Чернокнижник

Темнота… У неё тоже есть оттенки. Наверху, под готическим сводом подземелья – непроглядный мрак. Тяжелые каменные глыбы давят почти ощутимо. Их темную тяжесть можно потрогать рукой. На самом деле потолок довольно высокий, но единственный источник света в подземелье – камин. Огонь догорает. Багровый неровный свет выхватывает из темноты брошенные на пол старинные фолианты, грубо сколоченный стол, несколько реторт, оплывшие свечи, вечно скалящийся череп, какие-то пыльные свитки…
Шагах в пяти от камина – кресло с резной высокой спинкой. Тут светлее. Глубокие, резкие тени пляшут, кривляются, убегают от отблесков пламени. Сидящий в кресле мужчина совершенно неподвижен. Видно, что он устал – откинулся на спинку кресла, опустил голову. Чуть подрагивают пальцы бессильно свесившейся вниз правой руки – тонкие, но сильные, со следами старых ожогов – и холодные. Очень холодные. На безымянном пальце глубоким пурпурным светом вспыхивает и вновь гаснет серебряный перстень с аметистом. Горожане, да и многие студиозусы, называют его «епископским».
Сидящий в кресле медленно поднимает голову. Наверное, огонь разгорелся напоследок немного ярче. Мужчина смотрит, не мигая, на пламя в камине, и оно отражается в его серых глазах. Под глазами – темные тени. Резкие складки пролегли от крыльев прямого, хрящеватого носа к уголкам тонких, плотно сжатых губ. Упрямый подбородок и впалые, бледные щеки чисто выбриты. От камина идет тепло. Но не от этого над верхней губой и на высоком, благородном лбу человека выступают мельчайшие бисеринки пота. Отсветы огня играют в обильной седине на его висках. Немного странно – даже под черной мантией можно различить, что у сидящего в кресле сильное, жилистое, нестарое еще тело. А вот длинные, рассыпавшиеся по строгому воротнику и широким плечам волосы – почти совсем седые.
Мучительно-медленно человек разжимает губы и чуть слышно шепчет что-то, постепенно меняя позу, подаваясь вперед, к огню, пристально всматриваясь в него – и во что-то, нарисованное на полу прямо перед камином. Темные, четкие линии на сером камне складываются в пентаграмму. Они кажутся вырезанными ножом – еще и потому, что прочерчены кроваво-красной, уже застывающей киноварью…
Мужчина стремительным, как бросок змеи, движением, срывает с пальца перстень и изо всех сил сжимает его в кулаке. На его руках и лбу вздуваются жилы, дрожащий от напряжения кулак покрывается красными и белыми пятнами. Сейчас серебро раздавленного кольца потечет у него между пальцев… Но этого не происходит. Выпрямившись во весь рост, он силой бросает перстень в огонь. Пламя на мгновение ярко вспыхивает. Дуновение горячего ветра раздувает полы и широкие рукава черной мантии, отбрасывает назад длинные седые волосы. Но огонь уже опадает, так же стремительно, как он вспыхнул, оставляя только рдеющие угли…
А пентаграмма начинает наливаться кровавым пульсирующим светом. Тени опять пляшут на стенах. Человек, напряженный, как тетива лука, делает шаг вперед. И голос его – молодой, сильный, полный еле сдерживаемой ярости, - раскатывается по всему подземелью:
Habe nun, ach! Philosophie,
Juristerei und Medizin,
Und leider auch Theologie
Durchaus studiert, mit heissem Bemueh’n.
Da steh’ ich nun, ich armer Tor!..

Автор приносит глубочайшие извинения тени Иоганна Вольфганга фон Гёте за отсутствие кавычек при использовании цитаты из «Фауста» (цит. по: J.W. Goethe, “Ausgewaehlte Werke”, Moskau, 1949). Но это, по мнению автора, свело бы на нет любой возможный художественный эффект. Перевод приведенного фрагмента:

«Я философию постиг,
Я стал юристом, стал врачом...
Увы! с усердьем и трудом
И в богословье я проник, -
И не умней я стал в конце концов,
Чем прежде был... Глупец я из глупцов!»
(Пер. с нем. Н.А. Холодковского)