Ксюше Дураковой скоро 26

                Г.

Мой друг повзрослел -
от зарплаты и до зарплаты,
жить с мамой и папой ему как-то напряжно.
Я пытаюсь что-то вроде "не важно"
влажной волной к его коньяку
выплеснуть, но не могу.
Эта глыба, этот дамоклов меч
и надо мной, но никак не рассечь
эти путы.
Что-то такое, ну знаешь, вроде как фу-ты и ну-ты,
вроде как временно, всё проходит,
вроде пустое и, нет, не заботит
дам
твоя неспособность платить по счетам.
В общем, напропалую вру.
Милый, хороший, я в точно таком же аду,
ну может и чуть поменьше.
Но все эти, знаешь, "как раньше", "как прежде" -
так себе маячок -
время взяло и меня на крючок.
В общем, мы больше не "просто", а "для" -
старую память, уставы чужих теребя,
перебирая и мучаясь,
ждём подходящего случая
стать наконец-то собой,
но поздно, не нужно, отбой.
Мне кажется, мы упустили.
Помнишь, Ванька Ильич на квартире
в предсмертной - так это вот мы -
не жили - теперь и совсем не должны.
Почему, для чего? - а чёрт его разберёт -
не то поколенье, низок у птички полёт,
неказист.
Птичка, взлетев, всё торопится вниз,
прочая ересь и оправдания.
Знаешь, все эти метания
вовсе теперь ни к чему.
Милый, хороший, я так же бреду
в никуда.
Все наши "против" давно апатичные "да,
ну а как же иначе".
Что же осталось и всё-таки значит,
весит чуть больше торгашества -
чувства, там знаешь, неряшество,
дурость и на ошибку право.
Милый, хороший, как мало,
мизерно, в сущности, нам с тобой надо,
каждому. В прочем, не знаю, ада
с тобой своего не делю.
Не хворай, не грусти...


И не слушай мою
дребедень,
и, сколько можешь, взрослей.
Я потерплю.