Мое пребывание в ГСВГ. Глава 22

О том, как нас с Вовкой Власовым перевели в ремроту

Пришла осень 1987 года. Мы во-вот должны были перейти на третий период и стать «стариками». Ждали Приказа.
В роте всё было по-прежнему. Спиридонов продолжал нам препятствовать посещать репетиции, загружая нарядами. А замполит полка, ставший к тому времени подполковником, ждал от нас нового концерта. Ну мы ему и сказали, что нового концерта в ближайшее время не будет, так как мы почти не репетируем, ротный не пускает… И Кочев пообещал разрулить ситуацию.
Вскоре стало известно, что нас, с Вовкой Власовым, хотят куда-то перевести. Куда именно – мы пока не знали. Но слух о скором переводе разошёлся быстро по роте.
Замполит роты, ставший уже старшим лейтенантом, Тихомиров был расстроен. Он не хотел нас отпускать. Он начал нас убеждать остаться, а с репетициями обещал помочь. Обещал, что мы сможем и дальше заниматься в ансамбле. Я хорошо запомнил его фразу, которую он произнёс тогда нам:
- Я никогда себе не прощу, если не удержу вас!
Но мы были непреклонными. Решение уйти из роты уже вызрело, так что оставаться мы больше не хотели.
И вот приходит как-то Старшина в казарму и вызывает нас с Власовым в каптёрку. Мы прибыли. Забрав все свои вещи, включая шинель и парадку, мы отправились вместе с Антипенко к противоположной казарме.
Поднялись на второй этаж. Здесь размещался танковый батальон и ремрота.
Антипенко подвёл нас к новому Старшине и передал нас, что называется, из рук в руки…
Началась наша новая армейская жизнь. Надо сказать, что хотя ремрота и пехота находились в одном гарнизоне, но обычаи в этих подразделениях существенно отличались. В пехоте были и землячество, и дедовщина. А в ремроте землячества не было. Тут служили почти одни славяне. Были и нерусские, но не много. И они не бурели так, как их земляки в пехоте.
Также в ремроте существовало уважение к институту сержантской власти. Неважно было, на каком периоде командир отделения, из «стариков», или только из учебки прибыл. В ремроте сержант – это бог. А в пехоте сержанту ещё надо было доказать, что он способен командовать людьми. Лычки, полученные в учебке, сами по себе ещё ничего не значили. Только на моих глазах в пехоте разжаловали трёх младших сержантов из учебок за то, что они так и не сумели завоевать авторитет в своих отделениях. Их просто посылали, а они не знали, как этому противостоять. И тогда на место их ставили выходцев из солдат, которые смогли приобрести хоть какой-то авторитет в роте.
Привыкшие к атмосфере в пехоте мы не сразу с Вовкой смогли воспринять новый микроклимат ремроты. Тут были свои обычаи. А мы пришли сюда из чужого монастыря, имея в уме свои уставы…
Был опубликован сентябрьский Приказ. Мы наконец стали «стариками».
«Ну всё, теперь лафа!» - сам себе объявил я.
Я зашёл в кубрик своего отделения и прямо в сапогах увалился на кровать. «Старый» решил отдохнуть. Не мешайте ему…
Смотрю, а на меня все смотрят офигевшими глазами. Судя по всему, я позволил себе что-то такое, что здесь «старикам» не позволялось.
Подходят ко мне сразу три сержанта. Причём, все были моего периода.
- Ты чего на кровать завалился? – строго спросил у меня один.
- «Старому» положено! – нагло объявил я.
- Слышь, «старый», это тебе не пехота! Ану быстро встал и поправил постель! – грозно скомандовала всё тот же сержант.
А я никакой реакции не подаю. Я думал тогда, что они меня просто испытывают, хотят узнать, меня можно зачморить или нельзя. Значит я должен был показать всю свою борзость…
- Да пошёл ты! – пренебрежительно ответил я и демонстративно закрыл глаза, типа лёг спать.
Заснуть мне не дали. Все тот же сержант схватил меня за предплечье и силой сдёрнул с кровати.
- Руки убрал! – недовольно выкрикнул я. А сам смотрю, а на меня вся ремрота смотрит. Причём, явно неодобрительно.
«Блин, что-то я делаю не так!» - сам себе признал я.
- Запомни, - строго произнёс мне сержант Беляев, - здесь ты не в пехоте! Здесь свои правила и обычаи! На кровати у нас ложатся только после отбоя. На первый раз прощаю. В следующий раз будешь наказан…
Леха Беляев был бугай здоровый. Кстати, тоже мордвин и дружок Сафарова. Это я уже потом узнал, что они земляки. На гражданке занимался тяжёлой атлетикой и боксом. Он качался и в роте. Была здесь штанга и гири. А ещё Лёха был карьерист по службе. Он в буквальном смысле часто орал по ночам истерическим криком, призывая всех строиться. Рота смеялась над ним, но не в глаза. В глаза что-то высказать Беляеву рота боялась. И была у него розовая мечта – вернуться домой в звании старшины. Он буквально бредил ею. Часто даже мечтал вслух, как он вернётся домой старшиной, как его деревня увидит, как любоваться им будут. С таким самоупоением он делился своею мечтою: "Представляешь, у нас в деревне ещё никто не демобилизовался старишиной. Я буду перый!"
Рота крутила пальцем у виска, показывая, что человек тронулся на своей мечте...
У меня сразу с Беляевым не сложились отношения. Но вступать с ним в силовой контакт я также не решался. Уж больно здоровые кулаки были у него. Но и позволить ему доминировать над собой, я также не желал. После нескольких стычек с ним словесно, я всё же смог найти и к нему подход, чтобы немного остепенить его рвение сделать из меня образцового солдата. Прекрасно понимая, что физически он меня сильнее, я однажды ему сказал:
- Лёха, ты конечно бугай здоровый и физически сильнее меня. Но если я возьму эту табуретку и разломаю у тебя на голове, как думаешь, ты старшиной домой приедешь или в инвалидной коляске дурачком? Не, я понимаю, что меня посадят. И фиг с ним! Я отсижу в дисбате. А ты будешь всю жизнь улыбаться. Тебя такая перспектива устраивает? Если нет, то отвали от меня и не провоцируй меня больше разбить на твоей голове эту табуретку…
Наверно я произнёс эту речь весьма решительно, и не на эмоциях, почему она и была воспринята Беляевым убедительно. Лёха немного поостыл. Я тоже решил более не нарываться на неприятности. Буреть против него я больше не решался. Друг друга недолюбливая мы так и прослужили рядом до самого дембеля. Хотя порой он подходил ко мне, прося, чтобы я показал ему аккорды той или иной песни. Иной раз даже разговаривали с ним по душам. Но чувствовалось, что есть между нами стена…