Когда-то давно... окончание

Путешествие

    Когда мы с Юркой болели, то обычно болели вместе. Но случалось, что Юрка заболеет, а я нет. Или я заболею, а Юра нет. И тогда нам было плохо, потому что одного из нас всё равно уводили в садик, а второй оставался дома.
     И вот раз я заболела, а Юра - нет. И пока он был в садике, я места себе не находила.
     Когда у меня была высокая температура, то ещё ничего: я всё равно без
конца спала,и всё. А потом началась настоящая пытка. Я еле-еле могла дождаться, когда бабушка пойдёт за Юрой; и с той минуты всё время бегала на угол нашей, Морской, улицы и улицы Ворошилова, и высматривала, не идут ли вдали бабушка с Юркой. Тогда я бросалась навстречу, и мы становились счастливы.На угол ходить мне разрешалось, это было всего через двор от нас. Так что, когда я бегала встречать Юру, никто не волновался.
     Но однажды случилось вот что.
     Был прекрасный, тёплый осенний день. Светило солнышко, летели облака, шумели дубы, пели синички. На клумбе цвели георгины, астры и турецкие гвоздики. В засыхающей траве прыгали кузнечики.
     Тётя Аня варила кизиловое варенье и давала мне пенки. Но я их не ела одна. И кузнечиков не ловила, и цветами не любовалась, и птичек не слушала. Бабушка только-только ушла за Юрой, и я была вся в нетерпении.
     Тогда Таня взяла большую книжку братьев Гримм, и мы с ней сели на террасе, и Таня стала читать мне сказки.
     В другое время я бы радовалась; но сейчас, без Юрки, мне и сказки-то слушать было не интересно. Я то и дело просила Таню подождать, а сама бегала на угол высматривать бабушку с Юркой. А они всё не шли.
     "Послушай, - сказала мне Таня. - Ты не девочка, а настоящий Крутей-Вертеевич. Сиди и слушай спокойно, а то я не буду читать". - "Ладно, - сказала я, - я буду слушать." И Таня стала читать, как заяц с ежом наперегонки бегали. Я дослушала сказку и говорю: "Таня, а в туалет можно?" - "В туалет можно, - разрешила Таня. - Но это в последний раз."
     Я пошла, как будто в туалет, а сама потихоньку прокралась за калитку и побежала на угол. Посмотрела вдаль - нет бабушки с Юркой. Что делать?..
     И вот я тихонько, медленно-медленно, пошла по Ворошиловской улице. Совсем одна. Без старших.
     Я понимала, что этого нельзя, но ничего не могла с собой поделать. Я думала - ну что ж такого, если я дойду до следующего угла?.. Я дойду, а тут и они покажутся...И вот я дошла до следующего угла, остановилась, посмотрела - нет никого. Как быть?.. Рассудок приказывал мне вернуться и дальше не ходить. Я ведь и так уже дошла туда, куда без взрослых нельзя. Но я подумала - ничего. Я пройду ещё совсем чуточку, а тут и они...
     И пошла.
     Я шла медленно-медленно, как улитка, и вся плакала внутри себя от угрызений совести, но остановиться не могла. Вот и угол Садовой. Вот дом, где живут пограничники, тут мы с Юрой пели "Ястребок" и про лес дремучий, который снегами покрыт. На этот раз я прошла тихо-тихо и ничего не спела.
     И вот уже угол Ворошиловской и Ленинской. Здесь начинался "город". Здесь по асфальту ездили машины, а по тротуарам бродило множество чужих людей. Никогда, ни под каким видом сюда нельзя ходить без взрослых!..
     Я взглянула назад и ужаснулась. Как далеко я зашла!.. А что думает бедная Таня там, на террасе?..
     Я вздохнула, всхлипнула и ступила на Ленинскую улицу. И сразу увидела чужих людей. Они шли и мимо меня, и мне навстречу, но никто не обращал на меня никакого внимания. Мне хотелось как-нибудь задержать себя, поэтому я остановила какого-то прохожего и вежливо спросила: "Скажите, пожалуйста, как мне пройти в портовской детский садик?" - "Прямо!" - сказал прохожий и пошёл своим путём.
    Я лукавила: дорога-то была мне знакома. Просто мне хотелось протянуть время. И вот я шла по Ленинской и время от времени спрашивала кого-нибудь: "Скажите, пожалуйста, как мне пройти в портовской детский садик?" И эти милые, ничего не подозревающие люди добродушно объясняли мне дорогу. И всякий раз я содрогалась от угрызений совести...
     Вот и Большой магазин. Там в окне стоит шоколадный слоник с коробкой конфет в хоботе. Некоторые говорят, будто слоник ненастоящий, не шоколадный, а просто глиняный и покрашенный; но я им не верю...
     А вот и Угловой магазин. Его ещё почему-то называют "У Касьяна". И вот он, порт. Море, катера. Пристань. Бетонные колпаки и лодки на воде у берега... Господи, как же случилось, что я пришла сюда одна? Бессовестная девочка! Бессердечный ребёнок!..
    Вот калитка детского садика; и вот из калитки выходят бабушка и Юрка...
    "Натка!" - заорал Юрка и радостно бросился ко мне. А я бросилась к нему. А бабушка охнула и схватилась за грудь. И мне показалось, что она сейчас умрёт от разрыва сердца по моей вине. Я заплакала, закричала: " Я больше не буду!" - побежала к ней и зарылась лицом в её тёмно-зелёную юбку. Тут и Юрка понял, что произошло; и он замер на месте от удивления...
     Но гром не грянул, земля не провалилась; и мы пошли домой втроём, как всегда.
     На углу Ворошиловской и Ленинской нас встретил разгневанный Олег. "А ну, иди на расправу!" - сказал он и два раза сильно шлёпнул меня по попке, хоть я и прикрылась сразу ладонью.
     Около дома пограничников мы увидели растерянную тётю Аню. "Ах ты, коза! - сказала тётя Аня. - Её все ищут, а она путешествует!" - и тётя Аня тоже нашлёпала меня, но легонько, не так, как Олег.
     На углу Садовой навстречу нам бежал решительный Сенька. "Жива?" - встревоженно спросил он; и шлёпать меня не стал.
     А на углу Морской и Ворошиловской рыдала Таня. Она меня обняла, шлёпнула и снова обняла, а сама всё рыдает и рыдает...
     Дома мне рассказали, что было со всеми, когда я ушла и не вернулась. Таня подумала, что я провалилась в дырку туалета, а Олежка и Сенька решили, что я упала в колодец и долго шарили "кошкой" по дну, но никого не нашли. И только тётя Аня догадалась, что я, наверное, пошла встречать бабушку с Юркой, да слишком далеко зашла. Тогда все кинулись за мной в погоню.
     В тот вечер я долго плакала и каялась; но наконец меня все простили, и мы стали пить чай с кизиловыми пенками.

Дружок

     Я уже рассказывала про Мотьку и про бедного Васеньку; а вот про Дружка ещё не рассказывала. Это очень печальная история.
     Жила-была у нас собака по имени Дружок. Он был непородистый, но очень красивый и умный. Шерстка у него была белая и пушистая, а носик и глазки - чёрненькие; а хвостик у него завивался колечком.
    Мы любили с ним играть, и он любил играть с нами. Иногда Дружок даже изображал пограничную собаку, хоть он и не овчарка; а иногда - собаку-санитара. Он зализывал наши раны и царапины своим тёплым язычком. Он весело лаял и прыгал от радости, когда кто-нибудь из наших возвращался домой; а на чужих рычал и лаял сердито.
     Когда мы шли на море, Дружок тоже шёл с нами. Мы купались, а он сидел на берегу и ждал. А если в воду кидали палку, он отважно бросался в волны и приносил на берег эту палку в зубах.
      Когда мама сама шла купаться, ей хотелось поплавать подольше, но она тревожилась за нас. Поэтому она приказывала Дружку стеречь нас и в воду не пускать. Дружок так и делал. Пока мама плавала, он играл с нами, катался на спине по берегу, прыгал на задних ногах и вообще всячески нас забавлял; а если я или Юра пытались залезть в море, Дружок бросался нам наперерез, оскаливал зубы и грозно рычал. Приходилось слушаться, потому что зубы у него оскаливались очень страшно. Они были белые и острые...
     Словом, на Дружка можно было положиться. И потом, мы знали, что он всех нас любит. А это в собаке самое главное.
     Но больше всех он любил нашего папу. Когда папа возвращался из Голубой Бухты, где он в то время работал, Дружок откуда-то узнавал, что папа вот-вот вернётся. И тогда он бежал встречать его аж на улицу Луначарского. Папе это не нравилось, потому что на улице Луначарского было шоссе, и там ходило много машин. Не ровен час... И папа попросил Олега привязывать Дружка толстой верёвкой, чтобы он не бегал на шоссе. Олег так и делал.
     Но однажды папы не было несколько дней, и Дружок очень сильно соскучился. От нетерпения и тоски он перегрыз верёвку своими острыми зубами и убежал. Только его и видели...
     Вечером вернулся папа. Он привёз нам всякие подарки, и мы очень радовались и подаркам, и папе. Но и радуясь, мы заметили, что папа чем-то очень сильно расстроен. И когда нас уложили спать, мы не заснули сразу, а стали прислушиваться к взрослым разговорам в столовой. И вот что мы с ужасом узнали.
     Папа и шофёр дядя Ваня ехали на машине. На углу Морской и Луначарской навстречу им чуть не под самые колёса вдруг выбежал Дружок с обрывком верёвки на ошейнике. Дядя Ваня успел резко затормозить, а папа выскочил из машины, чтобы увести Дружка с дороги. Но тут откуда ни возьмись промчался мотоциклист. Он сбил нашу собаку и даже не заметил, умчался себе дальше; а бедный Дружок, весь в крови, остался лежать на асфальте.
    Когда папа подбежал к нему, он приподнял свою умную головку, посмотрел на папу, вильнул хвостом, вздохнул - и умер...
     Мы были в страшном ужасе и горе, но Таня не велела нам громко плакать. Она сказала, что взрослые и так расстроены, и мы не должны расстраивать их ещё больше своими переживаниями. Кроме того, мы подслушивали, а за это нам может не поздоровиться. Поэтому мы плакали очень тихо, а потом заснули.
     Наутро Юра всё же не выдержал и спросил, куда делся Дружок. Взрослые переглянулись и сказали нам, что Дружка отдали в собачью школу учиться на пограничную собаку. И пришлось нам сделать вид, будто мы поверили.

На Север

     Я очень многое могла бы рассказать про своё детство. Оно было длинное и наполненное всякими событиями - и весёлыми, и печальными. И погода менялась, и входили в нашу жизнь новые люди и звери, и птицы, и бабочки; и все они входили в нашу жизнь и выходили из неё, а мы всё жили себе и жили без конца. Так что и рассказывать я бы тоже могла без конца... Но какой в этом смысл? Во-первых, всего всё равно не расскажешь; а во-вторых, у вас ведь тоже было своё детство, однако вы молчите и не хвастаетесь.Так что, наверное, и мне не следует...
      Скажу только вот ещё про что.
      Однажды пришёл такой день, когда мы узнали, что поедем на Север.
      Мама и папа уже раньше жили на Севере, и Олег тоже. Они жили на Чукотке. Там у них, между прочим, родились Таня и Юра. А я не там родилась, я родилась на Украине в городе Смела; но про это я уже говорила.
      А теперь мы должны были ехать на другой Север, в Якутию; но это тоже Крайний Север. Там есть такой посёлок, Тикси, вот туда мы и должны были ехать. Но не все. Бабця и тётя Аня оставались дома. Сенька тоже, потому что он был не наш. То есть, он был не из нашей семьи, а был он сыном соседской тёти Гали Бекетовой. Вот он и должен был оставаться со своей мамой.
      И как оказалось, Олега мы тоже не могли взять с собой. Он, во-первых, уже заканчивал школу, а потом должен был поступать в институт. Его нельзя отрывать от занятий. А во-вторых, когда мы в тот раз жили на Севере, у него в лёгких оказался какой-то очаг и процесс. Его теперь надо было кормить сметаной, а на Севере сметаны не бывает. И вот поэтому его оставляли с бабушкой и тётей Аней. А мы втроём - Таня, Юра и я - с мамой ехали, потому что папа был уже там.
     Радости нашей не было предела. Север - это знаете, где? Это - где живут всякие герои. Они борются с дикой и суровой природой. Они ездят на нартах, запряжённых оленями и собаками. Они ловят огромную рыбу и охотятся на песцов и белых медведей. Там ещё и полярные волки есть. А снега!.. Если из всего снега, который есть на Севере, вылепить снежного человека, то будет он ростом аж до неба!До луны - не знаю, и Юрка не знает; а вот до облаков - уж это точно!
     А представляете, сколько из этого снега может получиться мороженого, если его с сахаром размешать?.. И я не представляю. Но только, если человек попытается съесть всё это мороженое, то будет с ним то же, что с тем толстяком в стихах у Маршака - помните? "Вот бежит к нему толстяк, от жары он весь размяк"... И как этот толстяк увидел мороженое, как напустился на него - ел-ел, пока сам в снежную гору не превратился... Но мы же не будем такими жадными, мы будем есть мороженое умеренно...
      И вот настал день нашего счастья.
      Бабушка и тётя Аня не поехали нас провожать, они остались дома - смотреть нам вслед и плакать... А Олег и Сенька провожали нас до самого Новороссийска. Мало того, они купили перронные билеты, и им разрешили проводить нас до самого поезда.
     Они внесли в вагон наши чемоданы и авоськи, всё расставили, разложили; обняли маму, пожали руки нам - и вышли из вагона.
     Из паровоза повалил дым, раздался гудок, перрон побежал назад, и остались на нём Олег да Сенька...
     До свидания, горы! До свидания, Чёрное море! Мы едем на Север, на прекрасный, далёкий Крайний Север, к нашему папе!..
     Тук, тук-тук-тук, тук-тук-тук, тук-тук-тук... У-у-у!!!...