Когда-то давно... продолжение

Кино

     А вот как-то раз летом нас с Юркой взяли в кино "Куников" на кинокартину "Счастливого плавания!" Вот до чего мы дожили!
      Мы уже давно хотели в кино, но нас никогда не брали. У нас ещё тогда нос не дорос. Таня сколько раз была на детских сеансах, а нам всё нельзя да нельзя. Бабушка говорила, что маленькие дети слишком впечатлительны. И такими впечатлительными мы оставались долго-долго; но вот, наконец, наши носы доросли; и вот, наконец, нас взяли в кино "Куников".
     Кино "Куников" - это центральный летний кинотеатр. Он стоит на улице Ленина, весь такой белый, красивый, но без крыши. У летних кинотеатров крыши не бывает. Да и зачем - зимой ведь там ничего не показывают, а летом и без крыши тепло.
     На стенах кинотеатра висят лозунги из красной материи. Ещё там вывешивают объявления, во сколько часов будет кино и какое. Называется "афиша".
     И вот мы туда пошли. Мы пошли всей семьёй, включая бабушку и тётю Аню. Просто заперли дверь на ключ, да и пошли. В доме никто не остался. На нас с Юркой были новенькие сандалики, а у меня ещё и бант - большой-большой, как бабочка "ночной павлиний глаз".
     И вот мы пришли в кинотеатр, сели на свои места и стали ждать кино. Кино должно было быть на такой большой белой простыне, которая висела перед нами. Она называется "экран". А внизу, под экраном, там были клумбы с цветами "душистый табак", "петунья" и "львиный зев". Они были мокрые после поливки и сильно пахли.
     Небо понемногу темнело, на нём загорались звёздочки и луна, а кино всё не было. Люди шумели на своих скамейках, некоторые грызли семечки, хоть это некультурно. На стенах кинотеатра появились какие-то мальчишки. Они вскарабкались туда, чтобы посмотреть кино без билета. Мы с Юрой догадались, что они перелезли на стену с дуба. Там снаружи, около кинотеатра, дуб растёт. Вот они забирались на дуб, а потом по ветке перелезали на стену...
     А кино всё не было.
     И вдруг на экране появился жёлтый квадрат. На нём замелькали чёрные пятна и звёздочки. Послышалась музыка, и началось кино. Это было кино про нахимовцев.
     Саму картину я, конечно, в тот раз не запомнила, потому что она была про больших; а вот что я помню, так это - как мы возвращались домой. Я возвращалась у папы на руках, смотрела на луну и думала такие мысли. Интересно, думала я, как себя чувствуют люди на экране? Как про это можно узнать?
     Из всех людей, с которыми я была до сих пор знакома, никто никогда на экране не жил. Значит, их и спрашивать нечего, они сами ничего не знают. Так вот всё-таки интересно,  к а к  это всё можно узнать?..
     Это всё можно узнать, думала я, если самой влезть в экран, немного там пожить, а потом вернуться. Но если туда залезть, то как же потом вернёшься? Может быть, оттуда уже нельзя будет вылезти, и я так там навсегда и останусь. И всех своих - и бабцю, и Юрку, и Таню, и маму, и папу, и Олега, - словом, всех-всех, - я смогу видеть уже только оттуда, с экрана. И даже притронуться ни к кому будет нельзя...
     От этих мыслей я стала плакать, а когда меня спросили, почему я плачу, я сказала, что у меня губа потрескалась и болит. У меня тогда часто губы трескались и болели...
     Только потом, через несколько дней, когда я поговорила с Юркой, Таней и Сенькой, я узнала, что кино - это вроде фотографии. Это просто такая плёнка ленточная, и всё. Эту ленту вставляют в аппарат, начинают крутить кино, и все фотографии начинают двигаться одна за другой, очень быстро; вот и получается, что люди как будто живые. А на самом деле - это просто фотографии...
     Но тогда спрашивается, а как же чувствуют себя люди, которые в фотографиях? На этот вопрос даже сам Сенька ничего мне не смог ответить...

Кошмары

     Иногда по ночам мне снился страшный сон. Он мне снился не каждую ночь, но всё-таки часто.
     В этом сне не было ни злодеев, ни великанов, ни волка, ни медведя - ничего подобного. А была какая-то странная тётка. По-моему, даже не вся тётка, а только одно лицо...
     Сон этот начинался всегда хорошо. Там, во сне, сначала со мной были мама, папа и бабця, и мы как-то очень весело проводили время. И вдруг, откуда ни возьмись, появлялась эта тётка. То есть, это лицо. Оно такое было... ну, круглое какое-то, с жирными губами и какими-то косыми глазами. И сначала ещё ничего; но потом это лицо наплывало на меня, заслоняло папу, маму, бабцю, а губы начинали растягиваться в улыбку, и глаза закатывались, так что становились видны белки... И всё. Больше ничего в этом сне не было... А может быть, было, но я никогда не досматривала до конца. Я начинала кричать и плакать от ужаса, меня будили, брали на руки, успокаивали, расспрашивали, что мне снилось. Но я никак не могла рассказать мой сон. Просто не умела. Когда однажды бабця уж очень настойчиво расспрашивала меня, я, сквозь слёзы и икоту, вдруг неожиданно соврала: "Мне приснилось, что тебя украдили!.." Тут все стали смеяться и объяснять, что это глупый сон. Кто может украсть бабушку? Бабушек не крадут!..
     И тогда я поняла, почему эта тётка была такая страшная. Она ведь заслоняла мне своим лицом всех-всех - маму, папу, бабцю.  О н а  и х  к р а л а ! Она была воровка!.. И когда я поняла, кто она была, я перестала её так сильно бояться. Она мне ещё немного поснилась-поснилась, но увидела, что я её уже не боюсь, - и перестала сниться.
     А у моего брата Юры тоже был один страшный сон; и он никому про него не рассказывал - только мне.
     Ему снилась пустая комната. Без окон. Стены там были кирпичные. На полу стояла свеча. Она горела. Сначала она просто горела, но потом пламя вдруг начинало качаться и мигать. Всё быстрее и быстрее; а Юрке становилось всё страшнее и страшнее. И тогда он просыпался вне себя от ужаса...
     Казалось бы, ну что тут такого страшного? Ну, мигает себе свеча и мигает. Но когда Юрка мне свой сон рассказал, у меня просто душа ушла в пятки...
      Вот каких странных вещей во сне боятся дети!

Вовочка

     Я себе росла, росла, и наконец доросла до пяти лет. Это случилось осенью, в октябре.
     Приходим мы с Юркой из садика, а дома что-то происходит. Стол в столовой накрыт белой скатертью с мережкой. Вид у всех взрослых ужасно таинственный, и все очень красиво одеты. И Олег, и Таня тоже красиво одеты. И главное, все улыбаются, но мне не говорят, что такое с ними происходит.
     И вот нас с Юрой тоже красиво одели и сказали мне, чтобы я шла в столовую, села там на свой стул и ждала, что будет. Я пошла. Я просто умирала от любопытства!
     И вдруг все зашли в столовую, а руки у всех за спиной, как будто они там что-то такое прячут. И вдруг все хором говорят: "Поздравляем с днём рожденья!"... И вот я поняла, что это мой праздник, и что мне теперь будет пять лет!.. У меня прямо сердце застучало от счастья!
     И тут мне стали дарить подарки.
     Юрка подарил две тоненькие книжечки с картинками и большими буквами (читать я уже умела). Одна книжечка была Чуковского, "Тараканище", а вторая - Агнии Барто, "Звенигород". Я обе книжки знала наизусть; но эти были ещё и с картинками.
      И не успела я ещё сказать "спасибо", как Таня подарила мне цветные карандаши "Спартак" и блокнот. А Олег - большой мяч, красно-синий, с двумя белыми полосками, в жёлтой сетке. А тётя Аня подарила мне чашечку с блюдечком.
А мама - сиреневое платьице и бантик к нему. А папа - новые ботиночки.
     И вот раскрылась дверь, и появилась бабушка. Она вела за ручку маленького игрушечного мальчика в клетчатой рубашке, коротеньких чёрных штанишках с помочами и с удивительными синими глазами на фарфоровом лице.
    " Здравствуй, Наточка! - сказала бабушка за этого мальчика. - Меня зовут Вовочка. Я хочу с тобой дружить!" - и она протянула мне Вовочкину ручку для рукопожатия.
     Теперь я знала, что не зря жила и мучилась на свете целых пять лет. Это всё для того, чтобы у меня появился вот этот маленький сыночек с синими глазами!.. Я схватила его в свои объятия, прижала к сердцу и крепко-крепко поцеловала бабушку!..
     Потом на столе явились всякие вкусности, и торт, и конфеты, и всё; и всем этим я угощала Вовочку; и чаем тоже.
     С этих пор я жить без него не могла. Уходить в детский садик стало для меня мучением, потому что Вовочка оставался дома один. Правда, за ним присматривали бабушка и тётя Аня, но ведь это же совсем не то, что родная мать!.. А на ночь я укладывала Вовочку к себе в постель и следила, чтобы он был хорошо укутан, и чтобы головка у него лежала на подушке. Ведь он был ещё маленький!..
      Но Юрка моего Вовочку сразу невзлюбил. Он называл его мешком с тряпками и глиняной башкой и говорил, что у таких маленьких девочек, как я, сыновей не бывает; а вот братья бывают. И он напоминал мне, что эти братья всю жизнь меня защищают, а я их бросаю из-за какой-то куклы.
     Я понимала, что Юрка отчасти прав; но дело в том, что Вовочка казался мне живым. Я не верила, что он просто кукла. У него были синие глазки. И когда Юрка нападал на Вовочку, хватал его за ножку и переворачивал вниз головой, я бросалась на Юрку, как орлица за орлёнка, и мы дрались, пока кто-нибудь из нас не заплачет.
     И вот однажды Юрка пришёл в такую ярость, что ударил Вовочку об пол головой, и голова у Вовочки раскололась...
     Я онемела.
     Юрка и сам испугался того, что натворил. Он то пытался зажать трещину на Вовочкиной голове, но никак не мог сблизить края; то бросался ко мне, упрашивал не плакать, что он всё починит. А я стояла, как истукан, и только представляла себе, как должно быть больно моему маленькому мальчику. И вдруг я завыла, как сирена; но вместо того, чтобы броситься на Юрку, я упала на пол и всё орала и орала один и тот же звук: "А-а-а!"...
     Прибежали бабушка и тётя Аня. Стали меня отпаивать водой. Наказали Юрку. Развели нас по разным комнатам. А я всё кричала и кричала, и обливалась слезами, пока не уснула...
    А когда я проснулась, оказалось, что Вовочку починили. Ему заклеили трещину на голове несколькими слоями бинтов, и тётя Аня сшила для него шапочку с завязками, так что ничего не было видно. Тётя Аня не зря работала санитаркой на войне; она толк в ранах понимала...
     Но Юрка, когда мы с ним помирились, сказал, что эта шапочка никому не нужна. Наоборот. Как раз теперь-то, когда Вовочка забинтован, с ним можно играть. Он теперь раненый, его можно выносить с поля боя и лечить в военном госпитале. А шрамы украшают воина. И даже сам Сенька это подтвердил.
     Но мне казалось, что без шрамов Вовочке было лучше...

        (Окончание следует)