Прощай Ворон. Глубокая тайна

     Это случилось в те благословенные времена, когда  Севастополь  был закрытым городом, когда по улицам не шастали толпы туристов, когда пляж на Учкуевке в будние дни  пустовал.

     Именно на этом пляже решили  офицеры-однокашники отметить очередную годовщину их выпуска из родного училища. Отмечание было назначено на среду в формате «без баб».  Действительно, разве может женщина понять высокие чувства флотского офицера, вспоминающего получение из рук адмирала кортика и погон.

      Должен был принимать участие в этом мероприятии и Барсуков, командир машинно-котельной группы со сторожевого корабля «Ворон».   Должен то должен, а как примешь участие, когда в среду «Ворон» заступил в БЯ, в боевое ядро.

     БЯ – это группа кораблей, готовая по первому сигналу дозора, обнаружившего в родных водах вражескую подводную лодку ,  отдать швартовы и ринутся в море для её уничтожения. Понятно, что при такой готовности весь личный состав корабля, члена БЯ, должен находиться  на борту.  Находился на борту и Барсуков. Он находился и весь безмерно страдал из-за невозможности принять участие в дружеской пирушке на фоне моря.

     И чем ближе солнце приближалось к зениту, тем беспокойнее становился Барсуков. Наконец он не выдержал и под видом посещения санчасти сбежал по трапу на берег. А дальше автобус, катер и вот она желанная Учкуевка.

     Там возле скалы уже кучковалась публика в плавках. Дымил костерок. На скатерти  была разложена снедь: сыры, балык, ветчина, фрукты. Поскольку решили крепкие напитки не употреблять, то над снедью возвышались бутылки благородных массандровских вин: Черный Доктор, Кокур, Красный Камень.

     Как же здорово, что встречу организовали в формате «без баб». Ведь, что нужно женщине в обществе?  Женщине в обществе нужно заарканить (лили удержать) самца. У неё все направлено на решение этой задачи: и парфюм, и причёска, и декольте,  и откровенные наряды. Кроме этого пассивного оружия она использует улыбки,  взгляды, позы, верчение нижним бюстом.

      Мужчины, конечно же, покупаются на  такие уловки. А купившись, всё свое внимание начинают уделять этим, вызвавшим их  интерес,  объектам. И тут уж не до мужской дружбы, не до воинского братства. Основной инстинкт! Ничего не поделаешь!

      В Севастополе пляжи располагаются в бухтах. Там уютно, тихо, не ветрено.  Учкуевка же – пляж открытого моря.  Свобода, простор, волны.  А это все заводит мужчину на поступки. Вот и Барсуков с однокашниками разрезвился, раскрепостился.

         Вначале устроили соревнование по плаванию в волнах от буйка до буйка, затем организовали спуск кувырком с песчаного откоса. После чего, отдохнув и перекусив, разделились на две команды. Одна команда защищала большой камень, выступавший из воды, а другая, стаскивая и сталкивая владельцев камня в воду, пыталась оккупировать его.

     Время летело незаметно. Барсуков планировал пообщаться с друзьями часик-другой и благополучно вернуться на корабль. Но увлекся. Когда он вспомнил о корабле, солнце уже начало клониться к горизонту.  Быстро распрощавшись с друзьями, Барсуков борзо поскакал на пирс к отходящему катеру.
 
      Когда он наконец прибыл в Стрелецкую,  то понял, что спешил зря. Штатное место «Ворона» у стенки было пусто.  Кореша с «Ягуара» сообщили, что в два часа «Ворон» по боевой тревоге ушел в море.

     В 20.30  «Ворон» вернулся в базу. Барсуков шустро взбежал на борт и тут же попал в объятия командира, который по-отечески пожурил шалуна и передал его в руки старпома. Старпом не стал заниматься сюсюканьем. 
 
     « За самовольное покидание корабля, выполнявшего боевую задачу положен трибунал, -- он сурово посмотрел на   Барсукова и продолжил.  –  Но. поскольку вы отсутствовали непродолжительное время, объявляю вам от имени командира бригады трое суток ареста с содержанием на гарнизонной гауптвахте".
   
     Утром следующего дня с запиской об аресте и  со спортивной сумкой через плечо, где были уложены туалетные принадлежности и пара полотенец, Барсуков отправился отбывать срок. На Нахимова в гастрономе он отоварился двумя «маленькими» водки (надо же сидельцев порадовать) и засунул пузырьки под китель, чтобы при досмотре на губе контрабанду не обнаружили.

      Сидельцев на губе было не густо. Только один немолодой горемыка в чине каплея сидел за столом, заваленным уставами да газетами. и ожидал завтрак.  Он назвался Серёгиным  и поинтересовался не принес ли  новичок чего-нибудь такого. Услышав положительный ответ, он оживился, быстро поднялся со скамьи и полез  в открытое  по случаю теплой погоды окно в маленький дворик, где росли три яблони.  Сорвав несколько ещё совершенно зеленых плодов, он вернулся в камеру, достал из шкафчика два стакана: «Наливай!»

     Выпили. Закусили кислятиной, а тут и завтрак подоспел. Поскольку Барсукова еще не поставили на довольствие, то Серёгин поделился с ним своим завтраком. Под бутерброды допили остатки водки и обоим стало хорошо.     Начался обычный военно-морской трёп…

     -- Мои ровесники уже давно кап-3 получили, а некоторые  и в капитаны второго ранга пробились, а я вот всё каплей.

     -- А, что так? – осведомился Барсуков.

     -- Не везет. Разные неприятности случались. Ну и выпить люблю.

     -- Так брось.

     -- Действительно, может быть бросить. Как  говорится: «Если пьянство мешает работе – брось работу». Всё равно военной карьеры мне  уже не сделать.

     -- Попробовать то можно.

    -- Нет, Алексей. Не получится. Я ведь с «Новороссийска». Уцелел случайно. Неделю спать не мог. Весь это чёрный кошмар бесконечно в мозгах прокручивался. Только водка и помогала. А потом привык. В смысле к водке привык.

     Помолчали. Затем Барсуков задумчиво произнес:

     -- Да, трагедия «Новороссийска» -- глубокая тайна. Народ не знает и, наверное, никогда не узнает, что там произошло. В официальную версию  о взрыве донной немецкой мины ни один моряк не верит.

     -- Какая мина, Алексей?! После войны десять лет прошло. На эту бочку корабли больше ста раз  становились. Всякая кратность перекрыта в разы. После гибели линкора в бухте вытралили более десятка донных мин. Все они были не боеспособны: разряжены аккумуляторы, неисправны взрыватели.

     -- А байка про итальянских пловцов? Какой интерес имели итальянцы к этому старику? Ведь ему было уже 44 года. Они его ещё в 1942 году перевели  в разряд учебных. Кроме того, пловцам доставить такое количество взрывчатки физически невозможно. Правда, поговаривают, что  взрывчатка была заложена в один из отсеков корабля ещё в Италии, а пловцы малым зарядом лишь инициировали взрыв этой взрывчатки.

     -- Чушь! Рваные кромки пробоины  загнуты  внутрь корабля. Взрыв внешний, -- возразил Серёгин.

     -- Да. Загадка.

     -- На «Новороссийске» у меня в заведовании были плавсредства корабля. Перед последним выходом в море  помощник командира приказал выделить  на сутки (в рамках взаимопомощи) некому старшему лейтенанту Кравцову катер старпома. С Кравцовым было ещё два мичмана. Они спустились в катер, который стоял под выстрелом, завели двигатель и ушли вглубь бухты.

      Когда линкор возвратился и встал на бочки, Кравцов привел катер, поставил его под выстрел и поднялся на борт. Он нашел меня, поблагодарил за помощь и на баркасе вместе с увольняющимися ушел в город.

      После взрыва обнаружили и разыскали все плавсредства линкора кроме катера старпома.

     -- Ну и что?

     -- А, то! Если бы собрали все обломки, то скорее всего нашли бы и обломки пропавшего катера, а на тех обломках -- следы взрывчатого вещества. Но этого никто делать не стал.

     -- Ну ты даёшь! По-твоему выходит, что линкор потопили наши люди!

     -- Топить-то они его не собирались. Одним взрывом линкор не потопишь. Вон в войну линкоры получали по несколько торпед и не тонули. Просто они не учли то обстоятельство, что корабль очень старый, что его конструкции поражены коррозией.
     Ведь что произошло? Вода шла по палубам и рвала водонепроницаемые переборки, затапливая отсек за отсеком, снижая тем самым остойчивость корабля.

     -- А ты докладывал свои соображения начальству?

     -- Ты, что, Алексей!? Я ещё пожить хочу!