имел странный привкус, напоминающий одновременно озон и что-то сладковатое, как запах разлагающихся фруктов.
А сами торговые павильоны при ближайшем рассмотрении вызывали смутное чувство тревоги. Их конструкции были асимметричными, с углами, которые словно издевались над законами геометрии. Цвета, которыми они были окрашены, казались агрессивно яркими, почти ядовитыми, как у некоторых ядовитых тропических лягушек. И еще было что-то в их расположении, какой-то скрытый узор, который мой мозг никак не мог уловить, но который вызывал необъяснимое ощущение неправильности.
Между ними сновали существа, слишком разнообразные, чтобы даже попытаться их классифицировать — некоторые выглядели почти как люди, другие напоминали животных или насекомых, третьи вообще не поддавались описанию. Они двигались с разной скоростью и в разных направлениях, создавая впечатление хаотичного, но в то же время упорядоченного движения, как в муравейнике или пчелином улье.
Среди этих существ я с удивлением заметил несколько, которые двигались совершенно иначе, чем остальные — целеустремленно, с явным пониманием, куда они направляются. Они были похожи на людей, но в их лицах и движениях было что-то, что выделяло их из толпы. Их глаза не были пустыми или безумными, как у большинства обитателей этого места, в них светилось осознание и… боль. Они двигались так, будто несли невидимую тяжесть, и в то же время с достоинством, которое казалось неуместным в этом безумном мире.
Когда один из них проходил мимо нас, он на мгновение встретился со мной взглядом. В его глазах было такое глубокое понимание и сочувствие, что у меня перехватило дыхание. Это был взгляд человека, который знал все мои страдания и понимал их. Но прежде чем я успел что-то сказать, он отвернулся и исчез в толпе, оставив меня с ощущением упущенной возможности.
— Это кто? — спросил я Диальдо, указывая в направлении, где скрылась фигура.
— Кто? — он рассеянно огляделся. — Никого не вижу. Пошли, нам туда! — Он указал в противоположную сторону и зашагал вперед, не дожидаясь моего ответа.
Следуя за Диальдо, я не мог избавиться от ощущения, что он намеренно уводит меня от этих странных людей. Что это были за существа, сохранившие человечность среди этого бедлама? Может быть, души, подобные мне, но нашедшие свой путь? Или же это были ангелы, скрытые под человеческим обличьем? Вопросы множились, но ответов не было.
— Ну вот, уже веселей! — Диальдо сделал неуклюжий реверанс, словно пародируя придворного танцора, и деликатным жестом пригласил меня последовать за ним. Его движения были настолько преувеличенно манерными, что напоминали плохого актера в любительском спектакле. Он выпятил грудь, вытянул шею и склонился в поклоне, чуть не потеряв равновесие, а затем взмахнул рукой с такой амплитудой, что чуть не задел проходившее мимо существо, похожее на помесь крокодила и жирафа.
— Так, значит пойдем обходными путями, — сказал он, поворачиваясь ко мне с заговорщицким видом. Его глаза заговорщически блеснули, а на лице появилась ухмылка опытного контрабандиста, планирующего нелегальную переправу через границу. Он подмигнул с таким преувеличенным драматизмом, что его веко, казалось, на мгновение зажило своей собственной жизнью.
— Почему? — с любопытством спросил я, чувствуя, что за этим кроется какая-то история. Любопытство пересилило даже тот страх и отвращение, которые я испытывал к этому месту. Я непроизвольно подался вперед, как ребенок, ожидающий начала увлекательной сказки.
Диальдо закатил глаза и театрально вздохнул:
— Да я там кое-кому должен. Старая история, знаешь ли. Занял как-то у Харона пару монет на переправу, а вернуть забыл. Теперь этот речной старикашка меня на каждом углу подкарауливает. Так что я туда ни ногой! Не хочу снова выслушивать его нотации о финансовой ответственности. — Он произнес это с таким выражением детской обиды, словно проказник, спрятавшийся от разгневанной няньки. Его нижняя губа даже немного выпятилась, придавая лицу комичное выражение обиженного ребенка. При упоминании Харона он нервно оглянулся через плечо, как будто древний перевозчик душ мог материализоваться в любой момент прямо за его спиной.
Я не смог сдержать смешок. Кто бы мог подумать, что даже в загробном мире есть свои должники и кредиторы? Ситуация была настолько абсурдной и в то же время так типично «земной», что вызвала во мне почти истерический смех. Образ мрачного перевозчика мертвых, преследующего Диальдо с требованием вернуть долг, как банковский коллектор, был слишком комичным, чтобы его можно было воспринимать серьезно.
И в то же время за этой комичной ситуацией скрывалось что-то более глубокое. Диальдо упомянул Харона, перевозчика душ через реку Стикс в греческой мифологии. Это еще одна деталь, намекающая на истинную природу этого места. Если здесь есть Харон, значит ли это, что мы находимся в подобии греческого подземного царства? Или, может быть, все мифологические представления о загробной жизни содержали зерно истины, и это место включало элементы из всех них?
Мы миновали группу существ, занятых странной игрой, похожей на шахматы, только вместо фигур они использовали маленькие живые существа, которые пищали и сопротивлялись, когда их передвигали по доске. Игроки не обращали на нас никакого внимания, полностью поглощенные своей партией. Их лица, если это можно было назвать лицами, выражали такую напряженную концентрацию, словно от исхода игры зависела судьба вселенной.
— Кстати, — продолжил Диальдо, понизив голос, — если встретишь Харона, не вздумай упоминать мое имя. И уж точно не говори, что я тебя сюда привел. У старика отвратительная привычка переносить долги на поручителей. — Он произнес это с таким серьезным видом, что я решил запомнить предупреждение. В конце концов, я и так уже был должен Диальдо за чай, и мне совсем не хотелось увеличивать свои загробные долги.
Когда мы проходили мимо одного из павильонов, из его глубины донесся звук, похожий на детский плач. Я инстинктивно повернулся в ту сторону, но Диальдо крепко схватил меня за локоть.
— Не смотри туда, — шепнул он. — Некоторые вещи лучше не видеть, если хочешь сохранить рассудок. — В его голосе впервые прозвучала настоящая тревога, без привычной нотки сарказма или насмешки. На мгновение он показался мне почти заботливым, как будто действительно беспокоился о моем благополучии.
Я кивнул, решив последовать его совету. После всего увиденного я начинал понимать, что в этом месте есть вещи гораздо страшнее, чем те, с которыми я уже столкнулся. И, возможно, мой странный гид, при всех его недостатках, действительно пытался по-своему оградить меня от худшего.
Мы двинулись дальше, и я заметил, что окружающая обстановка становится все более странной и сюрреалистичной. Пространство начало искажаться, как будто мы смотрели на мир через кривое зеркало. Предметы то увеличивались, то уменьшались без видимой причины, цвета становились то ярче, то тусклее. Звуки тоже менялись, накладываясь друг на друга и создавая какофонию, от которой начинала болеть голова.
Это искажение пространства напомнило мне о тех галлюцинациях, которые описывали принимавшие психоделики — мир, где привычные формы растворяются, а незнакомые, невозможные в обычной реальности, обретают плоть. Я помнил кадры из документальных фильмов о шаманских ритуалах с использованием аяхуаски или пейота, где участники описывали подобное искажение восприятия. Неужели и это место было всего лишь грандиозной галлюцинацией?
— Что происходит? — спросил я, чувствуя нарастающее головокружение. Мир вокруг словно плыл и пульсировал, как будто сама реальность была неустойчивой, готовой в любой момент распасться на составные части.
— А, это? — Диальдо небрежно махнул рукой. — Просто граница между уровнями. Здесь немного тонковато. Всегда так бывает на переходах. Ничего страшного, если, конечно, не застрять между. Тогда уже весело. — Он произнес это с такой будничностью, словно говорил о незначительной дорожной неровности, а не о фундаментальном нарушении законов реальности.
— Застрять между? — повторил я, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Картина застрявшей души, вечно дрейфующей в пространстве между уровнями, была настолько ужасающей, что я невольно ускорил шаг, стараясь как можно быстрее миновать эту зону искажения.
— Да не дрейфь, — Диальдо подмигнул мне. — Со мной такого не случится. Я здесь каждую трещину знаю. И вообще, ты в надежных руках! — он поднял ладони, демонстрируя их, и на мгновение мне показалось, что они покрыты мелкой чешуей, но это могло быть просто игрой света.
— В надежных руках, — повторил я с сомнением. Учитывая все, что я уже успел увидеть и пережить под руководством Диальдо, эта фраза звучала как горькая шутка. И всё же, у меня не было выбора, кроме как довериться этому странному существу. В конце концов, это был мой единственный проводник в этом безумном мире между Раем и Адом.
Впереди мелькнул свет, яркий и манящий, как выход из туннеля. Диальдо устремился к нему, жестом приглашая меня следовать за ним. Я сделал глубокий вдох и шагнул вперед, готовясь к новым откровениям и ужасам, которые ждали меня на следующем уровне этого странного загробного царства.
Глава 6. Новый уровень
— Нам сюда, — Диальдо махнул рукой в сторону огромного здания. Его жест был небрежным и властным одновременно, словно он направлял целую армию, а не одного растерянного новичка. За его пальцем тянулся едва заметный светящийся след, похожий на отпечаток раскаленного металла на воздухе. След исчезал через секунду, но оставлял послевкусие неправильности, словно само пространство болезненно реагировало на прикосновение Диальдо.
Передо мной открылась внутренняя часть Колизея восходящих, и я застыл в немом изумлении. Размеры холла были настолько колоссальны, что человеческий разум отказывался их воспринимать. Потолок терялся где-то в вышине, окутанный туманной дымкой, сквозь которую время от времени проскальзывали неясные тени чего-то крылатого. Стены простирались так далеко в стороны, что их концы исчезали за горизонтом, словно это было не помещение, а целый мир, заключенный под искусственным небосводом.
Но самым странным и тревожным элементом холла была мебель. Она выглядела как молодые побеги деревьев, проросшие прямо из пола, изогнутые и сплетенные в формы, отдаленно напоминающие столы, стулья и диваны. Корни этих странных деревьев-мебели расстилались по всему помещению, покрывая пол сложной сетью переплетений, напоминающей кровеносную систему колоссального организма. Некоторые корни поднимались вверх по стенам, ветвясь и разрастаясь, образуя что-то вроде лиан или колонн, поддерживающих свод потолка.
Подойдя ближе, я с ужасом осознал, что мебель действительно была живой. Она едва заметно пульсировала, словно дыша, а древесные волокна перемещались, как мышцы под кожей. Когда кто-то из обитателей колизея приближался к такому «столу», часть его поверхности приподнималась, формируя что-то вроде подставки или столешницы именно нужной высоты для посетителя. Когда существо уходило, мебель снова перетекала в исходную форму, словно вздыхая с облегчением.
Особенно тревожно выглядели органы этой древесной сети, напоминающие лампы или светильники. На концах некоторых ветвей набухали округлые образования, похожие на плоды или цветы, которые испускали мягкое красновато-желтое свечение. Приглядевшись, я с содроганием понял, что эти «плоды» напоминают человеческие сердца, медленно пульсирующие в такт какому-то невидимому ритму. Один из таких светильников, мимо которого мы проходили, слегка повернулся в нашу сторону, как любопытное животное, следящее за потенциальной добычей.
— Тсс, не смотри ему прямо в середину, — шепнул Диальдо, заметив мой интерес. — Они питаются вниманием. Чем больше смотришь, тем больше… притягивают.
Я поспешно отвел взгляд, но краем глаза заметил, как «светильник» слегка вытянулся в нашу сторону, его свечение стало интенсивнее, а пульсация участилась, словно оно действительно возбудилось от моего внимания.
Все части деревьев были пепельного цвета, как будто недавно пережили пожар, но при этом продолжали жить и функционировать. Там, где корни и ветви соединялись, проступали красновато-желтые прожилки, светящиеся, словно в них текла не древесная кровь, а раскаленная лава. Иногда эти прожилки пульсировали усиленным светом, и тогда по всей системе пробегала волна свечения, создавая впечатление, что здание передает какой-то сигнал.
— Это… они живые? — прошептал я, не в силах отделаться от ощущения, что нахожусь внутри гигантского, полуразумного существа.
— Определенно, — кивнул Диальдо с неожиданной серьезностью. — Но не в том смысле, как ты понимаешь жизнь. Они скорее… продолжение Колизея. Его органы восприятия и, возможно, пищеварения. — Последнее слово он произнес с таким смакованием, что меня передернуло.
Жуткая мысль пронеслась в моем сознании: что, если весь Колизей был живым существом? Не просто зданием, а огромным организмом, который каким-то образом поглощал или перерабатывал души, проходящие через него? Эта идея была настолько ужасающей, что я тут же постарался вытеснить ее из головы, но она засела там, как заноза, которую невозможно извлечь.
— Погоди-ка, — внезапно остановился Диальдо, принюхиваясь. — Что-то горит…
Я тоже почувствовал странный запах — не просто гари, а чего-то более сложного, напоминающего одновременно подгоревшую пищу, горящую электропроводку и тлеющую ткань. Запах не был неприятным, но в нем было что-то тревожное, как в затишье перед бурей.
Диальдо резко дернул меня в сторону, увлекая за одну из колонн. Его движения были настолько быстрыми и точными, что я не успел даже понять, что происходит. Мгновение — и мы уже прятались в тени, а по холлу разнёсся звук тяжелых, металлических шагов.
— Инспектор! — прошипел Диальдо так тихо, что я скорее угадал слово по движению губ, чем услышал его.
В центр холла неторопливо вышла фигура, при виде которой у меня перехватило дыхание. Это было существо, похожее одновременно на человека, насекомое и механизм. Оно передвигалось на шести тонких металлических ногах, которые двигались с механической точностью, создавая тот металлический звук шагов, который мы услышали. Верхняя часть его тела напоминала человеческий торс, облаченный в нечто вроде доспеха или экзоскелета, только сделанного из материала, похожего на хитин насекомого, но с металлическим отливом. Голова существа была увенчана множеством тонких антенн, непрерывно двигающихся, словно ощупывающих воздух в поисках информации.
Но самым жутким была не его внешность, а то, как окружающее пространство реагировало на его присутствие. Деревянная мебель, до этого момента спокойная и лишь слегка подвижная, теперь затрепетала, как от страха. Светящиеся органы-"сердца» погасли или скрылись среди ветвей. Даже воздух, казалось, замер, став густым и неподвижным.
— Что это за существо? — выдохнул я так тихо, как только мог.
— Инспектор высшего порядка, — ответил Диальдо, и в его голосе впервые прозвучал настоящий страх. — Они следят за порядком… и за тем, чтобы все существа исполняли свои функции. Не приведи Создатель попасться им на глаза, когда они в плохом настроении.
— А кого они… инспектируют?
— Всех. Тебя, меня, эти деревья, даже стены. — Диальдо втянул голову в плечи, становясь меньше и незаметнее. — Не смотри ему в глаза. Вообще лучше не смотри на него.
Инспектор остановился в центре холла и медленно повернулся, словно сканируя пространство. Его движения были точными и экономными, без лишних жестов. Когда он поворачивался в нашу сторону, я увидел его «лицо» — гладкую овальную пластину без рта, носа или ушей, только с множеством маленьких глаз, расположенных по всей поверхности. Эти глаза непрерывно двигались, каждый независимо от других, осматривая разные участки помещения.
Я замер, боясь даже вдохнуть. Что-то подсказывало мне, что встреча с этим существом не сулит ничего хорошего. Даже Диальдо, обычно болтливый и самоуверенный, сейчас прижался к колонне так, словно хотел врасти в нее.
Инспектор поднял одну из своих тонких, многосуставчатых рук и сделал жест, напоминающий благословение или заклинание. По всему холлу пробежала волна света, прочертившая на всех поверхностях сложные, светящиеся узоры. Эти узоры напоминали схему или чертеж, показывающий внутреннюю структуру Колизея. Они пульсировали, меняли цвет, словно передавая какую-то информацию, понятную только Инспектору.
Существо издало странный звук — не голос, а скорее механический щелчок, похожий на шифрованное сообщение в азбуке Морзе. В ответ один из участков стены засветился ярче, и оттуда выдвинулся экран, похожий на огромный лист пергамента. На нем начали появляться символы, настолько сложные и чуждые человеческому восприятию, что от одного взгляда на них у меня закружилась голова.
Инспектор изучал эти символы с непостижимой сосредоточенностью. Иногда он делал пометки своими тонкими пальцами, и символы меняли форму или положение. Эта странная проверка или инспекция длилась несколько минут, в течение которых время, казалось, замерло, а воздух стал таким густым, что его можно было резать ножом.
Наконец, существо сделало еще один жест, и экран втянулся обратно в стену. Светящиеся узоры погасли, и Колизей вернулся к своему обычному состоянию. Инспектор развернулся с механической точностью и удалился тем же путем, каким пришел, его шаги постепенно затихали в дали коридора.
Только когда звук шагов полностью исчез, Диальдо выдохнул и отлепился от колонны.
— Фух, пронесло! — он вытер несуществующий пот со лба с таким драматизмом, словно только что избежал смертельной опасности. — Терпеть не могу этих типов. Всегда суют свои многоглазые морды, куда не просят.
— Какова их функция? — спросил я, все еще ошеломленный увиденным. — Они действительно настолько опасны?
— Ну, смотря что понимать под опасностью, — пожал плечами Диальдо. — Они не обжигают тебя в лаве и не пытают. Они просто… исправляют то, что считают нарушением порядка. — Он сделал жест, напоминающий заворачивание чего-то в пакет. — Сворачивают реальность так, чтобы все соответствовало плану. А если что-то не соответствует и не поддается исправлению…
Он провел пальцем по горлу с характерным звуком.
— И что, ты тоже боишься их… исправлений? — я был удивлен, насколько искренним был страх Диальдо перед Инспектором. Это существо, способное так напугать даже моего циничного проводника, должно было обладать поистине устрашающей силой.
— Давай просто скажем, что у меня есть некоторые… отклонения от стандартной конфигурации, — он подмигнул, но его обычная ухмылка не достигла глаз. — А Инспекторы не одобряют индивидуальности. В их мире все должно работать как часы, без сбоев и отклонений.
В холле главного купола было очень уютно, если не обращать внимания на жутковатую органическую мебель. Все было сделано в стиле современного офисного здания, переплетаясь с резными столами и офисной техникой. Техника выглядела одновременно футуристической и архаичной — компьютерные мониторы, которые больше напоминали аквариумы с плавающими внутри символами, печатные машинки, клавиши которых представляли собой крошечные рты, молча открывающиеся и закрывающиеся, телефоны с трубками, похожими на свернувшихся змей.
Единственное, что смущало — это очереди бюрократов, которые неустанно подходили к столам и, семеня грязными ногами, возвращались к другой очереди, неся стопку исписанной желтой бумаги. Каждый бюрократ, казалось, выполнял определенную функцию в этом странном организме — одни принимали формы, другие ставили печати, третьи что-то подсчитывали. Но все они двигались с механической точностью и отсутствующим выражением лиц, словно роботы или зомби. Их глаза были пустыми, но иногда в них вспыхивало что-то вроде осознания, и тогда они на секунду замирали, словно пробуждаясь от кошмара, только чтобы снова погрузиться в безнадежную рутину.
Пол под ногами представлял собой отдельное произведение искусства или, может быть, технологии. Он не был твердым в обычном понимании — скорее, он напоминал затвердевшую жидкость, сохранившую способность к медленному течению. Яркие и выделенные грани постоянно меняли формы и очертания, создавая гипнотические узоры, за которыми невозможно было уследить даже самому внимательному человеку. Они, точно змея, гипнотизировали новоприбывшего, делая его легкой добычей очередного аттракциона.
Глядя вниз, я заметил, как узоры временами складываются в лица — измученные, кричащие без звука, с глазами, полными отчаяния. Эти лица появлялись на долю секунды и снова растворялись в абстрактных формах, но каждое оставляло после себя чувство глубокого беспокойства, словно я был свидетелем чьих-то мучений, но не мог ничем помочь.
— Нравится? — ухмыльнулся Диальдо, заметив мое внимание к полу. — Это одна из фишек Колизея. Мы называем это «Отпечатки». Каждое лицо — это душа, которая оставила свой след, проходя через этот зал. Некоторые из них застряли здесь на века, другие — всего на несколько минут. Но Колизей помнит всех.
— Это… ужасно, — выдавил я, с трудом отрывая взгляд от меняющихся образов. Мысль о том, что чьи-то страдания используются для декорации, вызывала у меня глубокое отвращение. И всё же, я ловил себя на том, что продолжаю смотреть, словно загипнотизированный калейдоскопом чужой боли.
— Диальдо, а сколько лет этому зданию? — спросил я, чтобы отвлечься от жуткого зрелища. Но этот вопрос имел и практическое значение — я пытался понять масштабы и природу места, в котором оказался.
— Тебе по земной датировке? — он поднял бровь с таким видом, словно собирался сообщить государственную тайну. Его глаза блеснули странным знанием, как будто он готовился поделиться со мной фрагментом истины, настолько колоссальной, что она могла раздавить мой разум.
— Да. — Я кивнул, уже не уверенный, что действительно хочу знать ответ. Внутренний голос предупреждал меня, что есть вещи, которые человеческий мозг не предназначен постигать, но жажда понимания была сильнее.
— 7 в 12-й степени, — он бросил эту цифру небрежно, словно говорил о своем возрасте или количестве выпитых чашек кофе. Но затем, встретив мой ошеломленный взгляд, добавил с ухмылкой: — А ты думал, мироздание молодое? Это просто ваши религии любят всё упрощать. «В начале сотворил Бог небо и землю»… Ха! «Начало» длилось дольше, чем все существование вашей планеты.
Я пытался представить это астрономическое число, но мой разум отказывался его обрабатывать. Это было не просто колоссальное количество лет — это была вечность по человеческим меркам, время, в котором тонули и растворялись целые эпохи и цивилизации, как песчинки в океане. Осознание того, что я нахожусь в сооружении, которое стояло здесь, когда само понятие времени только формировалось, вызвало у меня ощущение космического ужаса, трепета перед лицом непостижимой древности.
Мы подошли к стойкам, точнее, к бесконечному ряду стоек. Очереди к каждой из них были настолько длинными, что, казалось, начинались в одном тысячелетии, а заканчивались в другом. Каждую очередь составляли сотни, если не тысячи существ, все с одинаково обреченным выражением на лицах. Они стояли неподвижно, лишь изредка переминаясь с ноги на ногу или вздыхая с такой глубокой безнадежностью, что сердце сжималось от сочувствия.
Некоторые из стоящих в очереди выполняли странные ритуалы, которые, казалось, помогали им переносить бесконечное ожидание. Один постоянно перебирал крошечные камешки, пересчитывая их снова и снова. Другой тихо напевал монотонную мелодию, в которой не было ни начала, ни конца. Третий чертил на полу странные символы, которые тут же впитывались в поверхность, оставляя после себя светящийся след. Эти ритуалы выглядели как попытки сохранить рассудок в месте, где само понятие времени стало бессмысленным.
Эти странные ритуалы очередников напомнили мне о тех, кто сидел годами в тюремных камерах в одиночестве: некоторые считали дни, делая зарубки на стенах, другие разговаривали с воображаемыми собеседниками, третьи изобретали сложные игры с простейшими предметами. Это были механизмы выживания разума, запертого в непереносимой ситуации. Неужели эти души были заключены здесь на такое же бесконечное одиночество, только в толпе, где каждый так же одинок, как если бы он был абсолютно один?
Диальдо, проявив неожиданную прыть, подбежал к одному из столов с табличкой «Прием с 27 до 27» и что-то прошептал на ухо очень озадаченному человеку с нарисованными усиками и выпученными глазами. Ритмейстер двигался с удивительной для его тщедушного телосложения скоростью и ловкостью, словно превратился в размытое пятно. Он нагнулся к самому уху клерка, чьи усы, явно нарисованные карандашом или фломастером, забавно топорщились во все стороны, как антенны инопланетянина. Глаза этого странного существа при виде Диальдо стали настолько круглыми, что, казалось, вот-вот выпадут из орбит.
— Эй, приятель, — шептал Диальдо, — помнишь, как я тебя протащил сюда… помнишь тот раз, когда тебя чуть не развеяли во втором круге Ада за поддельные пропуска? Кто тогда тебя прикрыл? А? — Его шепот был достаточно громким, чтобы я мог расслышать каждое слово, несмотря на разделявшее нас расстояние. Он говорил с такой интонацией, словно напоминал о каком-то очень постыдном секрете. При слове «Ад» он даже не пытался исправиться или найти эвфемизм, как делал это раньше. Он произнес его так буднично, словно это просто еще одно географическое название, не несущее никакой эмоциональной нагрузки.
С каждым словом удивлённое лицо собеседника становилось все более комичным. Я не мог отделаться от мысли, что он напоминает свинью, внезапно обнаружившую себя в кровати не просто какого-то там аристократа, а самого царя всея Руси. Его рот открывался и закрывался, как у выброшенной на берег рыбы, глаза вращались в орбитах с такой скоростью, что, казалось, могли создать миниатюрный вихрь, а дрожащие руки комкали какую-то бумагу так энергично, что она превратилась в шарик размером с горошину.
— Пфф… — фыркнул собеседник. Этот звук был полон такого возмущения и негодования, словно Диальдо предложил ему что-то чрезвычайно непристойное. Но было в нем и что-то еще — нотка страха или, может быть, уважения, словно этот клерк признавал силу Диальдо, хоть и не хотел этого показывать.
Я навострил уши, пытаясь уловить суть разговора. Мое любопытство разгорелось как пожар, и я даже сделал пару шагов вперед, пытаясь быть незаметным, хотя в этом огромном зале это было так же сложно, как спрятаться слону посреди пустыни.
— Кэп, ну че ты, ты же не забыл, как я тебя протащил сюда ну… помнишь, когда тебя поймали на продаже фальшивых индульгенций? Кто тогда замолвил за тебя словечко перед самим Рогатым? — впервые я увидел, как у Диальдо на лбу проступили капли пота. Он нервничал, как школьник на экзамене по предмету, который прогуливал весь год. Капли пота на его лбу были размером с горошину и скатывались по вискам, оставляя блестящие дорожки. Это было первое проявление настоящего беспокойства, которое я видел у моего проводника, и оно странным образом делало его более… человечным.
«Рогатый» — это слово эхом отозвалось в моем сознании, вызывая образ, который я всячески пытался отогнать. Неужели Диальдо только что сделал еще один намек на истинную природу этого места? И если да, то кем был тот «босс», к которому он собирался меня вести?
— Да, — отрезал Кэп. Это короткое слово прозвучало как удар хлыста, заставив Диальдо вздрогнуть. В этом односложном ответе было столько подавленной ярости и обиды, словно Кэп вспомнил что-то действительно унизительное и не мог простить ни себе, ни Диальдо этого воспоминания.
Но в этот момент мой гид, проявив недюжинную силу, дернул за руку чудаковатого незнакомца и увел в угол. Там Диальдо начал активно жестикулировать, показывая воздушные фиги и, кажется, даже пытаясь изобразить какой-то танец. Его руки мелькали с такой скоростью, что создавалось впечатление, будто у него не две, а по меньшей мере десяток конечностей. Он приплясывал, подпрыгивал, изгибался в невероятных позах, делал какие-то пасы руками, напоминающие то ли заклинания, то ли боевые приемы карате. Выражение его лица менялось с калейдоскопической быстротой — от мольбы до угрозы, от клоунской улыбки до злобного оскала хищника.
Сцена выглядела настолько комично, что я не смог сдержать улыбку. Это был словно пантомимический спектакль, в котором Диальдо играл одновременно все роли — от умоляющего просителя до грозного божества, от шута до демона. Его тень на стене двигалась не всегда синхронно с ним, иногда опережая движения, иногда отставая, создавая жуткий эффект раздвоения личности.
Эта странная сцена переговоров заставила меня задуматься о природе власти и влияния в этом загробном мире. Кажется, даже здесь, в царстве мертвых, работали те же принципы, что и среди живых: связи, одолжения, обмен услугами, шантаж. Даже в вечности существовала своя экономика взаимных обязательств. И Диальдо, судя по всему, был мастером этой игры, умевшим манипулировать другими через сложную сеть долгов и обещаний.
Вернувшись через пять минут, он произнёс с видом триумфатора:
— Все готово! — лицо его светилось неподдельным сарказмом. Он сиял, как новенькая монета, и всем своим видом выражал такое самодовольство, что я почти ожидал увидеть над его головой нимб из собственного эго. В его глазах плясали искорки веселья, как у ребенка, только что сумевшего обмануть взрослых.
— Черт, а зачем, собственно, тебе к нему? — вдруг спросил Диальдо, и его растерянность и отвисшая губа показали, что он забыл что-то очень важное. Шестерёнки в его голове начали свой рутинный бег, сдвигая с места уже окончательно заржавевший механизм райского угодника. Буквально можно было услышать скрип и скрежет механизмов его мышления, а выражение его лица стало таким озадаченным, словно кто-то спросил его о смысле жизни сразу после пробуждения от глубокого сна.
— Я хочу спросить у него, почему? — ответил я.
— Что почему? — его брови взлетели так высоко, что чуть не слились с линией волос. Он выглядел искренне озадаченным, словно я задал вопрос на неизвестном ему языке.
— Почему-то, что написано в книге, и то безумство, которое творится тут, не может быть одним и тем же, — я обвел руками помещение. — Это вообще не похоже на Рай, который обещан праведникам. Где блаженство? Где покой? Где воссоединение с любимыми? — Мой жест был широким и охватывающим, будто я пытался заключить в объятия весь этот хаос, чтобы лучше его понять. В моем голосе звучало настоящее отчаяние человека, чья вера рушится под тяжестью непостижимой реальности.
— Так я же тебе говорил! — воскликнул Диальдо. — Рай — это не то, что вы себе напридумывали. Здесь даже облака не из ваты, а из переработанной бюрократической макулатуры! — он говорил с таким энтузиазмом, словно раскрывал величайший секрет вселенной, а его руки рисовали в воздухе причудливые фигуры, иллюстрирующие процесс превращения бумаги в облака.
Но на этот раз я заметил нечто новое в его тоне — за показным цинизмом скрывалась какая-то горечь, как будто он сам когда-то был разочарован в своих ожиданиях. Как будто он тоже верил во что-то, что оказалось ложью, и теперь его сарказм был лишь способом справиться с этой болью.
Вдруг за нашими спинами раздался шум, от которого дрогнул пол. Это был словно отдаленный раскат грома, настолько мощный, что каменные плиты задрожали под ногами. За первым раскатом последовал другой, затем третий, и вскоре весь Колизей содрогался в ритме этих странных громовых ударов.
— Что это? — спросил я, хватаясь за стену, чтобы сохранить равновесие.
— Барабаны нижнего уровня, — ответил Диальдо, странно поморщившись. — Мероприятие начинается. Нам лучше поторопиться.
— Какое мероприятие?
— То, где мы сможем увидеть твоего… босса. — Он произнес это с такой двусмысленной интонацией, что я не мог понять, шутит он или говорит серьезно. — Поверь, тебе понравится. Или нет. В любом случае, это незабываемый опыт!
Мы отправились в путь, следуя за нарастающим звуком барабанов. С каждым шагом грохот становился все громче, сливаясь с другими звуками — звоном металла, низким гудением и чем-то похожим на хоровое пение, только искаженное до неузнаваемости. Этот какофонический оркестр создавал странное ощущение одновременно тревоги и ожидания, как перед началом важной церемонии.
Путь вел нас через еще один зал, просторный, но с таким низким потолком, что приходилось идти пригнувшись. Повсюду горели странные огни — не свечи или лампы, а что-то вроде плазменных шаров, внутри которых клубились и сплетались молнии всех цветов радуги. При ближайшем рассмотрении эти шары оказались живыми существами, чем-то вроде медуз, но воздушных, а не водных. Они медленно перемещались под потолком, иногда касаясь друг друга, что вызывало небольшие вспышки света и треск электрических разрядов.
Пол в этом зале был полностью покрыт мозаикой, изображавшей сцены какой-то эпической битвы. Но чем дольше я смотрел на нее, тем больше деталей замечал: фигуры сражающихся не были статичными, они медленно двигались, меняя позиции, падая от ран, снова поднимаясь. Это была не просто мозаика, а своего рода живая картина, запечатлевшая какое-то важное историческое (или мифологическое?) событие.
— Что это за битва? — спросил я, указывая на пол.
— Великое восстание, — ответил Диальдо, и в его голосе впервые прозвучала нотка, которую я не мог точно определить — уважение? Печаль? Гордость? — Давняя история. Очень давняя.
— И кто победил?
Диальдо остановился так резко, что я едва не налетел на него. Он повернулся ко мне с выражением, которого я никогда раньше не видел на его лице — смесь боли, горечи и глубокой, древней усталости.
— Никто, — сказал он тихо. — В таких войнах никогда не бывает победителей. Только проигравшие.
И прежде чем я успел задать следующий вопрос, он уже двинулся дальше, его походка стала напряженной и скованной, словно каждый шаг причинял ему боль.
Коридор вывел нас к огромной арке, на вершине которой была высечена надпись на языке, которого я никогда раньше не видел. Странные изогнутые символы, казалось, светились изнутри слабым красноватым светом. Когда я смотрел на них прямо, они выглядели неподвижными, но стоило перевести взгляд, как периферийным зрением я замечал, что они шевелятся, меняют форму, словно живые существа.
— Что здесь написано? — спросил я, указывая на арку.
— «Оставь надежду, всяк сюда входящий», — ответил Диальдо с мрачным юмором, затем расхохотался, увидев мое потрясенное лицо. — Расслабься, шучу. Там написано: «Амфитеатр вечного зрелища». Звучит лучше, правда?
Его попытка пошутить только усилила мою тревогу. Цитата из Дантова «Ада» была слишком уж на месте в этой ситуации. И хотя Диальдо уверял, что надпись гласила нечто иное, я не мог избавиться от ощущения, что его «шутка» была ближе к истине.
За аркой открывалось гигантское полукруглое пространство, напоминающее римский амфитеатр или современный стадион. Ряды сидений, высеченных прямо в скале, поднимались вверх, вмещая, должно быть, тысячи зрителей. И сидения эти не пустовали — они были заполнены существами всех форм и размеров, от почти человеческих до таких, которые не поддавались описанию. Гул их голосов сливался с ритмом барабанов, создавая оглушающую какофонию.
— Что тут происходит? — спросил я, перекрикивая шум.
— Суд! — ответил Диальдо с таким энтузиазмом, словно объявлял начало циркового представления. — Или, как бы сказали в твоем мире, показательный процесс. — Он усмехнулся, словно эта фраза содержала какую-то личную шутку. — Самое популярное развлечение среди обитателей высших уровней. Редко когда Лидер лично председательствует, так что тебе повезло!
Центр амфитеатра представлял собой круглую арену, окруженную высокой стеной из черного материала, блестящего, как обсидиан. В центре арены стояла платформа, напоминающая судейский помост, только гораздо более внушительная и зловещая. Она была сделана из того же черного материала, что и стены, и украшена странными символами, которые, казалось, двигались по ее поверхности, как живые существа.
На помосте стояло огромное кресло, больше похожее на трон, но пустое. Позади трона высилась фигура, закутанная в тени, настолько плотные, что они казались материальными. Я мог различить только силуэт — высокий, с широкими плечами и чем-то, что могло быть крыльями или плащом за спиной. Фигура была неподвижна, как статуя, но в этой неподвижности чувствовалась такая сила и мощь, что от одного взгляда на нее по спине бежали мурашки.
— Это… он? — прошептал я, не в силах отвести взгляд от таинственной фигуры.
— Он самый, — кивнул Диальдо, и в его голосе прозвучало нечто, похожее на благоговение. — Лидер собственной персоной. Или, как ты мог бы его называть, Люцифер, Светоносный, Утренняя Звезда…
В этот момент барабаны внезапно смолкли, и в амфитеатре наступила такая тишина, что можно было услышать, как падает песчинка. Все взгляды обратились к арене, где из пола начал подниматься еще один помост, меньший по размеру. На нем стояла одинокая фигура — человек, судя по виду, одетый в простые белые одежды. Даже с нашего места я мог разглядеть его лицо — бледное, измученное, с глазами, полными ужаса и отчаяния.
— Кто это? — спросил я, чувствуя, как к горлу подкатывает волна тошноты.
— Сегодняшний подсудимый, — пожал плечами Диальдо. — Не знаю, кто именно. Какая-то душа, которая чем-то особенно разозлила начальство. — Он говорил так буднично, словно речь шла о мелком административном нарушении, а не о судьбе человеческой души. — О, смотри, сейчас начнется самое интересное!
Из теней позади трона выступила еще одна фигура, меньше первой, но не менее внушительная. В отличие от Лидера, она была видна отчетливо — высокий мужчина в черных одеждах, с лицом такой совершенной красоты, что на него больно было смотреть. Его черты были классически правильными, словно высеченными из мрамора великим скульптором, а глаза светились странным, холодным огнем. Волосы, черные как вороново крыло, спадали до плеч, обрамляя лицо, которое могло бы принадлежать ангелу… или демону.
— Прокурор, — шепнул Диальдо. — Азраил, ангел смерти. Не очень разговорчивый тип, но по части обвинений ему нет равных.
Азраил поднял руку, и в амфитеатре воцарилась еще более глубокая тишина, если такое вообще было возможно. Когда он заговорил, его голос звучал как серебряный колокол, чистый и мелодичный, но с оттенком металла, который резал по нервам:
— Душа номер двадцать четыре миллиона восемьсот шестьдесят одна тысяча пятьсот тридцать семь, — провозгласил он, указывая на фигуру на помосте. — Ты обвиняешься в ереси против божественного порядка, в сомнении в справедливости установленной системы и в попытке распространить эти сомнения среди других душ. Признаешь ли ты себя виновным?
Человек на помосте поднял голову. Его лицо, искаженное страхом и страданием, все же сохраняло остатки достоинства. Он встретил взгляд Азраила прямо, без уклонения, и его голос, хоть и дрожащий, звучал ясно:
— Я лишь задавал вопросы. Если это преступление, то да, я виновен.
От этих слов по амфитеатру пробежал шепот, подобный шелесту осенних листьев. Некоторые из зрителей зашикали, другие засмеялись, а некоторые, казалось, выразили одобрение. Азраил терпеливо ждал, пока шум не утих, прежде чем снова заговорить:
— Вопросы — это семена сомнений, а сомнения — корень хаоса. Ты был создан не для того, чтобы вопрошать, а для того, чтобы подчиняться. — Его голос звучал почти мягко, но в нем чувствовалась такая безжалостная убежденность, что я невольно содрогнулся. — Твоя вина доказана твоими же словами. Теперь вопрос только в наказании.
— Что с ним будет? — прошептал я, не в силах оторвать взгляд от разворачивающейся драмы.
— Зависит от настроения Лидера, — пожал плечами Диальдо. — Иногда он милостив и просто отправляет нарушителя на нижние уровни. Иногда… не очень.
В этот момент тень за троном, которую Диальдо назвал Лидером, шевельнулась. Этого движения было достаточно, чтобы Азраил мгновенно склонил голову в знак почтения. По амфитеатру прокатилась волна напряжения, словно все присутствующие задержали дыхание.
Азраил поднял взгляд и кивнул, словно получив беззвучный приказ. Затем он снова обратился к осужденному:
— Решение принято. За твои преступления ты приговариваешься к Стиранию. — Он произнес последнее слово таким тоном, что стало ясно: это наказание было чем-то гораздо худшим, чем простая смерть.
На лице осужденного отразился такой ужас, что я невольно отшатнулся. Он упал на колени, протягивая руки в умоляющем жесте:
— Нет! Пожалуйста! Что угодно, только не это! Я буду служить, подчиняться, верить — все, что угодно!
Но Азраил был непреклонен. Он снова поднял руку, и на арене возникло нечто, что я могу описать только как разрыв в ткани реальности — вертикальная трещина, из которой лился ослепительный белый свет, настолько яркий, что я был вынужден отвернуться.
Глава 7. Рулетка и курилка
Прикрываясь рукой от ослепительного света, я почувствовал, как Диальдо оттаскивает меня назад, в один из боковых коридоров. Мои глаза постепенно привыкали к полумраку, но перед внутренним взором всё ещё плясали яркие пятна — отпечатки той сверхъестественной вспышки.
— Что… что это было? — выдавил я, пытаясь сморгнуть слепоту.
— Стирание, — ответил Диальдо, и впервые его голос звучал без привычной ноты сарказма. — Худшее наказание из возможных.
— Хуже смерти?
— Смерть? — Диальдо издал короткий, лающий смешок. — Смерть — это всего лишь переход из одного состояния в другое. Стирание — это… — он запнулся, подбирая слова, — представь, что тебя никогда не существовало. Не просто твоё тело перестаёт быть, а сама твоя сущность, твоя душа, личность, воспоминания — всё исчезает бесследно. Ты не просто умираешь — тебя никогда не было. Никто о тебе не вспомнит, никаких следов в мироздании не останется.
От его слов по спине пробежал холодок. Это описание было настолько жутким, что мой разум отказывался его полностью воспринимать. Человеческое сознание не создано для понимания абсолютного небытия.
— Но зачем? — спросил я. — Какую угрозу мог представлять один человек для… для всего этого? — Я сделал широкий жест, пытаясь охватить весь Колизей и то, что он представлял.
Диальдо посмотрел на меня с выражением, которое можно было истолковать как смесь жалости и усталости.
— Вопросы, — просто сказал он. — Иногда они опаснее ядерных бомб. Особенно правильные вопросы в неправильное время.
Он дёрнул меня за рукав, увлекая дальше по коридору, прочь от амфитеатра. Мы шли молча, каждый погруженный в свои мысли. Эхо наших шагов отдавалось от стен, создавая иллюзию, будто за нами идёт кто-то третий. Я то и дело оглядывался, но коридор позади был пуст, если не считать теней, которые, казалось, двигались независимо от источников света.
Постепенно шум амфитеатра остался позади, сменившись другими звуками — смех, возгласы, нечто похожее на музыку, хотя слишком диссонирующую и ритмически сложную, чтобы быть приятной человеческому уху.
— Куда мы? — спросил я, когда молчание стало невыносимым.
— В место, где можно расслабиться после напряжённого дня наблюдения за чужими страданиями, — ответил Диальдо с возвращающейся ноткой сарказма. — Курилка называется. Тебе понравится. Или нет.
Коридор вывел нас в просторный зал, наполненный разноцветным дымом, который складывался в странные, почти осмысленные формы, прежде чем рассеяться. Запах тоже был необычным — смесь аромата горящих экзотических трав, озона и чего-то металлического, напоминающего кровь. Дым создавал причудливую игру света и тени, из-за которой все предметы и обитатели зала казались нереальными, размытыми, как в дурном сне.
Зал был заполнен существами разных форм и размеров, многие из которых лишь отдалённо напоминали людей. Они сидели группами вокруг низких столов, на которых стояли странные приспособления для курения — не кальяны или трубки, а что-то среднее между лабораторным оборудованием и органическими образованиями. Некоторые из этих устройств, казалось, были живыми и дышали в такт со своими пользователями.
Диальдо указал на свободный столик в углу, и мы направились туда, лавируя между другими посетителями. Я старался смотреть прямо перед собой, избегая прямого контакта с обитателями Курилки. Что-то подсказывало мне, что некоторые взгляды лучше не встречать.
Когда мы сели, к нам тут же подплыло существо, которое я могу описать только как облако тумана с глазами. Оно не говорило, но каким-то образом я понял, что оно предлагает нам меню.
— Два Нектара Забвения, — заказал Диальдо, не обращаясь ни к меню, ни ко мне. Существо моргнуло глазами и растворилось в воздухе.
— Что это? — спросил я, не уверенный, хочу ли знать ответ.
— Напиток для тех, кто хочет ненадолго забыть о вечности, — с улыбкой ответил Диальдо. — Не волнуйся, тебе не повредит. Наоборот, может быть, даже поможет принять… всё это.
Он сделал широкий жест, обводя не только зал Курилки, но, казалось, всё мироздание. В этот момент я заметил, что на его запястье была странная татуировка — не просто рисунок, а нечто, что, казалось, двигалось и менялось, когда я не смотрел на неё прямо. Что-то похожее на перевёрнутую звезду, окружённую символами, которые я не мог прочесть.
Прежде чем я успел спросить о татуировке, вернулось туманное существо, неся два высоких бокала с жидкостью, светящейся мягким голубоватым светом. Она не просто светилась — она пульсировала, как будто была живой и имела свой собственный пульс. И она двигалась в бокале, не как обычная жидкость, а как что-то разумное, исследующее границы своего стеклянного заточения.
Диальдо взял один из бокалов и поднял его в шутливом тосте.
— За дружбу между путеводителем и заблудшим, — произнёс он и сделал глоток. Жидкость, казалось, потянулась к его губам, как будто жаждала быть употреблённой.
Я с опаской взял второй бокал. Он был холодным, почти обжигающе холодным, как кусок льда. Но при этом от жидкости исходило странное тепло, которое поднималось от ладони к запястью и дальше по руке, как будто пробираясь к сердцу. Под пристальным взглядом Диальдо я поднёс бокал к губам и сделал маленький глоток.
Вкус был… невозможным. Я не могу его описать словами человеческого языка. Это было сладко и горько одновременно, обжигающе горячо и освежающе холодно, знакомо и чуждо. Это был вкус первого поцелуя и последнего вздоха, рассвета и заката, начала и конца. Это был вкус самой вечности, сконденсированной в жидкость.
Когда Нектар коснулся моего языка, мир вокруг изменился. Цвета стали ярче, звуки — чище, а формы — чётче. Дым, наполнявший зал, теперь складывался в ясные образы — сцены из истории мироздания, слишком сложные и масштабные, чтобы мой человеческий разум мог их полностью постичь. Я увидел рождение звёзд и их смерть, зарождение жизни и её угасание, войны и мир, любовь и ненависть — всё это одновременно, словно время перестало быть линейным и превратилось в одно вечное «сейчас».
— Сильная штука, да? — голос Диальдо доносился как будто издалека, хотя он сидел прямо напротив меня. Его черты плыли и менялись, иногда показывая его истинный облик — то ли ангела, то ли демона, с крыльями, изломанными и покрытыми шрамами.
— Что… что в этом напитке? — пробормотал я, пытаясь собрать разбегающиеся мысли.
— Воспоминания, — ответил Диальдо, и его голос звучал странно мечтательно. — Воспоминания всех душ, которые прошли через этот цикл. Радость и боль, надежда и отчаяние, вера и сомнение — всё смешано в один коктейль. Забавная штука — называется Нектар Забвения, а вместо этого заставляет вспомнить то, чего никогда не знал.
Он сделал ещё один глоток, и его зрачки расширились, почти поглотив радужку.
— Тебе повезло, Мартин, — продолжил он. — Большинство душ застревают на первом или втором уровне, особо никуда не продвигаясь. А ты вот путешествуешь экспрессом, видишь все достопримечательности сразу.
— Это… везение? — скептически спросил я, оглядывая странных посетителей Курилки. Некоторые из них находились в состоянии, похожем на транс, их тела извивались в ритме, не соответствовавшем играющей музыке. Другие беседовали друг с другом на языках, которые казались физически невозможными для человеческого горла.
— В некотором смысле, — кивнул Диальдо. — Или проклятие. Зависит от точки зрения.
Мы сидели в тишине, потягивая Нектар. С каждым глотком границы между реальностью и видениями размывались всё сильнее. Я видел звёзды, рождающиеся и умирающие, цивилизации, расцветающие и падающие, души, поднимающиеся и низвергающиеся. Всё это складывалось в грандиозную картину мироздания, слишком масштабную для человеческого восприятия.
— А знаешь, что самое забавное? — внезапно спросил Диальдо. — Несмотря на все различия, в основе всех религий лежит одна и та же простая истина. Просто каждая интерпретирует её по-своему, через призму человеческого понимания и культурного контекста.
— И какая же это истина? — спросил я, чувствуя странную лёгкость и одновременно тяжесть, как будто я был и невесомым, и придавленным всем весом вселенной.
Диальдо наклонился вперёд, и в его глазах мелькнуло что-то древнее и мудрое, совершенно не вяжущееся с его обычным шутовским поведением.
— Что всё взаимосвязано, — тихо сказал он. — Что каждая душа является частью чего-то большего. Что разделение — иллюзия, а единство — реальность. Что любовь и милосердие важнее догм и ритуалов.
Он вздохнул и откинулся на спинку стула.
— Но людям это кажется слишком простым. Им нужны сложные теологические конструкции, священные книги, заповеди, правила, ритуалы… Им нужно руководство, указующий перст. Им нужен кто-то, кто скажет им, что делать и как жить.
Я смотрел на него, не уверенный, говорит ли это Диальдо, или Нектар заставляет меня слышать то, что я хочу услышать. В любом случае, его слова находили отклик в моей душе, словно пробуждая знание, которое всегда было там, просто погребённое под слоями культурного программирования и эгоистических страхов.
— Пойдём, — внезапно сказал Диальдо, допивая свой Нектар одним глотком. — Представление скоро начнётся, а ты не захочешь это пропустить.
— Какое представление? — спросил я, чувствуя, как мир вокруг меня начинает стабилизироваться, видения постепенно уступают место обычной реальности… если в этом месте вообще можно говорить о «обычной» реальности.
— О, одно из самых популярных развлечений на этом уровне, — с энтузиазмом ответил Диальдо. — Рулетка Судеб! Или, как её ещё называют, Колесо Фортуны для особо проштрафившихся.
Он встал и, не дожидаясь моей реакции, направился к выходу из Курилки. Я поспешил за ним, всё ещё ощущая странные последствия Нектара — звуки были слишком громкими, цвета слишком яркими, а тени, казалось, двигались с замедленной грацией танцоров.
По мере удаления от Курилки эффекты Нектара постепенно ослабевали, уступая место привычной ясности восприятия. Коридор, по которому мы шли, был широким и хорошо освещённым, его стены украшены барельефами, изображающими сцены, слишком сложные и многослойные, чтобы я мог их полностью понять. Иногда фигуры на барельефах, казалось, двигались, когда я смотрел на них периферийным зрением.
— Ты никогда не задумывался, что весь этот «Рай» — всего лишь более изощрённая форма Ада? — неожиданно спросил я. Вопрос вырвался сам собой, возможно, под влиянием Нектара, ослабившего мои внутренние запреты.
Диальдо остановился так резко, что я чуть не врезался в него. Он медленно повернулся ко мне, и в его глазах я увидел нечто, чего раньше не замечал — глубокую, древнюю печаль.
— А что, если я скажу тебе, что Рай и Ад — всего лишь разные этажи одного и того же здания? — тихо произнёс он. — Что нет абсолютного добра и абсолютного зла, есть только… система? Механизм, работающий по своим законам, не всегда понятным извне?
Не дожидаясь моего ответа, он развернулся и продолжил путь. Его слова звучали в моей голове, резонируя с сомнениями, которые я всегда подавлял, будучи преподавателем теологии. Что, если вся наша теология — лишь попытка вместить невместимое в рамки человеческого понимания? Что, если истинная природа загробного мира настолько отличается от наших представлений, что мы просто не в состоянии её осмыслить?
Коридор вывел нас в огромный зал, заполненный гулом голосов и странной, диссонирующей музыкой. В центре зала возвышалась конструкция, которую можно было бы назвать Рулеткой, если бы не её колоссальные размеры и жуткий вид. Это был гигантский круг, подвешенный в воздухе и медленно вращающийся вокруг своей оси. Круг был разделён на сегменты, каждый из которых содержал изображение различных пыток, настолько графичных и реалистичных, что я почувствовал приступ тошноты, просто глядя на них.
Вокруг Рулетки собралась толпа зрителей — существа всех форм и размеров, от почти человеческих до настолько чуждых, что мой разум отказывался их полностью воспринимать. Они наблюдали за вращением Рулетки с выражениями, варьирующимися от жадного предвкушения до религиозного восторга.
Мы подошли ближе, и я смог рассмотреть детали изображений на Рулетке. Каждый сегмент представлял собой окно в реальность, где происходила определённая пытка — подвешивание за рёбра, погружение в кипящее масло, расчленение при жизни, извлечение органов, медленное сдирание кожи… Изображения были настолько реалистичными, что казалось, я мог слышать крики жертв и чувствовать их боль.
— Что это за… непотребство? — я едва мог говорить от отвращения и ужаса.
— Рулетка Судеб, — повторил Диальдо с энтузиазмом экскурсовода в музее. — По сути, это машина для определения кармических наказаний. Каждый сегмент соответствует определённому типу греха или проступка. Рулетка вращается, и душа, подлежащая наказанию, оказывается в том сценарии, который выпадает.
Он говорил об этом с таким будничным тоном, словно объяснял правила настольной игры, а не механизм для пыток душ.
— И это… развлечение? — спросил я, чувствуя, как во мне поднимается волна возмущения.
— Ну, официально это называется «Визуализация кармического воздаяния», — пожал плечами Диальдо. — Но да, в основном это развлечение. Существа любят наблюдать за страданиями других, это… объединяет.
В этот момент к Рулетке подвели новую душу — мужчину средних лет, с лицом, искажённым от ужаса. Его сопровождали два существа, чей облик постоянно менялся, как будто я не мог сфокусировать на них взгляд. Они грубо толкнули мужчину к центру Рулетки, где он упал на колени, умоляюще протягивая руки.
— За что? — его крик был таким отчаянным и искренним, что я невольно сделал шаг вперёд, словно мог ему помочь.
Диальдо схватил меня за руку, удерживая на месте.
— Не вмешивайся, — прошептал он. — Это не твоя битва.
Тем временем к Рулетке подошёл ведущий — высокий мужчина с пышными усами, в ярком костюме, напоминающем одежду циркового конферансье. Но было в нём что-то неправильное, что-то жуткое. Его движения были слишком плавными, почти змеиными, а глаза… в его глазах не было ни зрачков, ни белков — только пустота, бездна, смотрящая на мир.
— Дамы и господа, и существа, не подпадающие под эти категории! — воскликнул он голосом, который, казалось, звучал не снаружи, а прямо в моей голове. — Добро пожаловать на очередной сеанс Рулетки Судеб! Сегодня перед нами душа номер тридцать два миллиона восемьсот сорок пять тысяч триста двенадцать, виновная в лицемерии, самодовольстве и отказе помогать нуждающимся при наличии таких возможностей!
Толпа отреагировала свистом и улюлюканьем. Некоторые существа выкрикивали оскорбления в адрес осуждённого, другие требовали особо жестокого наказания.
— Как вы видите, наш гость отрицает свою вину, — продолжал ведущий, обводя рукой дрожащего мужчину. — Что ж, предоставим Рулетке решить его судьбу!
Он сделал драматический жест, и Рулетка начала вращаться быстрее, размывая изображения пыток в единую полосу жутких цветов. Музыка стала громче, напряжение в зале нарастало. Я чувствовал, как моё сердце колотится в груди, хотя рационально понимал, что не должен сопереживать этому процессу.
— А почему изображения такие… примитивные? — спросил я Диальдо, пытаясь отвлечься от ужаса происходящего. — Всегда одно и то же? Разве существам не наскучит?
Диальдо посмотрел на меня с внезапным интересом, словно я задал неожиданно глубокий вопрос.
— Хм, знаешь, я никогда об этом не задумывался, — признался он. — Действительно, репертуар довольно ограничен. Всегда одни и те же наказания, одни и те же сценарии… — Он потёр подбородок жестом, напоминающим профессора, обдумывающего интересную научную проблему. — Может быть, пора внести разнообразие?
— Что ты имеешь в виду? — насторожился я.
Но Диальдо уже тащил меня через толпу к возвышению, где стоял ведущий. Существа расступались перед нами, как перед важной персоной, и я заметил, что многие смотрят на моего спутника со странной смесью страха и уважения.
— Эй, Маэстро! — окликнул Диальдо ведущего. — У меня к тебе творческое предложение!
Маэстро обернулся, и мгновение я думал, что он рассердится за прерванное представление. Но вместо этого на его лице появилась улыбка, такая широкая и неестественная, что казалось, она буквально растягивается от уха до уха.
— Диальдо! Какая приятная неожиданность! — его голос звучал как скрип несмазанных петель. — Какое предложение? Ты же знаешь, я всегда открыт для инноваций.
— Я тут подумал, — Диальдо оглянулся на Рулетку, которая замедлялась, приближаясь к остановке, — что наш инструментарий малость устарел. Всегда одно и то же — подвешивание, расчленение, сдирание кожи… Банально! Скучно! Неизобретательно!
Толпа, услышав это, заволновалась. Послышались одобрительные возгласы и аплодисменты.
— И что ты предлагаешь? — Маэстро наклонил голову с любопытством.
— Давай обновим репертуар! — Диальдо расправил плечи, войдя в роль креативного директора. — Добавим новые, свежие пытки! Например, как насчёт «Маникюра от палача»? Медленное отрывание ногтей с одновременным нанесением на обнажённые нервные окончания особо едкого лака?
Маэстро задумчиво погладил усы.
— Интересно, интересно… — пробормотал он. — Что ещё?
— «Акупунктура по-варварски» — втыкание раскалённых игл под ногти и в другие чувствительные места, — продолжил Диальдо с таким энтузиазмом, что я почувствовал приступ тошноты. — Или «Щекотание перьями до истерики» — простая, но эффективная пытка. Человек буквально смеётся до смерти, а затем просыпается и всё начинается сначала!
С каждым новым предложением Диальдо толпа всё больше оживлялась, поддерживая его идеи одобрительными криками и свистом. Маэстро слушал с растущим восхищением, его усы шевелились, словно живые существа, выражая радость и предвкушение.
— А что насчёт «Расплавленных серёжек»? — предложил Диальдо. — Заливание расплавленного металла в уши? Или «Щекотки огненными перьями»? Перья, которые при прикосновении оставляют ожоги, но при этом продолжают щекотать?
Я стоял рядом, ошеломлённый изобретательностью и жестокостью этих предложений. Что-то внутри меня протестовало против самого участия в этом разговоре, но я был словно парализован, не в силах уйти или прервать этот поток садистских идей.
— Отлично! Великолепно! — воскликнул Маэстро, хлопая в ладоши. — Твой друг такой же креативный?
Все взгляды внезапно обратились ко мне, и я почувствовал себя кроликом в свете фар приближающегося автомобиля.
— Я… нет… я не… — пробормотал я, отступая на шаг.
— Он немного стесняется, — подмигнул Диальдо. — Но поверь мне, в глубине души он такой же любитель… творческого подхода к наказаниям.
Маэстро кивнул с пониманием.
— Итак, давайте опробуем эти новые идеи прямо сейчас! — объявил он, обращаясь к толпе. — Благодаря нашему старому другу Диальдо и его спутнику, мы сегодня станем свидетелями обновления Рулетки Судеб!
Толпа взорвалась аплодисментами и воплями восторга. Маэстро жестом подозвал двух помощников, которые быстро начали что-то менять в механизме Рулетки. К моему ужасу, изображения на сегментах действительно стали меняться, отражая садистские фантазии Диальдо.
— Что ты делаешь? — прошипел я Диальдо, когда Маэстро отошёл отдавать дальнейшие распоряжения. — Как ты можешь предлагать такие… жестокости?
Диальдо смотрел на меня со странной смесью веселья и чего-то похожего на разочарование.
— А ты предпочитаешь те пытки, что были раньше? — спросил он. — Чем Маникюр от палача хуже подвешивания на крюках? Чем Щекотание перьями хуже сдирания кожи?
Я не нашёлся с ответом. В его словах была извращённая логика — все пытки ужасны, независимо от своей природы. Но сам факт, что мы обсуждаем их как развлечение, как спектакль, казался мне глубоко неправильным и кощунственным.
В этот момент Рулетка снова начала вращаться, теперь уже с новыми, «обновлёнными» изображениями пыток. Осуждённый мужчина, всё ещё стоявший в центре, смотрел на это с растущим ужасом, его глаза расширились до невероятных размеров.
— Прошу вас, — его голос дрожал от страха, — я не заслуживаю этого… я был хорошим человеком… я ходил в церковь каждое воскресенье!
— Да, и сидел в первом ряду, чтобы все видели твоё благочестие, — холодно ответил Маэстро. — А на выходе проходил мимо нищих, делая вид, что не замечаешь их протянутых рук. Сколько людей умерло от голода и болезней, пока ты копил деньги на новую яхту?
Это обвинение ударило меня словно пощёчина. Сколько таких «хороших людей» я знал в своей земной жизни? Людей, которые выполняли все внешние ритуалы, но чьи сердца оставались закрытыми для настоящей любви и сострадания? Людей, которые точно знали букву закона, но игнорировали его дух?
Рулетка замедлилась и остановилась на сегменте, изображающем «Щекотание перьями до истерики». Толпа разразилась возгласами восторга и аплодисментами, словно это был удачный ход в азартной игре. Я увидел, как из пола поднялась странная конструкция — что-то вроде стола с креплениями для рук и ног. Два помощника Маэстро схватили осуждённого и потащили к этому приспособлению.
Я не мог смотреть на это. Это было слишком, даже для загробного мира, который, казалось, специализировался на «слишком». Я отвернулся и заметил в углу зала нечто странное — дверь или портал, мерцающий и переливающийся всеми цветами радуги. Он выглядел так, словно был соткан из света, и имел форму идеального круга. Вокруг него не было никаких существ, как будто все избегали приближаться к нему.
— Диальдо, что это? — я указал на портал.
Диальдо проследил направление моего взгляда и нахмурился.
— А, это? Это Портал Перехода. Связывает разные уровни и зоны. Но я бы не советовал…
Не дослушав, я бросился к порталу. В моей голове билась только одна мысль — бежать, бежать отсюда как можно дальше, от этой Рулетки, от этих пыток, от этого извращённого представления о справедливости. Бежать от смеха толпы, от криков жертв, от всей этой жуткой пародии на загробный мир.
Я слышал, как Диальдо кричит мне что-то вслед, но не оглядывался. Достигнув портала, я, не задумываясь, шагнул в него. На мгновение меня окутал свет, такой яркий, что я был вынужден закрыть глаза. Я почувствовал странное ощущение растворения, как будто моё тело становилось жидким, распадалось на атомы, а затем собиралось заново.
Когда свет погас, я обнаружил себя в полной темноте. Не той обыденной темноте, которая бывает ночью, а в абсолютном отсутствии света, где нет различия между открытыми и закрытыми глазами. Я чувствовал под ногами твёрдую поверхность, но не мог видеть её. Воздух был сухим и странно электризованным, как перед грозой.
— Эй, ты куда? Без меня решил в Рай попасть?
Этот знакомый голос заставил меня вздрогнуть. Диальдо? Он последовал за мной?
— Ты… ты здесь? — спросил я, вглядываясь в темноту. — Где мы?
— Понятия не имею, — ответил голос Диальдо, теперь звучащий ближе. — Ты выбрал портал, не я. Но раз уж мы здесь, давай посмотрим, куда он нас привёл.
Я почувствовал его руку на своём плече — странно холодную, но странным образом успокаивающую. В этой абсолютной темноте она была единственной осязаемой связью с чем-то знакомым, пусть и не очень надёжным.
— Зачем ты пошёл за мной? — спросил я.
В темноте раздался смешок Диальдо.
— А ты думал, я позволю тебе сбежать так легко? У меня всё-таки есть обязательства. Плюс, ты мне нравишься. Ты… интересный.
Его слова оставили странное ощущение — смесь тревоги и какого-то тёплого чувства. Несмотря на всё, что Диальдо показал мне, несмотря на его очевидную принадлежность к странной и жуткой иерархии загробного мира, он был… что-то вроде друга? Или хотя бы знакомого элемента в этом безумном, непостижимом месте.
— Диальдо, — решился я на вопрос, который давно вертелся на языке, — кто ты на самом деле?
Темнота вдруг начала светлеть, не сразу, а постепенно, как при рассвете. Сначала появились контуры Диальдо — его худощавая фигура, взъерошенные волосы, кривая улыбка. Затем я смог разглядеть окружающее пространство — пустое, бесконечное, с землёй, которая казалась сотканной из тусклого серого песка.
Диальдо смотрел на меня с выражением, которое я не мог прочесть — не привычная ухмылка, а что-то более сложное и нюансированное.
— Я Ритмейстер, — сказал он наконец. — Тот, кто задаёт ритм вещам. Тот, кто показывает истину сквозь ложь. Тот, кто открывает глаза на реальность.
— Ритмейстер… — повторил я, пробуя слово на вкус. — Это твоя должность? Твоя функция?
— Моя сущность, — поправил он. — То, что я есть. То, ради чего я был создан… или стал таким.
Он сделал паузу, словно решая, сколько может мне рассказать.
— Я показываю душам истинную природу вещей. Сдираю красивую обёртку, чтобы они увидели, что внутри. Некоторые называют это искушением или обманом. Я предпочитаю думать об этом как о… просвещении.
Его слова резонировали во мне, пробуждая странные ассоциации с древними библейскими историями. Искуситель, змей в Эдеме, тот, кто показал первым людям другую сторону божественного запрета, открыл их глаза на добро и зло…
— Ты… демон? — спросил я прямо.
Диальдо рассмеялся, но без обычной насмешки, а скорее с усталостью.
— Демон, ангел… такие устаревшие категории. Я был ангелом, если тебе так привычнее. Одним из тех, кто задавал вопросы и сомневался. Одним из тех, кто выбрал… иной путь.
Его фигура размывалась в странном свете, который теперь заполнял пространство — не дневной свет и не искусственный, а какое-то свечение, исходящее отовсюду и ниоткуда.
— Но я не тот, кого ты зовёшь Сатаной или Люцифером, — продолжил он. — Я всего лишь один из многих. Скромный Ритмейстер, выполняющий свою функцию в великом механизме мироздания.
Он сделал шаг ко мне, и на мгновение я увидел его истинный облик — существо света, но свет этот был надломлен, искажён, как будто прошёл через разбитые линзы. Его крылья, когда-то, должно быть, величественные, теперь были изломаны и покрыты шрамами. Его лицо, прекрасное и ужасающее одновременно, несло на себе печать древней боли и усталости, накопленной за эоны существования.
А затем видение исчезло, и передо мной снова стоял привычный Диальдо — худощавый, с ехидной улыбкой и хитрыми глазами.
— Итак, что дальше? — спросил он, словно мы обсуждали планы на выходные, а не тайны мироздания. — Хочешь вернуться к Рулетке? Или предпочитаешь продолжить наше маленькое путешествие?
Я оглядел бесконечную серую равнину, на которой мы стояли. В отдалении виднелось одинокое дерево, такое же серое, как и окружающий песок. Оно выглядело знакомо — то самое дерево, которое я видел в начале своего путешествия по загробному миру?
— А у меня есть выбор? — спросил я.
Диальдо улыбнулся, и в его улыбке было что-то искреннее, почти тёплое.
— Выбор всегда есть, Мартин. В этом вся суть, — произнёс Диальдо с теплотой, которой я раньше не замечал в его голосе.
Глава 8. Очки милосердия
— Выбор всегда есть, Мартин. В этом вся суть, — произнёс Диальдо с теплотой, которой я раньше не замечал в его голосе.
Я всматривался в бескрайние серые пески, расстилающиеся вокруг нас до самого горизонта. Они имели странную консистенцию — не совсем песок, а скорее тончайший прах, похожий на пепел Ядерки, только более утончённый, почти неосязаемый. Каждый шаг поднимал крошечное облачко, зависавшее в воздухе намного дольше, чем позволяли бы законы земной физики. Эти пепельно-серые частицы словно неохотно подчинялись гравитации, медленно опускаясь, будто в вязкой жидкости, и образуя причудливые узоры в воздухе.
— Где мы? — спросил я, оглядываясь по сторонам. — Это какой-то особый уровень?
— Именно, — кивнул Диальдо. — Можно сказать, что это… нейтральная территория. Пустошь между формальными уровнями. Контрабандисты и беглецы часто используют такие места. — Он сделал паузу и подмигнул. — И, конечно же, существа вроде меня.
Пока мы говорили, в отдалении начала материализовываться фигура. Постепенно она обретала форму, плотность и цвет, выделяясь на фоне монохромного пейзажа. Это был полный мужчина средних лет, облачённый в яркий халат, расшитый золотыми нитями и украшенный драгоценными камнями, которые мерцали даже в тусклом свете этого странного места. На его голове красовалась пурпурная чалма с огромным рубином посередине, из которой торчало павлинье перо, нелепо колыхавшееся при каждом его движении. Его круглое, лоснящееся лицо обрамляли пышные усы и небольшая бородка, заплетённая в косичку.
— О, а вот и наш друг Салим, — протянул Диальдо с таким видом, будто встреча была заранее запланирована. — Лучший торговец контрабандой на все семь кругов.
— Контрабандой? — удивился я.
— Ну, не то чтобы незаконно, — пожал плечами Диальдо. — Скорее… не одобряется высшим руководством.
Салим приблизился к нам неспешной, величественной походкой человека, который слишком важен, чтобы куда-либо спешить. Его маленькие, хитрые глаза быстро оценили нас, и на его лице появилась широкая улыбка, обнажившая золотые зубы.
— Диальдо! Мой самый любимый… — он сделал паузу, подбирая слово, — клиент! Какими судьбами в моих скромных владениях?
— Дела, мой дорогой Салим, исключительно дела, — Диальдо сделал элегантный жест рукой. — Мой друг Мартин нуждается в небольшом… просветлении.
Салим оценивающе посмотрел на меня, и я почувствовал себя товаром на аукционе. Его взгляд прошёлся по мне сверху донизу, задерживаясь на лице, как будто оценивая качество и состояние моей души.
— Новичок, да? — Салим цокнул языком. — Свежий, неиспорченный. Ещё не утратил земные привычки, я вижу. Смотри, как моргает — совершенно по-человечески!
Он засмеялся, и его смех напоминал звон мелких монет, падающих в металлическую чашку. Этот звук вызвал у меня странное чувство ностальгии по земным базарам и уличным торговцам.
— Ему нужны очки, — прямо перешёл к делу Диальдо.
— Очки? — брови Салима взлетели так высоко, что чуть не скрылись под чалмой. — Ты имеешь в виду…
— Именно те, — кивнул Диальдо. — Самые лучшие, какие у тебя есть.
Салим резко изменился в лице. Улыбка исчезла, уступив место деловой серьёзности.
— Ты знаешь, что это запрещено, — прошипел он, оглядываясь по сторонам, хотя вокруг не было никого, кроме нас. — Если Координатор узнает…
— Ой, да ладно тебе, — отмахнулся Диальдо. — Когда это нас останавливали какие-то правила? К тому же, это образовательная цель. Я провожу экскурсию.
Салим скептически посмотрел на меня, потом снова на Диальдо.
— Экскурсия? И с каких пор ты стал официальным гидом? — он фыркнул с таким презрением, что его усы затряслись. — Нет, мой друг, даже не проси. Риск слишком велик.
Диальдо вздохнул и закатил глаза.
— Тогда, полагаю, я вынужден напомнить тебе о том инциденте на пятом круге… — он сделал паузу, — …когда ты продал Харону поддельные весы для душ. Помнишь, как он разозлился? Я ведь тогда тебя прикрыл…
Лицо Салима стало цвета его чалмы. Он быстро поднял руки, словно защищаясь от невидимой атаки.
— Тихо, тихо! Зачем вспоминать старые истории? — он нервно оглянулся. — Хорошо, будут тебе очки. Но только потому, что мы старые друзья.
Диальдо улыбнулся с таким самодовольством, что я почти ожидал увидеть, как он потирает руки.
— И сколько? — спросил он, переходя к деловой части.
Салим задумчиво погладил бородку.
— Учитывая риск… и ценность товара… и наши с тобой особые отношения… — он смотрел куда-то вверх, словно производя расчёты в уме, — пятьдесят дакронов.
— Пятьдесят?! — Диальдо театрально схватился за сердце. — Ты с ума сошёл, торгаш? Пятьдесят дакронов за потрёпанные очки с Аквалона? Да я за десять могу купить целую партию на чёрном рынке третьего круга!
— На третьем круге? — Салим презрительно фыркнул. — Те подделки? Они показывают лишь то, что ты хочешь видеть, не настоящую иллюзию! Мои очки напрямую из Кирая — последняя модель, с полным погружением и сенсорным восприятием!
Их торг продолжался, набирая обороты. Диальдо и Салим обменивались всё более экзотическими оскорблениями и невероятными обещаниями, сопровождая каждую реплику драматическими жестами. Салим то призывал в свидетели всех богов загробного мира, то хватался за голову, словно от боли, вызванной скупостью Диальдо. А тот, в свою очередь, то падал на колени, изображая нищету, то угрожал разгласить ещё какие-то тайны из прошлого Салима.
Я наблюдал за этим представлением, поражаясь театральности загробного мира. Даже простая сделка превращалась в целое драматическое действо, словно все здесь были актёрами в каком-то бесконечном спектакле.
Наконец, когда градус драматизма достиг апогея, Салим сдался.
— Хорошо! Тридцать дакронов — и это моё последнее слово! — провозгласил он, воздевая руки к невидимым небесам.
— Двадцать пять! — парировал Диальдо. — И я забуду о той истории с амулетами бессмертия, которые ты продавал эльфам.
Салим побагровел, затем резко побледнел.
— Двадцать пять, — процедил он сквозь зубы. — Но ты мой должник, Диальдо!
— Как и ты мой, дорогой Салим, — улыбнулся Диальдо. — Как и ты мой.
Они скрепили сделку странным жестом — соединили мизинцы, затем стукнулись лбами и наконец трижды плюнули через левое плечо. Этот ритуал выглядел настолько нелепо, что я с трудом сдержал смех.
Салим достал из складок своего халата небольшую шкатулку, инкрустированную странными символами, и торжественно открыл её. Внутри, на подушечке из тёмно-фиолетового бархата, лежали очки — массивные, с тяжёлой металлической оправой и множеством мелких линз, которые, казалось, двигались и перестраивались, даже когда я просто смотрел на них. В оправу были встроены миниатюрные шестерёнки и рычажки неизвестного назначения, которые тихо щелкали и жужжали.
— Инструкции прилагаются? — спросил Диальдо, осторожно вынимая очки из шкатулки.
— Для таких, как ты, всё должно быть интуитивно понятно, — пожал плечами Салим. — И да, никаких возвратов и гарантий. Если ценный груз вашего друга… повредится от увиденного, это не моя проблема.
Он бросил на меня взгляд, в котором читалось что-то среднее между сочувствием и научным интересом — как у биолога, наблюдающего за подопытным животным перед опасным экспериментом.
— Держи, — Диальдо протянул мне очки. — Только не пугайся, если вдруг увидишь Салима красавцем — это просто дефект линзы.
Салим возмущённо фыркнул, но не прокомментировал эту шпильку.
Я взял очки в руки и был удивлён их лёгкостью — они казались почти невесомыми, несмотря на массивную конструкцию. Их металлическая оправа была тёплой на ощупь, словно живая, и, казалось, слегка подстраивалась под форму моих пальцев, когда я их держал.
— Что это за штука? — спросил я, разглядывая странное приспособление.
— Технология из Кирая, — объяснил Диальдо. — Мир, который специализируется на изменении восприятия реальности. Надень их, и ты увидишь… другой взгляд на вещи.
— На все вещи? — уточнил я.
— На всё, что пожелаешь, — Диальдо улыбнулся. — Хотя результат может тебя удивить.
С некоторой опаской я надел очки. На секунду всё вокруг затуманилось, затем резко прояснилось — и мир преобразился.
Серые пески стали золотистыми, освещёнными мягким, тёплым солнечным светом. Одинокое дерево, которое я видел вдалеке, превратилось в роскошное цветущее создание с изумрудной листвой и розовато-белыми цветами, распространяющими сладкий аромат даже на таком расстоянии. Воздух наполнился пением птиц и шелестом листвы, хотя ничего из этого не было видно без очков.
Но самое удивительное превращение произошло с Салимом и Диальдо. Салим преобразился из тучного торговца в благородного мудреца с лицом, излучающим спокойную мудрость и доброту. Его халат, и раньше роскошный, теперь сиял так, словно был соткан из солнечных лучей, а драгоценные камни на нём превратились в звёзды, заключённые в ткань.
А Диальдо… я едва узнал его. Передо мной стоял величественный ангел в ослепительно белых одеждах, с огромными, сияющими крыльями за спиной. Его лицо было совершенным — ни единого изъяна, глаза светились внутренним светом мудрости, а на голове сиял нимб из чистого золотого света. От него исходило ощущение святости и благоговения, которое я никогда раньше не испытывал — даже в самых величественных храмах на Земле.
— Господи… — выдохнул я потрясённо. — Ты… ты…
— Не настоящий, — перебил меня ангельский Диальдо, и его голос звучал как небесная музыка. — Сними очки и посмотри на правду.
Дрожащими руками я снял очки — и контраст с только что увиденным был настолько разителен, что я едва не вскрикнул от шока.
Мир снова стал тусклым и серым, но даже этот серый цвет теперь казался грязным, как будто смешанным с чем-то тёмным и неприятным. Дерево вдалеке выглядело больным и искорёженным, его голые ветви скрюченными, как пальцы утопающего. Воздух был затхлым, с примесью запахов разложения и серы.
Салим вновь превратился в тучного торговца, но теперь я видел то, чего не замечал раньше — его кожа была нездорового желтоватого оттенка, на лице виднелись странные пятна и бородавки, а глаза бегали с нервной жадностью наркомана, высматривающего дозу.
Но самым шокирующим было превращение Диальдо. Вместо величественного ангела передо мной стоял… нет, не прежний шутник-проводник, а нечто совершенно иное. Его тело было истощённым, почти скелетообразным, покрытым шрамами и струпьями. Крылья, которые через очки казались великолепными, на самом деле были жалкими остатками — большинство перьев выпало, оставшиеся были обломаны и измазаны чем-то тёмным, похожим на засохшую кровь. На месте нимба виднелся тусклый, едва различимый круг, больше похожий на пятно плесени. Лицо Диальдо было изрыто глубокими морщинами и шрамами, один глаз закрывала грязная повязка, а из-под неё виднелся ужасный шрам, пересекавший всю щеку.
— Вот это настоящий я, — сказал Диальдо, и его голос был хриплым, словно он не использовал его долгое время. — Не очень впечатляет, правда?
Я был так потрясён, что не мог произнести ни слова. Разница между иллюзией и реальностью была не просто разительной — она была травмирующей.
— Что… что с тобой случилось? — наконец выдавил я.
— Долгая история, — Диальдо дёрнул плечом, и я услышал хруст, словно его кости были сломаны и неправильно срослись. — Скажем так, падение с небес — это не метафора. Особенно когда тебя сбрасывают.
— Не очень-то благодарно с твоей стороны показывать клиенту товар в таком свете, — проворчал Салим. — Как он теперь оценит качество иллюзии?
— Именно об этом я и говорю, — Диальдо повернулся ко мне. — Видишь, в чём фокус? Очки не создают новую реальность. Они просто позволяют видеть то, что ты хочешь видеть, во что готов поверить. А иногда — то, во что тебя заставляют верить.
Я надел очки снова, и мир вновь преобразился в идиллическую картину. Но теперь, зная правду, я мог замечать несовершенства иллюзии — слишком яркие цвета, слишком идеальные пропорции, слишком гармоничные звуки. Это была не реальность, а скорее чья-то фантазия о том, какой реальность должна быть.
— И весь Рай… такой? — спросил я, снимая очки и смотря на настоящего Диальдо. — Просто иллюзия?
— Не весь, — ответил он. — В основном только верхние уровни, куда пускают новичков и наблюдателей. И даже там иллюзия непостоянна — держится только во время проверок.
— Проверок? — переспросил я. — Кто проверяет Рай?
Диальдо и Салим обменялись взглядами.
— Скажем так, — осторожно начал Диальдо, — между различными… сферами загробного мира существуют определённые соглашения. Иногда приходится демонстрировать соответствие этим соглашениям. Вот тогда и достают очки для всеобщего пользования.
— Подожди, — я пытался осмыслить услышанное, — ты хочешь сказать, что даже в загробном мире есть бюрократия и показуха? Что даже здесь существуют какие-то PR-кампании?
— А ты думал, что Ад существует в вакууме? — усмехнулся Диальдо. — Ох, прости… — он деланно прикрыл рот рукой, — я имел в виду Рай, конечно.
Его оговорка, теперь уже очевидно намеренная, вызвала у Салима нервный смешок.
— Мне пора, — торговец начал медленно таять в воздухе. — Я и так задержался слишком долго. Диальдо, не забудь вернуть очки, когда закончишь… экскурсию.
Он исчез, оставив после себя лишь лёгкий аромат экзотических специй, который вскоре растворился в затхлом воздухе.
— Так это всё-таки Ад? — прямо спросил я, когда мы остались одни.
Диальдо вздохнул и медленно опустился на землю, скрестив ноги. Его повреждённые крылья неловко сложились за спиной, издав звук, похожий на шелест старой бумаги.
— Названия, ярлыки… они так важны для вас, людей, — сказал он с усталостью в голосе. — Вы всегда хотите всё классифицировать, разложить по полочкам. Рай, Ад, Лимб, Чистилище — какая разница? Это всего лишь разные части одной системы. Разные классы в одной школе, если хочешь.
— Школе? — переспросил я, садясь напротив него.
— Да, школе, — кивнул Диальдо. — Знаешь, я много времени провёл, наблюдая за людьми, и заметил интересную вещь. Вы все приходите сюда с ожиданиями, основанными на том, во что верили при жизни. Христиане ожидают увидеть ангелов с арфами, мусульмане — прекрасных гурий, буддисты — путь к новому перерождению… Но реальность всегда оказывается иной, чем в ваших священных книгах.
Он поднял взгляд к безликому небу над нами.
— Истина в том, что вся эта система создана для одной цели — развития душ. Каждое испытание, каждое страдание, каждая иллюзия — всё это уроки. Одни души усваивают их быстрее и продвигаются выше, другие застревают, повторяя один и тот же урок снова и снова. Но в конце концов, цель у всех одна.
— И какая же? — спросил я, чувствуя, что приближаюсь к каким-то фундаментальным откровениям.
Диальдо посмотрел на меня своим единственным глазом, и я увидел в нём отблеск чего-то древнего и непостижимого — мудрости, накопленной за эоны существования.
— Воссоединение, — просто сказал он. — Возвращение к источнику. К Создателю.
— К Богу? — уточнил я.
Диальдо покачал головой.
— Не совсем. То существо, которое вы называете Богом, — лишь одно из проявлений Создателя. Видишь ли, в начале всех начал, Создатель был единым сознанием, содержащим в себе всё мироздание. Но он был… одинок. И тогда он решил разделить себя на множество частей, чтобы познать опыт разделения и последующего воссоединения.
— Ты и я — мы и есть части Создателя, — продолжил Диальдо. — Каждая душа, каждое сознание — это осколок его первоначальной сущности. Наша цель — эволюционировать, расти, накапливать опыт и в конечном итоге воссоединиться, обогатив Создателя бесконечным разнообразием пережитого.
Я слушал его, ошеломлённый глубиной и масштабом этой концепции. Это объясняло так много и одновременно ставило так много новых вопросов.
— Но если это так, — медленно произнёс я, — то зачем всё это? Пытки, страдания, иллюзии, обман? Разве нельзя просто… я не знаю, обучать души напрямую?
Диальдо горько усмехнулся.
— Ты когда-нибудь пытался объяснить квантовую физику пятилетнему ребёнку? — спросил он. — Большинство душ просто не готовы к прямому восприятию истины. Им нужны метафоры, символы, упрощения. Им нужна система поощрений и наказаний, чтобы двигаться в правильном направлении. Да, это жестоко. Да, это может казаться несправедливым. Но это работает.
— И Люцифер в этой системе… — я не закончил вопрос, но Диальдо понял его.
— Люцифер… — он произнёс это имя с странной смесью почтения и горечи. — Он был первым, кто задал вопросы. Первым, кто усомнился в методах Создателя. Он не хотел восставать или разрушать — он просто хотел альтернативного пути, более прямого, менее болезненного. За это его назвали мятежником и изгнали.
Диальдо коснулся своего шрама, пересекающего лицо под повязкой.
— Я был одним из тех, кто последовал за ним. Не потому, что хотел власти или разрушения, а потому что его вопросы резонировали с моими собственными сомнениями. И я заплатил за это, как и все мы.
Мне вдруг захотелось коснуться его, утешить каким-то образом. Я протянул руку и осторожно положил её на его плечо. Оно было на удивление тёплым и удивительно хрупким, словно под кожей были не кости, а высушенные ветки.
— И все эти истории о войне на небесах, о падении ангелов… — начал я.
— Метафоры, — кивнул Диальдо. — Упрощения для человеческого понимания. Реальность была… сложнее. И намного менее черно-белой, чем ваши священные книги её изображают.
Он вдруг встал, расправляя свои повреждённые крылья. Даже в таком состоянии, они производили впечатление — размах, должно быть, превышал три метра.
— Достаточно философии на сегодня, — сказал он, и в его голосе снова появились знакомые саркастические нотки. — Давай проверим, как работают твои новые очки. Полетаем?
— Полетаем? — переспросил я. — Но как…
Диальдо подошёл к одинокому дереву и постучал по его стволу особым образом — три коротких удара, два длинных, снова три коротких. Кора дерева задрожала, и в ней открылась идеально вырезанная дверца на петлях.
— Наш Райский гараж, — объявил Диальдо с гордостью фокусника, показывающего свой лучший трюк. — Универсальное хранилище для всех нужд путешественника по загробному миру.
Он наполовину скрылся в дереве, шаря внутри и бормоча что-то себе под нос. Время от времени из дверцы вылетали различные предметы — куски ткани, странные механизмы, пара ботинок и даже что-то, похожее на извивающуюся змею, которая тут же исчезла в песке.
— Так, где же он… А, вот! — Диальдо высунулся из дерева с победным видом, держа в руках нечто, напоминающее старый, пыльный ковёр.
Ковёр был настолько ветхим и потрёпанным, что казалось чудом, как он вообще держится вместе. Покрытый слоем пыли такой толщины, что его оригинальный цвет можно было только угадывать, с обтрёпанными краями и дырой посередине, он выглядел скорее как мусор, чем как транспортное средство.
— Эм… Диальдо, ты серьёзно? Мы что, в сказку про Аладдина попали? — мой скептицизм был настолько очевиден, что даже не нуждался в выражении словами.
— О, не недооценивай наши Райские технологии! — усмехнулся он, расправляя ковёр и стряхивая с него пыль. — Это не просто ковёр, а последняя модель Райского транспорта. Экологичный, экономичный и, главное, не требует парковки!
Он приложил к ковру свою печать, пробормотав что-то вроде заклинания. К моему изумлению, ковёр вдруг ожил и взлетел, зависнув в воздухе на высоте примерно метра от земли.
— Прошу на борт! — торжественно объявил Диальдо. — Пристегните ремни безопасности… Ах да, их тут нет. Ну, просто держитесь крепче!
С опаской я ступил на ковёр и надел очки. Эффект был мгновенным и потрясающим — вместо потрёпанного куска ткани под моими ногами оказался роскошный персидский ковёр, сияющий яркими красками и золотыми нитями. Его края были обрамлены сложным орнаментом, а в центре красовался узор, напоминающий движущуюся звёздную карту.
И Диальдо… через очки он снова предстал величественным ангелом, его крылья расправились во всей красе, нимб над головой сиял ярче тысячи солнц. Его лицо излучало мудрость и доброту, а глаза светились внутренним светом, подобным звёздам.
— Аллах-акбар, — пробормотал я невольно, зачарованный этой трансформацией.
Диальдо-ангел улыбнулся с такой тёплотой, что она, казалось, могла растопить ледники.
— Летим? — спросил он, и его голос звучал как хор небесных колоколов.
Ковёр плавно поднялся в воздух, и мы полетели над бескрайними песками. С высоты пейзаж обретал новые детали — серая пустыня простиралась во все стороны, но теперь я мог видеть на горизонте очертания странных структур, напоминающих руины древних городов. Кое-где виднелись оазисы — не настоящие, а скорее миражи, созданные очками.
— Давай посмотрим на Ядерку? — предложил Диальдо с энтузиазмом. — Сейчас там как раз грибной сезон. Атомные боровики — пальчики оближешь!
— А разве есть выбор? — вздохнул я. — Надеюсь, там хотя бы радиоактивные облака красивые? Может, светятся в темноте?
— О, ещё как! — подмигнул Диальдо. — Ночью такая иллюминация, что никакой дискотеки не надо!
Мы подлетели к месту, которое я помнил слишком хорошо — обширная территория, покрытая кратерами от ядерных взрывов. Но через очки этот пейзаж преобразился в изумительный зелёный луг, усыпанный полевыми цветами. Воздух был кристально чистым, наполненным ароматами трав и цветов, а на горизонте сияла радуга невероятной яркости. Небо было безоблачным, ярко-голубым, с солнцем, которое светило мягко и ласково.
— Да эти очки для проверяющих, для показухи, — пояснил Диальдо. — Знаешь, как в анекдоте: «Товарищ генерал, к вашему приезду покрасили траву!»
Я снял очки, и райский луг мгновенно превратился в выжженную пустошь, покрытую кратерами и радиоактивным пеплом. Воздух был тяжёлым от пыли и запаха озона, а вместо солнца в мутном небе висело тусклое светило, едва пробивающееся сквозь токсичные облака.
— И часто у вас проверки бывают? — поинтересовался я, возвращая очки на место. Видеть реальность в её истинном виде было слишком угнетающе.
— Да как сказать… — почесал затылок Диальдо. — Раз в тысячелетие, не чаще. Но мы всегда готовы! У нас тут целый отдел по маскировке работает.
— И почём нынче облака? — поддержал я его тон.
— О, это отдельная история! — оживился Диальдо. — За пушистое кучевое просят столько, что хоть в Ад беги! А за перистое вообще только душу заложить!
Мы продолжили наш полёт, и Диальдо показывал мне различные «достопримечательности» этого странного загробного мира — всегда с контрастом между иллюзией очков и суровой реальностью. Места мучений превращались в сады блаженства, жуткие существа становились ангелами, ужасающие звуки трансформировались в небесную музыку.
После нескольких часов полёта ковёр начал снижаться, возвращаясь к одинокому дереву. Теперь, когда я знал его функцию, оно уже не казалось таким одиноким и бесполезным.
— Знаешь, — решился я на вопрос, пока мы приземлялись, — всё, что ты рассказал мне о Создателе и душах… это действительно правда? Или просто очередная версия, очередная метафора для моего понимания?
Диальдо повернулся ко мне с выражением, которое я не мог прочесть — не привычная ухмылка, а что-то более сложное, более глубокое.
— Что есть правда, Мартин? — тихо спросил он. — Особенно в месте, где реальность так пластична, так субъективна? Может быть, правда — это просто история, которая работает для тебя в данный момент. История, которая помогает тебе двигаться вперёд, расти, развиваться.
Он сделал паузу, и я увидел в его глазу отблеск чего-то очень древнего и очень усталого.
— Но если тебе нужен прямой ответ… да, я верю, что это правда. Насколько я могу её понять со своей собственной ограниченной перспективы.
Ковёр мягко коснулся земли, и мы сошли с него. Диальдо свернул его и аккуратно положил обратно в дупло дерева, закрыв дверцу.
— Что дальше? — спросил я.
Диальдо оглянулся на Колизей, виднеющийся вдалеке.
— Как насчёт того, чтобы взглянуть на мою PR-команду? — предложил он с лукавой улыбкой. — Трудятся над имиджем нашего Райского уголка!
Я кивнул, уже не удивляясь его предложениям. После всего увиденного и услышанного сегодня, идея PR-команды в загробном мире казалась почти нормальной.
Небо над нами начинало темнеть, приобретая странный багровый оттенок. Солнце, если этот тусклый шар света можно было так назвать, медленно опускалось за горизонт, окрашивая пески в тёмно-алый цвет, похожий на засохшую кровь.
Наступал новый цикл в этом странном месте между Раем и Адом, между иллюзией и реальностью. И я, с очками правды в руках, был готов увидеть его истинное лицо.
Глава 9. По обмену
С очками в руке я чувствовал себя обладателем странной власти — способности видеть сквозь покровы иллюзии, обнажать истинную природу вещей. Эта сила одновременно пьянила и пугала.
— Ну что, Мартин, — Диальдо игриво подтолкнул меня, — наигрался с очками? Готов к следующему этапу нашей экскурсии?
Я медленно надел очки снова, и мир преобразился. Мы всё ещё стояли у одинокого дерева, но теперь оно выглядело как прекрасный вяз с пышной кроной. Его листья шелестели на ветру, создавая мелодичный звук, похожий на шёпот. Пески вокруг превратились в мягкую траву, по которой пробегали волны, словно по поверхности озера. Небо стало ярко-голубым, с несколькими пушистыми облаками, плывущими в вышине.
И Диальдо… он снова стал величественным ангелом, светящимся внутренним светом. Его крылья распростёрлись за спиной, создавая живую игру света и тени, а лицо излучало мудрость и доброту.
— Что скажешь? — спросил он, и его голос звучал как музыка. — Лучше так?
— Красивее, — признал я. — Но это не делает иллюзию правдой.
— А что есть правда? — повторил своё философское вопрошание Диальдо. — Может быть, истина субъективна? Может, каждый должен выбрать свою версию реальности?
Я покачал головой, снимая очки. Мгновенно мир вернулся к своей мрачной подлинности — серые пески, больное дерево, затхлый воздух. А Диальдо вновь предстал в своём истинном облике — изломанный ангел с потрёпанными крыльями и шрамами на измождённом лице.
— Нет, — твёрдо сказал я. — Правда есть правда, какой бы неприятной она ни была. Предпочитать красивую ложь — значит оставаться ребёнком, отказывающимся взрослеть.
На лице Диальдо появилась странная улыбка — не привычная ухмылка, а что-то более мягкое, почти нежное.
— Ты удивляешь меня, Мартин, — сказал он тихо. — Большинство душ выбирают иллюзию, если им даётся выбор. Это… обнадёживает.
Он сделал паузу, глядя куда-то вдаль.
— Слышал ли ты когда-нибудь о программах обмена? — спросил он внезапно, меняя тему.
— Ты имеешь в виду, как в университетах? — я попытался уловить его мысль.
— В некотором смысле, — кивнул Диальдо. — Видишь ли, между различными, скажем так, департаментами загробного мира существуют определённые соглашения. Иногда проводятся обмены… персоналом.
— Ты хочешь сказать, что ангелы и демоны… меняются местами? — я попытался осмыслить эту странную концепцию.
— Не совсем так драматично, — усмехнулся Диальдо. — Скорее, это как стажировка. Ангелы спускаются в низшие круги, чтобы лучше понимать, с чем имеют дело. Демоны поднимаются выше, чтобы… ну, скажем, расширить кругозор. Души иногда перемещаются между уровнями для специфических испытаний или обучения.
— И ты… — я начал догадываться.
— Я бывший участник такой программы, — подтвердил Диальдо. — Только моя стажировка несколько… затянулась.
В его голосе прозвучала горечь, которую он тут же попытался скрыть за привычным сарказмом:
— Бюрократия, знаешь ли. Даже в загробном мире есть свои бюрократы, которые могут потерять твои документы.
— То есть, ты не должен был оставаться здесь? — спросил я, начиная понимать его сложную ситуацию. — Ты застрял между мирами?
Диальдо вздохнул, и в этом вздохе было столько усталости, что мне захотелось обнять его, утешить каким-то образом.
— Скажем так, моё нынешнее положение — результат серии… неудачных выборов, — он провёл рукой по своему изуродованному лицу. — Я был слишком любопытным, задавал слишком много вопросов. И не всем это понравилось.
Он внезапно выпрямился, словно сбрасывая с себя груз откровенности.
— Но довольно обо мне! Как насчёт того, чтобы взглянуть на процесс создания иллюзий изнутри? — он указал в сторону Колизея. — Моя PR-команда как раз должна работать над новым проектом.
Мы двинулись к Колизею, и я заметил, что Диальдо прихрамывает сильнее обычного. Его крылья были плотно сложены за спиной, но иногда дёргались, словно от неконтролируемого нервного тика.
— А кто этим занимается? — спросил я, пытаясь отвлечь его от явного дискомфорта. — Созданием иллюзий для проверок?
— О, для этого у нас целый департамент, — оживился Диальдо. — Это не просто наклеить красивые картинки на уродливую реальность. Нужно учитывать психологию проверяющих, их ожидания, культурный бэкграунд. Разные культуры имеют разные представления о Рае, знаешь ли. Мы должны создавать персонализированный опыт.
— Звучит как… туристическое агентство, — я не мог не улыбнуться абсурдности ситуации.
— Именно! — воскликнул Диальдо с энтузиазмом. — Мы продаём впечатления! «Рай, который вы ожидали» — наш корпоративный слоган.
К Колизею мы подошли, когда последние лучи странного тусклого солнца исчезли за горизонтом. Здание возвышалось над пейзажем, как мрачное напоминание о величии и ужасе одновременно. Без очков оно выглядело как огромная полуразрушенная конструкция из чёрного камня, с провалами вместо окон и трещинами, пересекающими фасад, словно шрамы на лице ветерана тысячи войн.
Диальдо приложил свою печать к небольшой двери, почти незаметной в тени главного входа. Дверь бесшумно открылась, и мы оказались в узком коридоре, освещённом редкими мерцающими огнями, больше похожими на светлячков, чем на нормальные источники света.
— Надень очки, — посоветовал Диальдо. — Увидишь кое-что интересное.
Я последовал его совету, и трансформация была мгновенной и поразительной. Узкий, мрачный коридор превратился в просторный, хорошо освещённый холл современного офисного здания. Стены были окрашены в приятный бежевый цвет, пол покрыт мягким ковролином, а с потолка свисали стильные светильники, разливающие тёплый свет. На стенах висели мотивационные плакаты с изображениями облаков, ангелов и радуг, сопровождаемые слоганами вроде «Блаженство — наша работа!» и «Сделаем загробную жизнь великой снова!».
По холлу сновали существа в деловых костюмах, с папками и планшетами в руках. Через очки они выглядели как обычные офисные работники, может быть, немного более красивые и ухоженные, чем в среднем на Земле. Они приветствовали Диальдо кивками и улыбками, некоторые останавливались, чтобы обменяться с ним парой слов.
— Господин директор, ваше совещание начнётся через пять минут, — сообщила Диальдо элегантная женщина с блокнотом. Через очки она выглядела как идеальная секретарша из голливудского фильма — безупречная причёска, стильный костюм, лучезарная улыбка.
— Спасибо, Лилит, — кивнул Диальдо. — Мы будем на месте.
Когда она ушла, я не удержался от комментария:
— Директор? Ты здесь руководишь всем этим?
Диальдо скромно пожал плечами, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на гордость.
— У каждого свои таланты, — сказал он. — Моё искусство — создавать иллюзии. Не только визуальные, но и концептуальные. Поэтому Люцифер поставил меня во главе этого… проекта.
Я снял очки, чтобы увидеть реальность. Вместо элегантного офиса передо мной был мрачный зал с выщербленными стенами, покрытыми странными символами и потёками чего-то, похожего на засохшую кровь. Вместо офисных работников сновали искажённые существа, похожие на смесь человека и насекомого, с множеством конечностей и глаз, располагающихся в самых неожиданных местах. То, что через очки выглядело как стильная мебель, на самом деле было органическими образованиями, пульсирующими и меняющими форму, словно живые существа.
А «Лилит»… без очков она предстала чудовищной пародией на женщину — её нижняя половина тела была змеиной, верхняя покрыта чешуёй, а из-под роскошных волос проглядывали небольшие рога. Она двигалась с грацией хищника, её глаза светились холодным, расчётливым интеллектом.
Я поспешно надел очки снова, не в силах выносить эту реальность долго.
— Впечатляет, да? — заметил Диальдо, наблюдая за моей реакцией. — Мы создаём не просто внешний вид, но целый опыт, целую реальность. Каждая деталь продумана, каждый элемент играет свою роль.
Мы поднялись по лестнице (через очки — элегантной мраморной, в реальности — полуразрушенным каменным ступеням, скользким от какой-то слизи) и вошли в просторный конференц-зал. Через очки он выглядел как любой корпоративный зал для совещаний — длинный стол, удобные кресла, проектор, экран на стене. Без очков это была пещера с алтарём из человеческих костей и троном, сделанным, казалось, из живой, пульсирующей плоти.
Диальдо занял место во главе стола/трона, жестом предлагая мне сесть рядом. Зал постепенно заполнялся существами, которые через очки выглядели как обычные офисные работники, а в реальности были настолько разнообразны и ужасающи, что мой разум отказывался воспринимать некоторые из них полностью.
— Итак, давайте начнём, — Диальдо постучал ручкой по столу, привлекая внимание. — У нас новый проект — подготовка к ежетысячелетней проверке от Верхнего Департамента. Сроки сжатые, бюджет ограничен, как обычно.
На экране появилась презентация с графиками, диаграммами и фотографиями райских пейзажей. Я наблюдал, как Диальдо с энтузиазмом обсуждает с командой детали предстоящей «проверки» — какие иллюзии создать, как замаскировать наиболее проблемные зоны, как организовать маршрут делегации, чтобы они увидели только то, что им предназначено увидеть.
Это было абсурдно и в то же время до боли знакомо — точно так же на Земле компании готовились к приезду важных проверяющих, скрывая проблемы и демонстрируя только лучшее.
— А что будет с душами? — спросил один из «сотрудников», молодой человек в очках, который через очки выглядел как типичный офисный клерк, а в реальности был существом с козлиными ногами и множеством глаз по всему телу. — Во время последней проверки были жалобы на их… неадекватное поведение.
— Хороший вопрос, Азазель, — кивнул Диальдо. — Мы внедрим новую программу временного блаженства для всех видимых душ. Они будут эйфоричны, послушны и совершенно счастливы… на время проверки. Потом, конечно, вернём их к обычному режиму.
— А как насчёт новых декораций для седьмого круга? — спросила женщина с планшетом, которая через очки выглядела как строгая бизнес-леди, а в реальности представляла собой нечто среднее между пауком и змеёй. — Срок поставки из Кирая задерживается.
— Придётся использовать то, что есть, Астарта, — вздохнул Диальдо. — Усильте световые эффекты, добавьте больше ароматов блаженства. На прошлой проверке это сработало.
Совещание продолжалось, и я слушал его с растущим чувством сюрреализма. Это было похоже на бизнес-встречу в аду, совещание демонов, обсуждающих, как лучше обмануть высшие силы. И Диальдо был в центре всего этого — умный, харизматичный, изобретательный.
Когда совещание закончилось, и «сотрудники» разошлись выполнять свои задачи, мы остались в зале одни. Диальдо откинулся на спинку своего кресла, выглядя уставшим, но довольным.
— Ну, что скажешь? — спросил он. — Впечатляет?
Я снял очки, чтобы видеть его настоящим, а не иллюзией.
— Это… неожиданно, — признался я. — Я никогда не думал о загробном мире как о корпорации с отделами и проектами.
Диальдо усмехнулся, но его смех был не злым, а скорее грустным.
— Бюрократия существует везде, Мартин, — сказал он. — Даже в местах, которые вы, люди, считаете священными. Особенно в таких местах.
Он встал и подошёл к окну (без очков — отверстию в стене, через которое виднелось багровое небо). Его повреждённые крылья слегка подрагивали, словно от нервного напряжения.
— Знаешь, я ведь не всегда был таким, — сказал он тихо, глядя в никуда. — Когда-то я был… красивым. Верным. Преданным.
Я молчал, чувствуя, что он хочет выговориться, что эти слова долго накапливались в нём, ища выхода.
— Люцифер не соблазнял меня обещаниями власти или свободы, — продолжил Диальдо. — Он просто задал вопросы, которые я и сам себе задавал. Почему мы должны любить людей больше, чем Создателя? Почему мы должны принимать план, который кажется жестоким и несправедливым? Почему нам запрещено сомневаться?
Он повернулся ко мне, и в его единственном глазу я увидел отблеск древней боли.
— Я не хотел восставать. Я просто хотел понять. И за это меня изгнали, искалечили, заклеймили как предателя.
Я не знал, что сказать. Его история звучала так… по-человечески. Не великое космическое восстание, о котором говорят священные книги, а личная трагедия, основанная на непонимании и отсутствии коммуникации.
— И теперь ты… работаешь на Люцифера? — осторожно спросил я.
Диальдо кивнул.
— Он единственный, кто принял меня после падения. Он дал мне цель, работу, место в новой иерархии. Да, это не то величие, к которому я был создан изначально. Да, иногда мне приходится делать вещи, которые… противоречат моей природе. Но что оставалось? Вечность в одиночестве?
Он вдруг улыбнулся, и эта улыбка, несмотря на его изуродованное лицо, была почти красивой.
— И знаешь, в чём ирония? Я всё ещё люблю Создателя. Даже после всего, что случилось. Даже зная, что никогда не буду прощён. Любовь к нему — это часть моей сущности, её невозможно вырвать, даже если бы я хотел.
Я подошёл к нему и положил руку на его плечо, чувствуя странную связь, возникшую между нами за это короткое время. Он был падшим ангелом, возможно, демоном, определённо частью системы, предназначенной для мучения душ. И всё же я не мог не сочувствовать ему.
— Ты сказал, что никогда не будешь прощён, — заметил я. — Но если Создатель действительно всепрощающий, как учат религии…
Диальдо горько улыбнулся.
— Религии многое упрощают, Мартин, — сказал он. — Реальность сложнее. Есть законы, которые даже Создатель не может или не хочет нарушать. Выбор имеет последствия, даже для таких, как я.
Он внезапно выпрямился, словно сбрасывая с себя груз откровенности.
— Но довольно меланхолии! У нас есть ещё одно место, которое я хочу тебе показать, прежде чем наша экскурсия завершится.
Мы вышли из Колизея и направились к отдалённой части серой пустыни. По мере нашего продвижения пейзаж становился всё более мрачным — горизонт затягивали тяжёлые тучи цвета запёкшейся крови, воздух становился всё более тяжёлым и горячим, а земля под ногами начинала мелко вибрировать, как будто от подземных толчков.
— Куда мы идём? — спросил я, чувствуя нарастающее беспокойство.
— К последней остановке нашего тура, — ответил Диальдо, и что-то в его голосе заставило меня насторожиться. — К месту, которое в некотором смысле является центром всей системы.
Мы подошли к краю обрыва, который внезапно появился в однообразном пейзаже пустыни. Внизу открылась бездна, настолько глубокая, что её дно терялось во мраке. Оттуда доносились звуки, от которых кровь стыла в жилах — не просто крики боли, а сложная, почти музыкальная симфония страданий, где каждый голос вплетался в общую какофонию. Пар, поднимающийся из бездны, имел странный оттенок — болезненно-зелёный, с проблесками красного и фиолетового. Он пах озоном и чем-то металлическим, напоминающим кровь.
— Это Жерло, — торжественно произнёс Диальдо. — Источник энергии для всей системы. Место, где души перерабатываются, очищаются и… перераспределяются.
Я надел очки, надеясь, что через них увижу что-то менее ужасающее. Но, к моему удивлению, очки почти не изменили вид Жерла. Бездна оставалась бездной, крики — криками, только цвета стали немного ярче, а символы, вырезанные по краям обрыва, начали светиться мягким голубым светом.
— Почему очки не меняют это место? — спросил я, снимая их.
— Потому что здесь нет нужды в иллюзии, — ответил Диальдо. — Жерло — одно из немногих мест в системе, которое всегда остаётся самим собой. Его функция слишком фундаментальна для маскировки.
Он сделал паузу, глядя в бездну с выражением, которое я не мог прочесть — смесь страха, уважения и какой-то странной ностальгии.
— Когда-то и я побывал там, — сказал он тихо. — После падения. Это… меняет тебя. Навсегда.
Я смотрел на него, внезапно понимая, что его уродства, его шрамы, его изломанные крылья — всё это результат его пребывания в Жерле. Эта мысль была настолько ужасающей, что я невольно сделал шаг назад от края.
Диальдо заметил моё движение и слегка улыбнулся.
— Не волнуйся, — сказал он. — Я не планировал сбрасывать тебя туда. Это было бы… непрофессионально с моей стороны.
Но что-то в его голосе, какая-то нотка, заставила меня усомниться в его словах. Я посмотрел ему в глаза, пытаясь увидеть правду за привычной маской сарказма.
— Диальдо, — осторожно начал я, — что происходит на самом деле? Зачем ты привёл меня сюда? Зачем показал всё это?
Его лицо на мгновение застыло, затем он вздохнул — глубоко, тяжело, словно сбрасывая невидимый груз.
— Потому что ты особенный, Мартин, — сказал он. — Большинство душ застревают на первом или втором уровне, никогда не задавая вопросов, никогда не пытаясь увидеть дальше собственного носа. Они проходят свой цикл наказаний или вознаграждений и двигаются дальше, либо вверх, либо вниз, либо по кругу. Но ты… ты видишь больше. Чувствуешь больше. Спрашиваешь больше.
Он сделал шаг ко мне, и в его глазу я увидел странную смесь эмоций — уважение, зависть, каплю жалости и что-то похожее на надежду.
— Такие души, как твоя, могут либо подняться очень высоко, либо упасть очень низко. Они могут стать ключевыми игроками в великой игре, или же… её жертвами. И моя задача — направлять их, испытывать их, показывать им истину и ложь, чтобы они могли сделать осознанный выбор.
— И какой выбор предстоит мне? — спросил я, чувствуя, как сердце колотится в груди.
Диальдо указал на Жерло.
— Ты можешь прыгнуть туда добровольно, — сказал он. — Принять перерождение, очищение, шанс на новое начало. Или ты можешь отказаться, но тогда… тогда я буду вынужден столкнуть тебя.
Я отступил ещё на шаг, не веря своим ушам.
— Ты шутишь? После всего, что мы прошли вместе, ты просто… убьёшь меня?
— Не убью, — возразил Диальдо. — Ты уже мёртв, помнишь? Это просто… переход на другой уровень. Циклы, Мартин. Всё движется циклами. Смерть, возрождение, смерть, возрождение… бесконечно, пока душа не выучит все свои уроки.
Он сделал ещё один шаг ко мне, и теперь между нами и краем обрыва оставалось всего ничего.
— И знаешь, что самое смешное? — продолжил он с горькой усмешкой. — Я действительно привязался к тебе. Ты напоминаешь мне меня самого… до падения. Любопытный, искренний, немного наивный, но с сильным моральным компасом. И я искренне надеюсь, что твой следующий цикл будет лучше, чем этот.
— Значит, всё это — экскурсия, объяснения, откровения — всё было подготовкой к этому моменту? — я пытался выиграть время, лихорадочно обдумывая варианты.
Диальдо печально улыбнулся.
— Не всё. Некоторые вещи я не планировал рассказывать. Не планировал… раскрываться так. Но что-то в тебе вызывает доверие, Мартин. И это редкость в моём мире.
Он внезапно протянул руку и коснулся моего лица — жест настолько неожиданный и интимный, что я замер.
— Я буду скучать по тебе, — сказал он тихо. — Может быть, в следующем цикле мы встретимся снова. Может быть, при лучших обстоятельствах.
И затем, прежде чем я успел отреагировать, он толкнул меня в грудь — резко, сильно, профессионально. Я почувствовал, как теряю равновесие, как земля уходит из-под ног, как мир внезапно переворачивается, и вот я уже лечу в бездну, в Жерло, навстречу перерождению или забвению.
Время странно растянулось, и в эти бесконечные секунды падения я успел увидеть лицо Диальдо, смотрящего на меня сверху — не торжествующее, не злорадное, а печальное, почти скорбящее. Я успел подумать, что, возможно, в этой странной системе он тоже был всего лишь пешкой, выполняющей свою функцию, независимо от собственных желаний.
А затем меня поглотила тьма, жар и боль — невыносимая, всепроникающая, абсолютная. Моё сознание разбилось на тысячи осколков, каждый из которых содержал фрагмент моей личности, моих воспоминаний, моей сущности. Я почувствовал, как растворяюсь, как исчезаю, как превращаюсь в ничто и во всё одновременно.
И в момент полного растворения, когда Мартин Гроссман перестал существовать, я увидел — или мне показалось, что увидел — таинственную циклическую структуру мироздания, где каждая душа, каждое сознание было лишь временным узором в бесконечной ткани бытия. Я увидел, как мои собственные переживания, страдания и откровения сливаются с опытом миллиардов других душ, обогащая Создателя, расширяя его понимание о себе самом через бесчисленные зеркала индивидуальных сознаний.
А потом не стало ничего — ни Мартина, ни Диальдо, ни Жерла, ни загробного мира. Остался только пустой, бескрайний покой, подобный океану в безветренную ночь.
Я резко проснулся на своей узкой кровати в комнате общежития, словно кто-то дернул за невидимую ниточку. Сердце колотилось как отбойный молоток, а в висках застучал целый оркестр молоточков. Пробуждение было настолько внезапным и резким, что на мгновение я не мог понять, где нахожусь. Мои руки инстинктивно ощупывали тело, проверяя его целостность, а глаза бегали по комнате, пытаясь найти хоть что-то знакомое.
«Господи, неужели я правда в Аду?» — пронеслось в голове. Эта мысль была настолько яркой и реальной, что на мгновение я действительно поверил, что всё ещё нахожусь там, в том ужасном месте, и что моё пробуждение в общежитии — лишь очередная иллюзия, созданная для моего мучения.
Я схватился за голову, пытаясь прийти в себя, и тут же услышал знакомый голос соседа по комнате:
— Эй, праведник! Ты чего так рано вскочил? Опять кошмары с демонами снились? — его голос был сонным и слегка раздраженным.
— Ты даже не представляешь, — простонал я, потирая виски.
Сквозь приоткрытое окно в комнату влетела муха. Она начала кружить под потолком, а потом, видимо устав от своего воздушного шоу, приземлилась на треснувший подоконник. Я смотрел на неё с странным чувством дежавю, словно эта сцена уже происходила когда-то, в какой-то другой реальности или другом времени.
— Смотри-ка, — хмыкнул сосед, — даже мухи у нас теперь с высшим образованием летают.
Я оглядел знакомую обстановку — стол, заваленный книгами, стул с облезлой краской, кровать с матрасом, продавленным до состояния гамака. Каждый предмет в комнате был старым, потрёпанным, но сейчас они казались самыми прекрасными вещами на свете, просто потому что были реальными, знакомыми, земными.
— Знаешь, — задумчиво произнес я, — а ведь наше общежитие не так уж сильно отличается от Ада.
— Да ладно тебе, — отмахнулся сосед, — в Аду наверняка интереснее. Там хотя бы вечеринки круглосуточно.
Его беззаботный тон и полное непонимание того, о чём он говорит, вызвали у меня невольную улыбку. Если бы он только знал, насколько далеки его представления об Аде от того, что я увидел в своём сне!
Медленно встав, я пошевелил затёкшей ногой — цела, слава богу. Хотя, учитывая мой недавний сон, может, стоило бы благодарить кого-нибудь другого?
Прислушался — тихо, остальные соседи ещё спят перед ранней лекцией. Взял с журнального столика потрёпанный учебник по философии, свернул в трубку. Как опытный охотник на мух, крадучись подошёл к окну.
— Эй, ты чего? — шепотом спросил сосед.
— Тсс, — прошипел я, — сейчас увидишь мастер-класс по экзистенциальному уничтожению.
С силой ударил по мухе. Та, видимо начитавшись того же учебника по философии, решила, что еще не время встречаться с создателем, и ловко увернулась, улетев куда-то в угол.
— Браво! — саркастически похлопал сосед. — Теперь ты официально худший охотник на мух в истории человечества.
Я взглянул на окно. Сквозь жалюзи пробивались янтарные лучи восходящего солнца, словно природа решила устроить световое шоу. Этот простой, но прекрасный природный феномен вызвал во мне чувство благоговения и благодарности — за красоту, за реальность, за простые радости жизни.
— Может, не стоит? — предупредил сосед, но было поздно.
Я потянул за шнур, открывая жалюзи. Свет усиливался, становясь нестерпимо ярким, режущим глаза, как будто кто-то направил прожектор прямо в лицо. Яркость света мгновенно выросла до невыносимой интенсивности. Это было не просто яркое утреннее солнце — это был свет такой чистоты и силы, что казался почти сверхъестественным.
— Эй, полегче! — воскликнул сосед, прикрывая глаза. — Ты что, решил устроить нам персональный апокалипсис?
И тут появился он — ядерный гриб, величественный и ужасающий одновременно. Он вырос за окном, стремительно развиваясь и расширяясь. Сначала это был просто яркий столб света, затем он начал расширяться вверху, формируя характерную шляпку. Цвета были неестественно яркими — сверхъестественно насыщенные, словно сама реальность не могла вместить их интенсивность.
— Знаешь, — задумчиво произнес сосед, глядя на расширяющийся гриб, — может, Ад был бы не таким уж плохим вариантом. По крайней мере, там не нужно сдавать экзамены…
Но смеяться было некогда. Ударная волна приближалась, сметая всё на своём пути, превращая здания в пыль и деревья в обугленные спички. За секунду до того, как она достигла нашего общежития, я успел подумать: «Интересно, встречу ли я снова Диальдо?»
Этот момент был до боли знаком — будто всё это уже происходило раньше, будто я проходил через это снова и снова, в бесконечном цикле смерти и перерождения. И странное ощущение дежавю было не простым совпадением, а проблеском памяти о прошлых циклах, о других жизнях и смертях, о бесконечной спирали существования.
А затем мир вокруг исчез во вспышке света и жара, и моё сознание растворилось в бесконечной пустоте… чтобы снова собраться, снова сформироваться, снова прожить новую жизнь и снова встретиться с Диальдо, Ритмейстером — тем, кто задаёт ритм вещам, тем, кто открывает глаза на реальность.
И где-то в глубинах мироздания, в пространстве между жизнью и смертью, реальностью и иллюзией, Диальдо улыбался своей кривой улыбкой, готовясь к нашей следующей встрече в бесконечном танце душ.
Выбор всегда есть. В этом вся суть.
Бесконечная духовность между Раем и Адом
© Copyright: Вадим Носоленко, 2017
Свидетельство о публикации №217011801283
Свидетельство о публикации №217011801283
Рецензии
завлекательно написано, но здесь явно что то не дописано или пропущено. буду читать дальше
Людмила Минина 14.01.2019 16:55 • Заявить о нарушении
Людмила Минина 14.01.2019 16:55 • Заявить о нарушении
На это произведение написана 21 рецензия, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.