Федор Брагин

Дружба Народов, январь 2017 г.
 
Они часто спрашивают, как мне удается покупать алкоголь с такой школьнической физиономией. Что ответить этим приматам в синих кителях, если целью вопроса был и остается сам вопрос? Обезьяна, которой эта острота на сей раз пришла в голову первой, довольно оглядывается на остальных, а те без стеснения смеются так, что их пенистые слюни долетают до моего лица. Я же, сидя на стуле со связанными руками, пытаюсь утереться о собственное плечо.
Все просто, обезьяны, — хочется сказать, — во внутреннем кармане ветровки неизменно находится паспорт, в котором указана дата рождения. И еще — настоящее имя, а не то, которое я назвал. Я представился Сергеем Довлатовым, потому что твердо знаю, что о таком писателе вы слыхом не слыхивали, была мысль назваться Львом Толстым, но тут уже имелась определенная доля риска.
Может быть, так бы я и сказал, будь я чуть пьянее или трезвее, но сейчас, в нынешнем состоянии, мне остается только мотать головой и тереться лицом о плечо ветровки. Жаль только, что ночь в обезьяннике предстоит провести  мне — Фёдору Брагину, а не русским классикам.
Я не признавал себя курильщиком, пока стрелял сигареты у друзей, и этим обходился, алкоголиком же я себя не признаю, пока не начну похмеляться с утра, так что идите к черту, так называемые благодетели. Нет у меня проблем с алкоголем, как говорит один модный писатель, у нас с ним доверительные отношения. Куда ни шло (а я бы сказал куда следовало пойти) замечание, что я не знаю меры. Да, это так, но я и не желаю с ней знакомиться. В конце концов (хотя точнее будет все же сказать «в начале начал», потому как только из-за этого я и позволяю себе выпивать) я человек труда: честно зарабатываю каждую литро-копейку.
Сколько себя помню, надо мной господствуют две страсти: к машинам и хорошим книгам. В девятом классе я правильно сообразил, что писательство может подождать, к тому же дело это бесприбыльное, и стал подрабатывать в ближайшем к дому СТО. Не надо делать скоропостижных, но в какой-то степени справедливых выводов — с выпивкой я познакомился не там и гораздо раньше. Так что, к настоящему моменту я действительно продвинулся и в том и в другом, жаль, эти специальности не предусматривают карьерного роста.
А к литературе меня приучили с младенчества: вместо сказок на ночь мать читала мне «Белый Бим Черное ухо», и перед тем, как спокойно уснуть, мы обязательно рыдали, что очень раздражало отца.
Соседи, застав меня за очередной книгой, говорят, что чтение слабо вяжется с моим образом жизни. Точнее, говорят они что-то вроде: «Это, типа как бы странно, что ты читаешь, ты же типа как бы, ну, этот, как его...». «Уважаемый, иди мимо», — отвечаю я с присущим мне лаконизмом в устной речи. Мое рахитное тело и костлявые руки больше их не обманывают: каждому раз да пришлось на вкус попробовать мой кулак. Женщин я, разумеется, не бью, но их мужья и даже дети, из числа тех, что физически развиваются раньше, чем умственно, знают не понаслышке (если только речь не идет о звоне в ушах), сколько силы налито в мои еле различимые мышцы.
На работе я не пью, в отличие от большинства моих коллег, а с усердием, порой чрезмерным, выполняю свои обязанности. Начальству да и постоянным клиентам нашего СТО это доподлинно известно, так что и выработка у меня больше, и подлевачить мне позволяется прямо на рабочей площадке. Коллегам ничего не остается, как молча меня недолюбливать и только изредка обнажать эти чувства в колкостях, касающихся исключительно моей внешности. О чем еще остается шутить этим несчастным? Говорят, например, что дома я пью какую-то особенную водку, от которой стремительно молодею, и такими темпами, что скоро придется добавить к моей спецодежде слюнявчик и подгузники. А я отвечаю в таких случаях, что, мол, пью я, а руки трясутся почему-то у остальных, причем так, что не советовал бы работать с дорогостоящими деталями.
 
В ту пятницу я самозабвенно отпахал до вечера без единого перерыва, за что и был вознагражден. Клиент почистил блок дроссельной заслонки и клапан хода, отчего у него поднялись обороты. «Не зная броду, не мучай жопу», — сказал я в своей манере. Он успел посоветовать снять топливную рейку, на что я ответил, что доверю ему самому сверлить новую резьбу в таком случае. Владелец умолк, а я за час с небольшим управился с его машинкой, по ходу дела комментируя свои действия. Он был так доволен, что сам предложил расплатиться со мной лично, обойдя кассу. Деньги небольшие, но до конца смены я буквально чувствовал их жар в переднем кармане спецовки.
Стоял приятный майский вечер. Приятно было мерно прогуливаться по улочкам (пускай и вконец разбитым), возвращаясь домой. По дороге я заглянул в супермаркет, но не толкался в очередях, как остальные посетители, а спустился на цокольный этаж по пожарной лестнице и вышел к двери склада. Уже несколько месяцев я покупаю скоропортящиеся продукты (которые действительно скоро испортятся) по милосердным ценам. Главное — успевать съедать, а ем я будь здоров.
Купил полкило говяжьего фарша, срок годности которого выходил на следующий день, и через десять минут спокойной ходьбы подошел к своей коммуналке. Наш город не славится оригинальной архитектурой, но это  здание — своего рода шедевр. Такого количества разнородных пристроек и надстроек я нигде больше не встречал, этакий монстр Франкенштейна, уродливый, но по-своему прекрасный. Странно, что здание не сносят. Может, его причислят когда-нибудь к памятникам архитектуры. Памятник героям, перенесшим тяжелейшие для страны времена перестройки и кризиса.
На моем этаже в коридоре навстречу из бытовки выскочила соседка, имя которой мне никак не удается запомнить; мамаша четырех погодок (все от разных отцов). Самому старшему сейчас шесть. В руках она еле удерживала тазик с горячей водой, видимо, собралась купать своих голожопиков. «Федя Брагин и без браги!», — нашла в себе силы пошутить она. Я выхватил из ее рук тазик и помог донести его до комнаты. «Да сама бы... — начала она, — ты смотри, не поломайся только!» «Не ссыте, уважаемая», — успокоил я. «А фамилия-то у тебя говорящая! В духе русских классиков. Посиварить ты любитель!», — не унималась она. Моим соседям нравится иногда блеснуть своими познаниями в литературе в моем присутствии, а мне, в свою очередь, нравится эта их тяга.
На ужин я отварил себе макарон, сделал луковую зажарочку, аккуратно выложил в нее фарш, который вот-вот собирался испортиться, дождался, пока он начал источать приятный запах и вывалил почти готовые макароны из кастрюли в сковородку. Все это дело я приправил черным молотым да солью и с любовью помешивал деревянной лопаткой, которую стянул у кого-то ненароком где-то год назад. Получилось так вкусно, что мне жалко было съедать все добро одному, и я, отложив себе небольшую порцию, отнес оставшееся на сковороде многодетной мамаше. Она так горячо меня благодарила, что мне стало неловко, и я невпопад попросил ее не забыть вернуть сковороду, потому что у меня она единственная, а ем я каждый день. «И пьешь!» — добавила соседка с какой-то грустью, как мне показалось.
Доедал я свой ужин с двойным наслаждением. Непривычно было есть с тарелки: не соберешь самую вкуснятину горбушкой хлеба с чугунного донышка, но в этом и было то самое наслаждение. Я представил, как эти оборванцы уплетают макароны по-флотски за все свои восемь щек, а затем наперебой лезут в посудину хлебом.
Прибравшись немного в комнате, я набрал полный таз горячей воды и начисто смысл с себя все следы трудового дня. Надел недавно постиранные джинсы, которые хоть и растянулись в коленях и немного выцвели, но сохранили презентабельный вид, и полез в шкаф за белой рубашкой в синюю клетку. Она оказалась неглаженой, и мне пришлось немного повозиться над ней с утюгом (одевается каждый в меру своих средств и вкусов, но аккуратность — украшение простое и доступное всем). В тот день я собрался посетить место, о котором грезил уже долгое время, — ирландский паб в самом центре города. Судя по тому, что я слышал, у этого бара была отличная репутация, и там собирались очень интересные люди моего возраста. Но и цены там были соответствующие, как мне сообщили.
По дороге на автобусную остановку я, задумавшись, притормозил около пивнушки с ретроспективным названием «Вечеринка», в которую нередко заглядывал раньше. Нет, с собой у меня было слишком много денег для такого заведения. Я мог слишком разгуляться и бестолково прокутить их все и сделать ирландскому бару ручкой еще на несколько месяцев.
В автобусе милая кондукторша улыбнулась мне, протягивая билет. Было так приятно получить его в чистую руку, не запачканную мазутом, положить билет в карман чистых джинсов и улыбнуться ей в ответ. Иногда мне непередаваемо приятно жить. Но постоянно находиться в таком состоянии невозможно. Не потому что другие не дадут, а потому что сам не вынесешь собственного счастья.
Я разглядывал пассажиров автобуса и пытался угадать по внешности род их занятий. Одну девушку я так ловко разгадал, что еле удержался, чтобы не подойти и не спросить: «Вы студентка иняза?».
Прямо с остановки я увидел светящуюся в полутьме оранжевую надпись «IRISH PUB» и листик клевера, горящий зеленым.
Говоря откровенно, было страшно приближаться к этому пабу — не волнительно, не беспокойно, а в самом деле страшно. Как будто люди могли не просто осмеять меня, но и казнить за мою несуразную внешность. «Они такие же, как ты, — пытался успокоиться я, — из того же мяса, из той же глины». Получалось не очень. «У них тоже, наверняка, несоразмерно длинные руки или огромные носы. Они толстые или худые», — уговаривал себя я, но как только переступил порог и взглянул на менеджера или администратора или кто он там, понял, что крупно ошибся. Он, с фигурой Давида и не уступающим ему в красоте лицом, стоял в фойе между гардеробом и проходом в общий зал в красивых кожаных туфлях, коричневых брюках, очень дорогих, это сразу бросалось в глаза, и синей рубашке в бледно-голубую полоску. Рукава на рубашке были небрежно закатаны, и я подумал, что нужно будет зайти в уборную и срочно закатать свои таким же образом. Он вопросительно взглянул на меня. Между нами было метров шесть, но я видел его глаза, как будто он стоял ко мне вплотную. Я сообразил, что нужно сдать ветровку в гардероб, но, направившись туда, совершенно забыл, как ходить, куда девать руки при ходьбе и как прежде я переставлял ноги, не задумываясь. Не получилось окончательно решить — снимать ветровку по ходу или остановиться и снять перед самым оконцем, из которого испытующе смотрела гардеробщица, и, спотыкаясь, я сделал что-то среднее, так что моя рука запуталась в рукаве, который вывернуло наизнанку.
«Вас ожидают?», — спросил молодой человек с непонятной должностью. Что значит этот вопрос, кто может ожидать меня там? «Извините?» — переспросил я, сжимая в мокрой ладони пластиковый номерок из гардероба. «Вы на день рождения?» — спросил он. Я боялся, что если отвечу «нет», то меня могут просто-напросто развернуть к выходу. «Да, конечно», — ответил я. «Вы, наверное, сразу с работы? А можно, пожалуйста, ваш паспорт, у нас просто возрастной... можно только с двадцати одного». «Да-да», — выпалил я, вытер мокрые ладони о джинсы и достал паспорт. «Двадцать три? — удивился он. — Хорошо сохранились». В обычной ситуации я бы ввернул заготовленную фразу, что, мол, я не артефакт древней цивилизации, чтобы хорошо или плохо... но у меня бы не получилось даже начать фразу под спокойным взглядом этого человека. «Проходите, — сказал он и повел рукой в сторону, — ваши там, за тем столиком». Я поблагодарил его и вошел в зал.
Проходя мимо столиков, растягивающихся вдоль помещения до самой барной стойки, я не знал, чему мне следует удивляться больше — красоте внутреннего убранства, красоте всех окружающих, непринужденности, с которой они держались, или тому, что такое место и все эти люди находятся в том же уставшем городе, в котором я прожил всю жизнь. В том же городе, который безрадостно ширится за этими стенами.
Еще только замышляя эту вылазку, я решил, что для начала выпью литр-другой пива, а потом, войдя во вкус и в нужную кондицию, перейду на виски. Я так долго и часто об этом думал, что почти воспроизвел вкус виски по памяти, который пробовал лишь однажды. Черная табличка у стойки белыми буквами сообщала, что сколько стоит. Я нашел глазами заветное пиво, но не сразу понял, о каком объеме идет речь. Тут что, пьют пиво ведрами? И эти ирландские названия... Я запомнил только приписку в скобках на русском «красный эль» и стал дожидаться своей очереди. Получив литровый стакан и не получив свою сдачу (мне сказали подойти позже, при этом не дали никакого чека, никакой почеркушки), я подыскал свободное место у стойки и неуклюже пил вкусное, очень вкусное пиво.
Зал постепенно наполнялся, музыку из проигрывателя сменила живая музыка. Странный коллектив: престарелый саксофонист с проколотым ухом, длинноволосый студентик на гитаре, паренек с лицом церковного служки на клавишных и совершенно оголтелый чудак на ударных. Бас-гитару было слышно, но сам басист прятался где-то за колонкой, по крайней мере, с моего места его не было видно. Я бы не удивился, если бы он оказался темнокожей девочкой-альбиносом. Вокалиста не было.
Я украдкой разглядывал девушку в черном платье, сидевшую рядом. С ней была излишне суетливая подруга, которая постоянно куда-то девалась, с кем-то целовалась, выпивала, появлялась и снова оставляла девушку одну у стойки. Казалось, симпатяжке в черном, как и мне, очень неловко. Она не в такт покачивала головой, глядя на музыкантов, и от этого выглядела еще более трогательно. «С ней я бы смог заговорить», — подумалось мне, и я решил не откладывать.
Нужно было с чего-то начать, и я спросил у нее, где находится курилка.  Она объяснила, перекрикивая музыку. Тогда я спросил, не хочет ли она покурить со мной, на что она ответила: «нет». И тихо добавила: «сорри».  «А "сорри" тут тихие», — подумал я, эта глупая шутка немного смягчила неудачу.
Я быстро зашагал (если мои переставления ног можно было назвать шагами, и вообще мое движение — походкой) к курилке, стараясь не встречаться ни с кем глазами. Поставил кружку на деревянный столик, прикурил и только потом нашел в себе силы оглядеться. Небольшая комнатка в десять квадратов. Вся завалена дымом, как будто бы тут жгли резину. На крохотном кожаном диванчике миндальничали две парочки, потягивая тонкие сигаретки. Я присел на кресло в углу комнаты и не знал, куда смотреть. Стал разглядывать свою кружку наполовину... пусть будет полную. Меня попросили подать пепельницу.
Четверо из сидящих на диване затушили свои сигареты, из помещения вышли трое. Красивая девушка с прямыми каштановыми волосами по плечи и голубыми глазами посмотрела на меня без интереса, открыла сумочку и достала толстую книгу в белом переплете. Книгу я сразу узнал — у меня дома такая же, того же издания — «Улисс» Джойса. Ну а что, мы в ирландском баре, это в каком-то смысле логично. Я немного осмелел. Конечно, было бы проще, достань она из сумочки «Над пропастью во ржи» или хотя бы что-то из Кафки. Но чего ожидать от девушки, читающей «Улисса» в курилке паба?
— Читаете книжки с верхней полки? — выдавил из себя я. — Не толстовата она для такой хрупкой девочки? — А в голове: «Черт! Что я несу!?»
— Это моя настольная книга. Предпочитаю с ней не расставаться. Ты знаешь, что это? — без интереса спросила она.
— У меня такая же, да. Да, знаю. Это странно, честно говоря.
— Что именно? Что у тебя такая же? — она совершенно спокойно обращается ко мне на «ты», нужно тоже.
— Ты, — поторопился я опробовать новое слово, но, сказав его, растерялся и забыл, о чем вообще шла речь.
— Я? Я странная? — спросила она, повернувшись всем корпусом ко мне.
— Нет. Я имел в виду... Ну, да. И ты сама странная, — я не осмеливался долго смотреть ей в глаза, поэтому ненароком изучил всю одежду, которая была на ней: бежевую полупрозрачную кофточку, тесные яркие джинсы, очерчивающие ее красивые правильные ноги, черные туфли на высоком каблуке. — Ну, не ты странная, а странно, что ты в таком месте с книжкой. И вообще... С Джойсом. Странно, что ты вообще читаешь Джойса.
— Я читаю ее уже пятый раз, — не улыбаясь проговорила она.
— Почти как Ахматова, — сказал я, пытаясь показаться знатоком, но ее это не сильно впечатлило.
— А тебе самому не рановато читать такие книги?
Я собрался уже ответить, что вообще-то мне двадцать три, что я взрослый мужик и вообще — все, что скрыто от поверхностного взора... Ну, нет, этого бы я не сказал, хотя, кто знает, но дверь открылась, и в проеме появилась голова парня, сидевшего тут прежде. «Ты все? — спросил он. — Мы тост говорим». Девушка затушила сигарету, закрыла книгу и спрятала ее обратно в сумочку. Парень все это время смотрел не на нее, а на меня, при том с нескрываемой брезгливостью.
В комнату зашла та девушка в черном платье с шустрой подругой, достали сигареты и расселись на диване. Они были уже достаточно пьяны.
— Мальчик, угости девушек огоньком, — сказала шустрая.
Я достал из переднего кармана рубашки спичечный коробок, подал им, стоя допил пиво и как можно спокойнее и естественнее вышел из курилки. Говорить теперь хотелось только с одной девушкой в этом заведении. За мной в проход вывалилась волна дыма.
Люди красиво выплясывали на танцплощадке. Чуть позже я к ним присоединюсь, подумал я, только выпью еще немного. Я попросил у бармена стакан виски, когда прорвался сквозь полупьяную толпу. Отметил про себя, что выпившие люди страшат меня гораздо меньше. Бармен выжидающе смотрел, стоя с бокалом виски, но ничего не произносил. «В чем дело?» — спросил я. «Деньги» — был ответ. «В прошлый раз вы мне сдачу не дали, оттуда возьмите». Он удивленно посмотрел на меня, но протянул бокал. «Я еще приду, еще нальете», — предупредил я. Видимо, нутром бармен почувствовал, что лучше со мной по-хорошему. Или вообще — весь мой вид привел его в ступор.
Я разглядывал танцующих. Среди них была она — любительница  Джойса — и ее парень — холеный придурок — это считывалось с его лица при первом же беглом взгляде. Мой бокал незаметно опустел. Я снова пошел в бар и тому же бармену сказал: «Два виски», он спросил: «Двойной?», я: «Чтобы два бокала было». Взял оба бокала и быстренько их осушил, достал из бумажника купюру (я прикинул, что мы уже рассчитались) и попросил снова красного эля. Он долго наливал его и с недоверием поставил кружку на стойку передо мной. Я сделал глоток и направился в курилку — дожидаться ее — мою Молли (сам удивился, как осмелел, хотя бы в мыслях, но это уже что-то). Проходя мимо сервированного, но оставленного кем-то столика, я рванул две рюмки водки и был таков.
У двери в курилку я заметил тех двух девушек — в черном платье и шустренькую — под локоть с какими-то бородатыми, как лесники, мужиками. Они шли к гардеробу.
Дыма в помещении стало еще больше, мое кресло снова оказалось свободным. Я как-то слишком быстро пил свое пиво и выкуривал одну сигарету за другой, слушая разговоры окружающих. Непривычные для меня разговоры, но и ничего нового, а уж тем более интересного, в них не нашлось.
Она появилась в двери, сказала что-то человеку, который прошел, вероятно, дальше — в уборную, увидела меня и села в кресло напротив.
— Ну, рассказывай, мальчик. Как зовут, чем занимаешься, какие сигареты куришь? — неожиданно она обратилась прямо ко мне. — Но сперва — какие сигареты, давай.
— Ротманс. Они ничего.
— Давай-давай, — сказала она, принимая сигарету, — попробую. Дальше?
— Фёдор я...
— Ага, Федя, очень мило, кто-то еще называет так своих детей? Федя, ты у нас кто?
— Я у нас Фёдор, — сказал я и сам удивился, как твердо у меня это вышло.
— О, ну договорились. Сколько лет, чем занимаешься? — продолжала любопытствовать она.
— Что на тебя нашло?
— В смысле? Мы же разговариваем, вот я и спрашиваю. Если не хочешь, не буду.
— Хочу. Фёдор Брагин. Автомеханик. Ну, я вроде как хорош в этом. И я постарше тебя буду, просто выгляжу так.
— Уф! Это хорошо. Не хочу быть или казаться старой. Почему не спрашиваешь, как меня зовут? Я тебе не очень-то интересна?
«Вот ты какая, — подумал я, — все чувствуешь и нарочно кривляешься». Я тоже все понимал, только это мне не помогало вести диалог. Я отхлебнул пива и протяжно пристально посмотрел ей в глаза. Она засмеялась.
— Алла, очень приятно, — она протянула руку.
— Какое имя! Я не знаю ни одну Аллу.
— Я тоже.
— Ты где-то учишься?
— Отучилась. Пишу книгу, — с напускным равнодушием сказала она.
— Так ты писательница! Я тоже бы хотел... Ну не то чтобы писателем, но тоже написать что-нибудь.
— Не нужно. Это же так пошло. Сейчас каждый дурак собирается писать книгу. В кого ни плюнь, ой, куда ни плюнь, ну да, — она снова рассмеялась.
— В меня только плевать не надо, видишь, я сам сознался, — мне становилось спокойнее — говорил алкоголь. — А о чем книга?
— Я не располагаю планом или схемой относительно сюжета, героев и прочих важных с точки зрения поэтики вещей. Все происходит моментально. Или вообще не происходит. И это правильно, — я впервые увидел в ее глазах настоящий интерес. Ей нравилось рассказывать о своей книге.
В курилку зашел ее парень, властно поднял Аллу с кресла, уселся сам и посадил ее к себе на колени.
— Пенелопа все так же верна своему Одиссею? — спросил я.
— Это моя фраза! — она удивленно приоткрыла рот и посмотрела на своего идиотика, — Я так всегда говорю!
Ее парень ощутимо напрягся и с вызовом на меня посмотрел. Подкурил сигарету и выпустил дым тонкой стрелой в мою сторону.
— Ты мне нравишься, Федя. Тем, что ты такой лишний-лишний. Механик, который... Ты ведь любишь читать?
— Люблю.
— ...который любит читать. Здесь, в «О’Xаре», в дедовской рубашке… Взрослый в теле ребенка. Тебе, наверное, действительно можно было бы что-нибудь написать. А лучше расскажи все мне, давай говорить, много-много. Расскажи, а я... А что ты мне можешь рассказать? Про жизнь свою безрадостную, про то, как по ошибке здесь оказался и влюбился, дурачок, в меня? Он ведь влюбился, как ты считаешь? — обратилась она к своему парню.
— Да он, я смотрю, вообще прихерел слегка, — поерзав на кресле, сказал этот мерзкий тип и подвинул Аллу на другое колено.
Во мне как будто бы начал гореть тот алкоголь, который я выпил, но его было слишком мало, чтобы здесь, на чужой территории, у меня хватило смелости вмазать этому придурку. Я только сказал: «Ты бы помалкивал». Он медленно затянулся, глядя на то, как сигарета тлеет, и резким щелчком выпустил ее мне в лицо. Она пришлась мне куда-то над бровью. Искры из глаз, говорят, но тут это выражение как нельзя кстати. Алла вскочила и пропала из поля зрения, я видел только красное лицо человека, в чье горло я вцепился обеими руками, он же душил меня только правой рукой, а левой тянул за рукав куда-то вниз.
Поднялся невероятный галдеж: в курилке вмиг собралась толпа людей, тянущих меня во все стороны. Охранники вывели нас в коридор, я что-то кричал и ногой пытался достать обидчика. Все шло кругом, сложно было сориентироваться.
Рядом оказался престарелый саксофонист, в руках он почему-то держал свой инструмент, как будто прямо со сцены примчался к нам. «Да что вы церемонитесь с этой швалью? Вытолкайте его нахрен отсюда», — сказал он. «Что же, ты сам нарвался». Я высвободился из рук охранника и очень удачно вмазал саксофонисту промеж глаз. Я увидел только начало его полета, потом меня самого срубили на землю и какой-то сраной веревкой связали мне руки. Даже не наручниками, а веревкой, что было больше всего обидно, как будто я какое-то белье.
Когда меня вели к выходу, я вспомнил про свою ветровку (там ведь паспорт!) и стал просить отдать мне ее. Перед тем как я оказался на улице, я еще услышал что-то вроде «он мне инструмент сломал, не отпускайте», но уже как будто бы не понимал, что речь идет обо мне. Меня волновала только ветровка. Ее вынес смуглый охранник, заговорщически подмигнул и набросил мне на плечи. Я очень удивился такому отношению.
Через несколько минут подъехал патрульный автомобиль. Далее — все как обычно, наконец-таки я оказался в хоть сколько-нибудь знакомой среде.
После двух часов глупых однообразных издевательств, меня оставили в относительном покое на холодной лавочке. Я не буйствовал, но меня все равно посадили в вытрезвитель. Той ночью, как ни странно, я был единственным гостем этого много-много-звездочного отеля.
Я тихонько ощупывал свой небольшой ожог над бровью. Не сказать, чтобы больно, просто неприятно пощипывало, и кожа в том месте была влажной.
 
Послышался скрип двери и стук каблуков. Затем голос Аллы: «У вас находится некий Фёдор Брагин?».
— У нас находится только некий Сергей Довлатов, — ответили ей. Она громко расхохоталась.
— Да, это тот, кто мне нужен.
— А чего вы смеетесь?
— Я по привычке назвала его псевдоним. Он же писатель, вы не знали?
— Так и запишем: Сергей Довлатов — писатель.
Она подошла к металлической решетке моей камеры и издевательски улыбнулась. «Может, оставить тебя тут, Серёжа?».
 
Чего только не представишь, сидя в этих нечеловеческих условиях, лишь бы хоть как-то согреться. Нет, разумеется, она не пришла — не могла прийти — не тот характер. Да я и сам с трудом представлял, в какой части города находился.
Утром в коридоре началось движение, я внимательно слушал шарканье пентовских туфель — единственный элемент гардероба, отличающий одного от другого, кроме лычек и звездочек, конечно.
К клетке камеры подошел синий китель с документами на меня, что-то рявкнул и отворил дверь, немного помучившись с замком.
— За идиотов здесь всех держишь? — устало сказал он и как бы нехотя отвесил мне оплеуху. — Довлатов нашелся.
— Я, правда…
— Хорош гундеть! Мордой не вышел, — сказал лейтенант сквозь усы и равнодушно меня оглядел. Иди отсюда, возиться еще с тобой…
И я побрел по коридору. Меня вдруг стал догонять невесть откуда взявшийся стыд. И за пьяные выходки, и за фантазии, и уж тем более за такое отношение к полицейским. Люди ведь… И уж не хуже меня. Усатый, вон — Довлатова знает.
За мной захлопнулась дверь. Я оказался во дворе какого-то жилого дома.
Совершенно не помню, как вылезал из патрульной машины ночью. Не узнавал ничего вокруг. Серый убогий дворик, умощенный брусчаткой, без единого клочка земли, и в самом центре двора — три помятых мусорных контейнера. Рядом с ними кто-то вывалил огромную груду книг, как видно, целую семейную библиотеку.
Я подошел поближе. Среди прочего показались и хорошие художественные книги. Кто-то ведь выстаивал очереди за ними… Есенин лежал лицом в луже. Я поднял его и отряхнул желтые волнистые страницы. Ты чего, дружок, напился? Где-то должен был быть второй том — самое популярное издание. Как это произошло?.. Полез в сами контейнеры, что-то оказалось и там. Зощенко неприлично обнимал Платонова. Нодар Думбадзе прятался под учебником математики. Даже тяжеляк Достоевский оказался здесь. Как утащить-то вас, друзья?
С двумя увесистыми связками книг, перетянутых шнурками, я шел и как будто прихрамывал из-за того, что ботинки свободно болтались и норовили соскочить. Редкие прохожие делали вид, что не обращают на эту странность никакого внимания. Голова просто взрывалась, но я знал, что должен честно пережить это похмелье. Впереди были тяжелые выходные.