Mea maxima culpa

Рассказ ("Октябрь", декабрь 2016 г.)

Никому не посвящается, потому что посвятить кому-то конкретному значило бы не посвятить писателю Б-цкому, а посвящать одному ему нельзя: он очень мнительный, мало ли чего может подумать. Хотите немного узнать о нем? Когда он пишет, создается впечатление, что на службе у него не тридцать три буквы русского алфавита, а… Впрочем, это ни к чему.
 
Нам всем очень грустно оттого, что про писателя В. ничего не известно. То есть мы знаем, конечно, что каждое новое произведение он начинал так:
 
Исповедую
Богу Всемогущему
и вам, братья и сестры,
что я много согрешил:
мыслью, словом, делом
и несовершением добра...
Словом особенно…
 
Затем он трижды ударял себя в грудь, негромко приговаривая: «По моей вине! По моей вине! По моей величайшей вине!» – и стирал написанное.
Но больше о писателе В. никому ничего не известно.
Тем не менее ни для кого не секрет, что писатель В. не принимался за работу, не умыв лица и рук. Ни разу В. не позволил себе письма в нетрезвом состоянии. Всяческих условий и ограничений существовало множество – от неподходящей погоды до неблагоприятного состояния духа. Так что написанное В. за всю жизнь легко уместилось бы на двенадцати листах.
Свой труд он, как и всякий писатель, считал преступлением против Бога, но, в отличие от остальных, ни с какими дурными силами в отношения не вступал. Принимаясь за новую работу, он обращался к Всевышнему: «Прости меня за то, что я собираюсь сделать, и помоги сделать это так, чтобы не жалко было кормить огонь преисподней душою и плотью своей».
К нашему великому сожалению, не осталось никаких свидетельств об образе жизни писателя В.: из дома он не выходил, с людьми не знался, так что не совсем понятно, о чем он мог писать. Непонятно так же и то, чем он питался, на какие средства существовал и, более того, неясно, в какое время он жил.
Поговаривают даже, что писатель В. не пользовался бумагой, якобы он высекал слова на собственном теле, но мы этому верить не можем. К тому же это легко опровергается. К примеру, его широко известный метод требовал точного подсчета слов в произведении, а площадь поверхности тела писателя составляла одну целую восемьдесят восемь сотых квадратного метра. То есть это примерно тридцать машинописных страниц, а учитывая, что высекать текст мелким шрифтом затруднительно, тела писателя не хватило бы даже на один рассказ (повторное использование пространства кожи сделало бы невозможным точный подсчет слов).
Смеем напомнить творческий метод писателя. За каждое слово нового произведения В. наказывал себя пощечиной. Как правило, расчет производился по окончании работы. Неудивительно, что рассказы писателя В. получались емкими, точными, афористичными, ни одно слово невозможно было бы убрать или заменить.
Последние месяцы жизни В. посвятил тексту, который все разрастался из пустячной на первый взгляд идеи. Так, день за днем, рассказ превращался в повесть, повесть в роман. Когда же пришло время подводить итог и рассчитываться, писатель забил себя до смерти.
Умерев, В. подумал, что роман – жанр противоестественный, чуждый человеческой природе и правильно было бы от него отказаться, но мы, проведя свое исследование, опровергли эту его догадку.
Оказалось, что, создав роман, бить себя следует не за каждое новое слово, а за каждую новую сцену (по два удара) и за каждого нового персонажа (по двадцать два удара).
Приносим свои извинения за то, что так поздно об этом сообщаем. Жизни скольких замечательных писателей удалось бы спасти!
Произведения В. присвоили себе десятки авторов, живших как до В., так и после. Каждый из вас наверняка читал что-нибудь вышедшее из-под его пера, но сообщать подробные сведения нам не позволяет профессиональная этика.
О В. же решительно ничего более не известно, кроме его загробной жизни, но это неинтересно даже нам. До свидания!