Мое пребывание в ГСВГ. Глава 8

Карантин

Нас присоединили к 1 Карантину. Всего их было три. Каждый Карантин состоял из трех взводов, где-то по 30 человек в каждом взводе (в некоторых взводах было чуть больше). Я попал в первый взвод, где замкомвзвода был азик, старший сержант Сократов. Во взводе славян было лишь человек 10. Такая же история была и во-втором взводе. И только в третьем взводе процентное отношение славян с нерусскими было где-то 50 на 50. При этом в третьем взводе оказалось много пацанов с Донбасса, которые держались дружно. Почти так же, как до этого держались мы, киевляне, в Новомосковске.
Я сразу обратил внимание на то, что в первом и втором взводах славян подавили, почти зачморили. И только в третьем взводе выходцы из Азиатских народов и Кавказа получали достойный отпор от пацанов Донбасса. Про дружбу братских народов СССР, о которой нам постоянно внушали в школе и по телевизору, в армии пришлось забыть сразу же. Национальная неприязнь просто зашкаливала. Причём, по моим наблюдениям, там, где служило большинство славян, разбавленных небольшим количеством нерусских, той проблемы не наблюдалось. Когда выходцев с Азиатских регионов служит немного, они могут быть великолепными друзьями и способны на равноправные отношения. Но там, где их становится больше, происходит какой-то массовый психоз. Они подчёркивающе начинали проявлять свою неприязнь к славянам и всячески начинали стремиться их подчинить себе.
Также за время службы обнаружил для себя такой момент. Если группа славян начнёт издеваться над одним, к примеру, таджиком, а мимо будет проходить еще один таджик, то этот проходящий мимо таджик не побоится и заступиться за земляка. А вот если двое таджиков будут издеваться над одним славянином, а мимо будет проходить толпа славян, то они так и пройдут мимо, даже не пытаясь заступиться за славянина. Увы, но такое явление в армии наблюдал очень часто. Конечно, бывают и исключения. Но тенденциозность та имеет всё же место. Думаю, это во-многом связано с религиозным воспитанием. У мусульман сразу прививают заботу о братьях по вере. А вот у советских славян, воспитанных на идеалах атеистического безбожия, с истинным братским отношением к ближнему наблюдалась серьёзная проблема…
И вот попав в первый взвод, никого ещё не зная, кроме тех пацанов, с которыми мы приехали в Шлотхайм из Ваймара, я стал присматриваться к окружающей атмосфере. Впечатление было удручающее. Славяне были подавленные и замкнутые в себе. А азиаты  борзели, садились на голову. Так как я сам по внешности смугловатый, они сперва восприняли меня за своего. Некоторые из них подходили ко мне, думая, что я их земляк. Но когда узнавали, что я с Украины, то звучало ироническое вопрошение: «Хохоль?» (именно с мягким знаком в конце). На что я спокойно отвечал: «Не хохол, а украинец!». Первый день они также ко мне присматривались и на рожон не лезли. Однако постепенно некоторые из них начинали наезжать и на меня. Пока до серьёзных столкновений не доходило. Но я ощущал, что атмосфера накаляется, что ещё немного и что-то должно будет произойти. И выбор у меня был не велик. Либо мне придётся позволить им себя сломать, либо мне придётся получить по полной… Обе перспективы меня не очень вдохновляли. Но я прекрасно осознавал, что одному противостоять толпе не реально…
В один из дней азиаты решили наехать на одного москвича. Он и не пытался сопротивляться, а готов был сделать всё, что от него требовали. А надо было помыть пол в кубрике за одного узбека. И тогда я решил ускорить то, что вот-вот должно было состояться – первым спровоцировать конфликт. В тот момент мне показалось, что это лучшее, что я мог придумать в той ситуации. Я решил заступиться за того москвича. Где-то в глубине души я надеялся, что он меня и сам поддержит. Да, мы получим оба. Но получим с достоинством. Таким образом я надеялся завязать и дружбу с тем москвичом. Ну романтик я был, как говорил о том уже ранее.
И я вступился, не дожидаясь, когда они первыми начнут приставать ко мне сами. Всё же есть разница – получить за себя, пытаясь защищаться, - и получить при попытке заступиться за ближнего. Ну, мне так кажется, что разница весомая…
Азиаты с недоумением и негодованием перевели свое внимание с москвича на меня. Они обступили меня со всех сторон. Их было человек 5-6, точно уже не помню. А москвич тем временем потихоньку бочком, бочком и удрал с кубрика… Даже имя его не хочу вспоминать… гнилой пацан оказался…
- Ты че, борзый, да? – начали наезжать на меня они, - Тебе больше всех надо, да?
Я старался держаться твёрдо, не подавая вида, что мандраж был. Я понимал, что если покажу, что испугался, тогда уж точно зачморят. Нужно было идти до конца. А там, будь что будет…
- Я не борзый, - как можно спокойнее и уверенней ответил я, - Но пол мыть за него, - и я указал кивком головы на узбека, - он не будет!
- Тогда ты будешь мыть! – нагло заявил мне один из узбеков.
Я скептически улыбнулся и ответил:
- Когда придёт моя очередь по графику, буду мыть пол и я. А сегодня его очередь мыть пол. Значит он его пусть и моет.
И я демонстративно решил выйти из их круга, давая понять, что нам говорить больше не о чём.
Но они так просто меня не желали отпускать.
- Куда?! Тебя никто ещё не отпускал!
- Да пошёл ты! – парировал я узбеку, который пытался говорить как старший, и снова сделал шаг в сторону.
Началась толкотня. Один из них ударил меня в плечо кулаком. Я ответил ему также в плечо. Другие начали меня также одергивать, хватая за рукава хэбэ. Я начал их отталкивать. Посыпались словесные угрозы. Я игнорировал их.
И тут посыпалось много ударов с разных сторон. Правда они были не сильные и скорее толчковые, чем с желанием нанести мне увечье. Какие-то из них я успел отбить, какие-то пропустил. В принципе, если бы они ставили цель меня именно избить, у них это бы получилось. Всё же силы были не равные. Но избивать, как я понял позже, они меня сами боялись. Ведь за серьёзные увечья могли б сесть потом в тюрьму. Но бить продолжали, а я продолжал по возможности уклоняться от тех ударов и отмахиваться в ответ…
В этот момент последовала команда дневального: «Дежурный по роте на выход!»
Драка тут же прекратилась. Все поняли, что в помещение казармы зашёл кто-то из офицерского состава.
Последовала команда строиться на обед на плацу.
Мы спешно устремились на улицу.
Когда я подбегал к выходу из расположения подразделения к лестничной клетке, то увидел стоявшего у выхода Абдуллаева, узбека, который во время конфликта в кубрике сидел в стороне и не вмешивался, а просто наблюдал за происходившим. Он будто умышленно ждал меня. Когда я пробегал мимо него, он словно случайно одновременно ринулся в проход, столкнувшись со мной плечом. Причём, он именно ударил меня плечом, а не просто наткнулся. Испытывающе посмотрев мне в глаза, он негромко произнёс: «Я убью тебя!»
Я сделал вид, что не придал значения этой угрозе, а просто продолжил бег к выходу на улицу, оставив узбека позади. Спускаясь по лестнице с третьего этажа, я ощущал, как сердце моё начало интенсивнее стучать и волнение всё больше охватывало меня. Должен честно перед собой признать, я испугался. Причём, испугался не самих слов угрозы от узбека, а того, как эти слова были произнесены. Это не было что-то просто эмоциональное, что могло задеть национальное чувство узбека при виде того, как какой-то «хохол» дерзнул попытаться нарушить гегемонию в первом взводе. Нет, там говорили не просто эмоции. Напротив, узбек говорил очень хладнокровно, уверенно, и я бы сказал даже сильно убедительно.  В тот момент я понял, что для него, что барана зарезать, что человека убить - одинаково. Я не был к такому готов. Мне никто о таком не рассказывал. Та толпа азиатов не поколебала мой дух так, как речь этого одного человека. «Блин, кто его знает, чего можно от них ожидать? – Сам в себе говорил я, - Дикий народ, дикие нравы. Ножом пырнут в толпе, а потом никто и не узнает, кто это сделал…»
Внешне Абдуллаев выглядел очень невзрачно. Где-то метр семьдесят роста, суховат, чуть сутулый. На лице было много шрамов, будто от оспы или заболевания кожи от воспалительных прыщей. Что именно то было – точно не знаю. Держался всегда очень спокойно и не был среди заводил драк и конфликтов. Он предпочитал оставаться в тени. При этом он явно пользовался уважением у земляков, к нему относились как к авторитету. Не многословен. Когда на спортплощадке начинали соревноваться в подтягивании, он сидел до последнего, словно желая знать заранее высший результат. После этого подходил к турнику и подтягивался легко и непринужденно чуть больше нужного рекорда. Внешне было видно, что он может подтянуться и больше. Но он этого не делал, словно экономно растрачивал свою энергию. Забегая наперёд, хотел бы отметить, что я видел его дерущимся лишь только один раз. И это была не драка, а один удар. Он играючи послал в глубокий нокаут одного сержанта-казаха, который возмутился, что узбек его не слушается. Это было на моих глазах в пехотной роте. Он ударил как профессионал, почти без замаха, хлёстко, снизу вверх наискосок правой прямо под челюсть. Я и сам этот удар долго отрабатывал на гражданке. Колька, муж сестры, занимавшийся боксом, научил. Сержанта того потом долго приводили в чувства нашатырём. В целом, я бы охарактеризовал этого узбека как потенциального киллера, способного на любой поступок...
Я не знаю, слышал ли Сашка Алейников эту угрозу в мой адрес со стороны Абдуллаева. Может и не слышал, а просто волнение моё было написано у меня на лице. Но когда Сашка подбежал к строю и стал возле меня рядом, он вдруг тихо произнёс:
- Саня, не сцы, если чё, мы поддержим!
Алейников прибыл в часть вместе с донбасскими пацанами. Кажется, он был родом из Ворошоловграда, который теперь называется Луганском. Точно уже не помню, много лет прошло. При распределении по подразделениям карантина его одного перекинули в наш первый взвод, разделив с друзьями. Он был единственным из славян, кто до меня пытался хоть как-то противостоять беспределу азиатов и кавказцев. Но его начал сильно прессовать замкомвзвода старший сержант Сократов, азербайджанец. Не знаю, за что он его так невзлюбил, но доставал он его сильнее других. Причём, не только по Уставу терроризировал Сашку, но и просто физически издевался. За малейшее нарушение азик любил «воспитывать» молодёжь казарменными тапочками, лупя ими по ляжкам. Очень болезненная процедура, должен сказать. Один раз на себе испытал. Но зато эта чрезмерная озабоченность замкомвзвода Алейниковым в каком-то смысле защищала Сашку от наездов от духов-азиатов. Ведь Алейников был под пристальным наблюдением старшего сержанта.
Вечером мы разместились по обычаю у телевизора, для просмотра программы «Время». Это был элемент политинформации, в которой воспитывали военнослужащих советской армии. Особо телевизор никто не смотрел. Это время часто использовали в личных целях. Кто-то, сидя на табуретке у телевизора, перешивал подворотнички, кто-то писал письма домой, кто-то просто болтал. Если офицеров не было рядом, то многие (обычно из старослужащих) и вовсе не сидели, а занимались своими делами в кубрике. А вот молодёжь должна была политически воспитываться. В карантине же старослужащих нет. Там все молодые. Только замкомвзвода должны были присутствовать рядом и следить за дисциплиной. Но те часто просто приказывали смотреть телевизор, а сами шли в каптёрку или сушилку, заниматься своими делами. Вот и в этот раз никого из старших в карантине у телевизора не осталось.
Кто-то из таджиков начал клацать каналы, ища что-то более интересное, чем новости из Союза. Переключил на какой-то немецкий музыкальный канал. Зазвучала попса.
Я писал письмо домой. Когда боковым зрением увидел, что ко мне направляется один из узбеков, с которыми я накануне сцепился. Другие сидели рядом и делали вид, что разговаривают о своём. Но я заметил, что они были в полной готовности, чтобы присоединиться к землячку…
Узбек подошёл ко мне вплотную.
- Борзый, ты чего письма пишешь? Тебе же сказали: новости смотреть!
- Отвали! – делая вид, что продолжаю думать о том, что написать, спокойно ответил я, как бы не обращая внимание на узбека.
- Я к тебе обращаюсь! – как можно грознее произнёс узбек и ударил рукой по кончику ручки, которой я писал.
И тут я не выдержал. Передав ручку с листком бумаги незаконченного письма одному из славян, что писал рядом, я приподнялся  с табуретки и без всяких предварительных слов просто нанёс удар кулаком узбеку прямо в челюсть. Я уже тогда решил, что если буду бить, то только в челюсть. И мне было наплевать, нанесу я увечья кому-то или нет, будет синяк или без синяка обойдётся. Если и будет синяк, то пусть оправдывается перед офицерами уже тот  сам, каким образом он синяк заработал, его проблема. Ведь не я к нему первый пристал, а он ко мне. Я защищался. Немного не рассчитал. Удар пошёл по касательной, лишь частично задев подбородок. Однако и того удара оказалось достаточным, чтобы привести узбека в растерянность. Он явно не ожидал, что я заряжу сразу в челюсть. Обычно в армии стараются бить где-то в грудь, чтобы избежать не нужных разборок с начальством, когда то увидит у кого-то синяк на лице. Потому стараются даже «деды» молодых бить бесследно. А я взял да сразу по морде…
Узбек застыл на месте и забегал глазами по сторонам, словно не зная, как действовать дальше.
Боковым зрением я увидел, как со своих мест вскочили земляки узбека и ломанулись ко мне. И в этот миг вскочили донбасские пацаны, вместе с Алейниковым, которые тоже сидели наготове, ожидая моей реакции на борзость узбека.
Полетели табуретки. Закружились в воздухе солдатские ремни с бляхами. Началось такое мочилово, в каких мне до этого ещё никогда раньше не доводилось бывать… Как никому не проломили головы в тот день, я до сих пор не понимаю. Губы разбитые были… У кого-то был небольшой синяк. По логике там должно было быть море крови. Но как-то обошлось без особых травм.
На шум выскочили из каптерки три замкомвзвода и начали оттягивать дерущихся друг от друга.
- Отставить! – орал громче всех Сократов, - Вы чё, духи, вообще страх потеряли?! Я вам устрою!
В этот момент в казарму явился и исполняющий обязанности командира роты 1 карантина старший лейтенант Мамедов, тоже азик. Он должен был вести роту на ужин. Увидев побоище, он также принялся орать, призывая всем прекратить драку и выбегать строиться на улицу…
На ужин мы тогда пошли самыми последними, хотя до этого карантин заходил в столовую принимать пищу первым. Разборки были долгими. Все искали виноватых зачинщиков драки. Но все молчали, как партизаны…
После той драки мы подружились с Алейниковым и стали держаться друг друга. Теперь нас было двое. А двоих сломать было намного труднее, чем одного. Более того, я стал замечать, что остальные славяне нашего взвода стали более к нам тянуться. Видно что-то произошло в их сознании тогда в той драке, так что появилась какая-то уверенность в себе.  Азиаты же на время затихли и к нам не приставали…