Почему я не стала антонеллой

 
 В детстве я была эстетическим гурманом. Мне нравились имена сложные и избыточные, как барочная лепка: Тринидата, Антонелла, Люсита... Они щекотали воображение и вызывали внутренний восторг, обещающий жизнь, полную вееров и кастаньет. С этим багажом я однажды и подошла к маме, сообщив, что моё собственное имя — скучное, как казенная простыня.
Мама, пребывая в своем обычном «доброжелательном пике», объяснила доходчиво: у нашего народа имя — это не дизайн, а реквием. Меня назвали Элей в честь маминого младшего брата Ильи, сгоревшего в пламени фронта. Вторым именем, глубоко в тылу, шла Соня — в память о бабушке, чье сердце не выдержало раскулачивания. Тем же именем звали и мамину первую дочь, погибшую под бомбами Сталинграда.
Имя — не украшение, а судьба. Просто у одних она позолочена, у других — оцинкована.
Второе имя мне не нравилось категорически. Соседскую кошку тоже звали Сонькой. Кошка была наглой, навязчивой и вороватой. Носить имя, которое делит с тобой существо, ворующее котлеты со стола, было выше моих сил. Я решила этот «багаж» в дорогу не брать.
А потом начались лингвистические приключения. В загсе белорусской Орши Элю легким движением пера превратили в Неллу. Сказали: «Эля — это не имя, и вообще — не по-белорусски».
Имена, как выяснилось, работают по принципу программного кода. На грузинском «нела» значит «медленно». И программа запустилась: я вставала с грацией сонной мухи, ела еще медленнее, чем доводила свою нянечку Любтю до тихого помешательства.
Некоторые имена словно ставят жизнь на паузу — пока не появится нужный человек, чтобы нажать «Play».
Медленно одеваюсь я и сегодня, но теперь это уже не метафизика имени, а объективная реальность суставов.
Но стоило нам оказаться в Тбилиси, где в документы вписали окончательное «Нелли», как в системе произошел сбой. Или, наоборот, обновление. В имени появилась лишняя буква «и», и из медлительной черепахи я превратилась в гиперактивный ураган.
Иногда достаточно добавить одну букву, чтобы из штиля получился тайфун.
Чулочные резинки я ненавидела с яростью повстанца. Одна вечно рвалась, и я, как Пеппи Длинныйчулок, носилась по Тбилиси с одним спущенным чулком — знаменем своего протеста. Любтя соорудила пояс с резинками, чтобы я «не позорила хороших людей», но разве можно удержать резинками стихию?
В школе я сметала всё на своем пути. Мои цирковые номера заставляли учителей задумываться о досрочной пенсии. Однажды я эффектно перелетела через подоконник. Полет был поэтичным, приземление — сугубо реалистичным. Все кости уцелели, кроме носа.
Взлетела красиво, приземлилась графично. С тех пор к высотным подвигам не тянет: коленки дрожат при одном упоминании подоконника.
Писать я начала рано. Потребность декламировать была почти физиологической. Мой поэтический дар дома воспринимала только Любтя. Остальные — те, что «понимали» — деликатно зевали, намекая на краткость как сестру таланта. Но Любтя... Любтя была моим первым и самым преданным продюсером.
Сценой мне служила табуретка, которую собственноручно сбил наш сосед дядя Вася — человек-оркестр, мастер на все руки и ходячая энциклопедия русского мата. Табуретка была крепкой, как характер её создателя, и выдерживала любые мои творческие порывы.
Я взбиралась на этот «постамент» и с завыванием читала свои вирши. Любтя, слушая мои рифмы, натурально всхлипывала от удовольствия и на своем мягком западном наречии причитала:
— Дивись... Растет Шевченка!
В каждом поэте живет ребенок, которому так и не хватило слушателей. И если у вас была своя Любтя и своя табуретка от дяди Васи — считайте, что путевка в жизнь у вас уже в кармане.
Когда я написала школьное сочинение по Островскому в стихах, на меня обрушилась сомнительная слава. Просьбы «зарифмовать на заказ» посыпались как из дырявого мешка. Ирония судьбы: я так хотела признания, а получив его, объявила о временной потере вдохновения без надежды на выздоровление.
Финал этой чехарды случился уже в Израиле. В документах я побыла и Нели, и Нили. А когда узнала, что Нили (;;;;;";) — это аббревиатура «Вечность Израиля не обманет», я поняла: всю жизнь стараешься жить без вранья, и только на финишной прямой узнаешь, что имя об этом предупреждало с самого начала.
Имя знает о тебе больше, чем ты сам. Главное — вовремя его расшифровать.
В конце концов, как говаривали классики: хоть горшком назови, только на голову не надевай.