3017-й, часть I

Просто, я больше ни с чем не связана, я - ничья. Какое место ни возьми, я либо прилетаю, либо улетаю оттуда. Или пролетаю над ним. Только люди, которые мне нравятся, которых я люблю. Вот они - моя последняя родина... 

- Джон Фауллз, "Волхв"




***



3017-й


I


У этого февральского утра не было ни единого шанса запечатлеться в памяти навсегда. Всё начиналось предсказуемо до иронии, продолжалось рутинно до анекдотизма, заканчивалось прозаически-сатирично. В 6 часов, едва транспорт по вечно разбитым дорогам волжского городка потихоньку приступил к перевозке сонно-обречённых пассажиров, разразился фальшивящей мелодией будильник в китайском сотовом. Тяжкий подъём, пасмурный сумрак за окном, раздражённо-недоспавшие лица домашних. Глупый телевизор для фона за поспешным завтраком, разговоры про "весенний авитаминоз", вечные проблемы с неумными интрижками на работе, да исправление школьных оценок. Во всём этом витало ощущение незыблемой депрессии российского спального района провинциального городка. Он, впрочем, завтракал привычно-отрешённо, не слушая диалоги домашних и вставляя нейтральные реплики из элементарной вежливости.

Примерно через полчаса случится утренняя "развязка": она (уже в дверях) взглянет на него пару секунд - тепло и глубоко, без слов извиняясь за привычную женскую утреннюю раздражительность. К обеденному перерыву на его и её рабочих местах слегка распогодится: утренний сумрак медленно сдающей позиции Зимы развеется, прорежется лучик Весны, и даже свистящая в окна февральская метель превратится в весёлую позёмку. Потом дыхнёт скорым наступлением уютный семейный вечер с парой свободных часов для каждого из маленьких человеческих миров - пускай, редко пересекающихся даже у супругов, но научившихся безошибочно-интуитивно держать внутренние границы взаимоуважения к разности Иного, непохожего на тебя и оттого - интересного человека. Всё это, к счастью, случится не менее неизбежно, чем вечное утреннее "похмелье". А пока - раз уж он покидает дом последним - педантично проверить всё и крепко закрыть дверь...



***



Весна уже дышала вовсю - от робких ручейков на дорогах до изменившегося состава воздуха, но - ни он, ни тяжко просыпающийся поутру и спешащий по вечно "важным делам" город в пробках этого пока не замечали. Он мерно хлябал с безошибочно-точной (чтобы не опоздать) скоростью по снегу на нелюбимую работу, от скуки созерцая - холодновато и отстранённо - привычный пейзаж вокруг. Глаз и душу не цепляло ничто, и даже человеческое сострадание к людям в вечном колесе практичной сансары крепко уснуло где-то там, в согревшемся чаем желудке.

- Никакого сокрытого смысла в ежедневной рутине и порождаемых ей страданиях не существует - завёл он старую философскую пластинку. - Учение об очищающей пользе страданий, их неслучайности, даже - заслуженности; равно как и о единственном способе искупления выдумали и сформулировали рьяные последователи Христа, но можно ли назвать их Его подлинными учениками?

- Нет, я давно внутренне протестую всем этим людским искажениям. Канон о неизбежном очищении только через страдания сформулирован и прописан во имя оправдания тех, кто узрел Творца, душою безошибочно прочувствовал Его истинность, но - малодушно не заступился за Него в ту страшную пятницу, а то и вовсе примкнул к толпе, жаждущей зрелищ. А сегодня тезис про "очистительные страдания" - нечто вроде педагогического приема, оправдывающего все искажения и неправедность падшего Мира - в том числе, земной церкви...

Он остановился и закурил.
- Вот - беззвучно произнёс он в продолжение внутреннего диалога - взгляни хотя бы на этого жалкого, грязного и потрёпанного бомжа, выпрашивающего милостыню у роскошного торгового центра. Кто сегодня скажет, какие таланты дремали в нём всю жизнь и оказались намертво - прибиты, растоптаны и уничтожены безжалостной прозой жизни? Неужто его истинный и единственный дар - просить милостыню, талантливо давя на сострадание и (порой) пробуждая его в уснувших и чёрствых душах вечно спешащих людей? Несчастный, прибитый лицом к грешной земле бытием и обстоятельствами человек никогда ничего не создаст - он вынужденно сосредоточится в борьбе за физическое выживание. И все философские разговоры о том, что он хлебнул долю, понёс крест, опилки от которого донесёт не всякий смертный - ничего не меняют. Человек - несчастен, одинок и раздавлен. А Небеса - безмолвствуют...

Он даже и не заметил, как бомж уже вплотную подошел к нему, бесцеремонно дыхнув в лицо смесью перегара и хронически нечищеных остатков зубов:

- Дай и мне покурить, что ли, - прохрипел он и нагловато дернул за рукав куртки.

У тех, кого он считал неисправимыми фарисеями, всегда была неубиваемая тяга к произнесению высоких слов без малейшего намёка на хотя бы долю личного соответствия. Например, "о равной любви ко всем". Приведи этого бомжа в свой чистый и уютный дом, накорми лучшим обедом, выслушай и безвозмездно предложи кров. И, главное, - внутренне обрадуйся ему не меньше, чем приходу любимой женщины. Тогда и пофилософствуем о "равной любви". А твоих - и терпения, и сострадания - в лучшем случае, хватит лишь на то, чтобы дать закурить, не воротя нос от подобного временного соседства, да насыпать в руку опустившегося несчастного пригоршню раздражающе-звенящих в кармане монет. Вот и вся "любовь". Да ещё - тайно возгордишься тем, что оказался столь "великодушен" и "милосерден". Беззвучно попросив, чтобы Там это зачли в твою копилку личных "добродетелей" - подумал он, вынимая из пачки сигарету. И произнёс вслух:

- Давай покурим, отец. У меня ещё есть 5 минут - спокойно постоять тут перед работой.

- Некогда мне с тобой курить - раздражённо откликнулся грязный доходяга - доведи меня лучше до помойки! Она тут, на задворках торгового центра. Там сейчас выбросят мусор со списанными продуктами. Помоги старику! Тут скользко и трудно ходить!

На мгновение глаза бомжа блеснули - внутренним достоинством и сокрытым светом. Только на секунду, но этого оказалось достаточно. Он безошибочно-интуитивно понял: этот человек - вовсе не тот, за кого так искусно выдаёт себя внешне. Тогда профессиональное любопытство ежечасно наблюдающего за жизнью во всех её проявлениях литератора победило всякую брезгливость. Он молча подал руку старику - рука оказалась грязновато-липкой, но и это уже не вызывало никакого раздражения.

- Пойдём, отец. Веди!

- И оставь мне ещё сигаретку, а лучше - купи новую пачку - всё так же злобно прохрипел старик.

- Бери мою пачку, я только начал. Я себе ещё куплю. И держи мелочь - всю, сколько есть - миролюбиво произнёс он, сам удивляясь личной нераздражительности.

Старик принял эти "дары" и молчал минуты две, крепко держа его за руку и ковыляя к помойке на задворках продуктового гипермаркета. А когда они пришли, внезапно произнёс уже совсем иным - чистым и глубоким голосом с оттенком усталого знания жизни:

- Все твои беды, мой милый друг по философиям, проистекают из одного источника. Ты всегда пытался понять и сформулировать саму суть - вещей, явлений, людских душ - умом, и лишь затем - собственной душой. Надо сказать, достиг в этом немалой доли правды и, случалось, - был весьма точен и убедителен. Тебе-то уж точно грех жаловаться на то, что было изначально дано от Таинства Рождения. Но самой сути ты так и не постиг. А сегодня утром, по пути на работу, по-юношески дерзко и самонадеянно замахнулся на тысячелетние размышления лучших умов о человеческих страданиях. Ну, что ж... так тому и быть! Ты (своим внутреннем неравнодушием) - заслужил этот жребий. Я подарю тебе тысячелетие Покоя, а потом покажу Мир без тени всяких страданий...

Он был слишком ошеломлён, чтобы отвечать. На последних словах старика его сердце рухнуло куда-то вниз, и последнее, что он ощутил, уже теряя сознание перед спасительными забвением и покоем, - у этой пропасти нет никакого дна. В ней невозможно разбиться, как и прервать падение. Но боли и страха - не было. Совсем.

- Всё к лучшему - ещё успел подумать он, а вот откуда этот старик может знать...

Но мысль оборвалась и погасла, как обесточенный дом...
 


II


- Доброе утро! Я знаю, что ты уже проснулся. Ничего не бойся, здесь твой Дом. Настоящий.

Конечно, он сразу узнал её голос. Но резко открыть глаза - и не мог, и опасался.

- Где я?

- Ты - дома - мягко повторила она. - Только, не задавай слишком много вопросов в первый же день. Я... точнее, мы - тебе всё расскажем и объясним. Не сразу, постепенно.

- Кто ты? Как тебя зовут? - задал он риторический вопрос.

- Ты прекрасно знаешь моё имя. Оно сидит в тебе настолько глубоко, что его нет нужды произносить или повторять.

- Глаза меня совсем не слушаются. Не открываются.

- Ничего удивительного. Через несколько минут это пройдет. Ты ведь спал тысячу лет.

- Тысячу?! Что за чудовищная цифра? Как это, вообще, возможно?

- Успокойся. Сейчас весна 3017 года - если считать по тому календарю, что был принят в нашей эпохе.

- Бред какой-то... У меня абсолютно не укладывается в голове - ничего. Это - сон.

- Нет, всё наяву - произнесла она голосом матери, успокаивающей чрезмерно любознательное дитя. - Хотя, ещё пара недель сна тебе не помешает. Они пролетят, как миг. А когда ты проснешься снова, уже будешь помнить наш сегодняшний разговор и продолжишь адаптацию к реальности менее болезненно. Спи и ничего не бойся, я рядом.

Она крепко поцеловала его и он мигом рухнул в новый сон, но уже без ощущения провала в бездну и небытие (как тысячелетие назад) - а с какой-то сладкой и глубокой истомой...



***


За всё время бесконечно длинного (по человеческим меркам) тысячелетнего забвения и покоя у него не случилось ни единого сновидения. Но на излёте двухнедельного досыпания явился все тот же кошмар из частых снов ныне далёкой прежней жизни. Он снова увидел огромный тёмный лес с едва различимой тропинкой. Идти было более некуда, и он обречённо входил в это Царство Теней из огромных, полуиссохших деревьев, пропитанное тяжким воздухом молчаливого недружелюбия ко всякому страннику. Далее он не помнил точно - сколько длился этот однообразный путь по нитевидной тропинке в глухих чащах, но приводил он всегда к огромному и холодному Северному Морю. Выход из мрачного леса не приносил никакого облегчения - напротив, вскоре он уже сожалел даже о беспросветной чаще - по крайней мере, там было намного теплее. Берег моря выводил к величественной пристани с пароходом, внешне напоминающим Титаник. Гигантское судно уже было готово к отплытию и ревело для опаздывающих пассажиров последним предупреждающим гудком, похожим на звуки марша. На палубе возвышалась галерея из холодных и обветренных лиц. Провожающих на берегу не было. Суровый капитан раздражённо махал ему рукой: поторопись, через минуту поднимаем трап и отчаливаем в Северный Город. В каждом новом сне он безошибочно угадывал свое будущее. Там ждут - личный номер учёта всех подданных, гарантированы 10 квадратных метров частного пространства, душ, туалет, талон на бесплатное двухразовое питание в начале и конце рабочего дня и один выходной в неделю. Достойной альтернативы (как и перед началом пути в лес) снова не было. Там - либо остаться на опалённой солнцем опушке без капли воды, либо - двигаться в недружелюбное пространство; тут - или отплыть в Северный Город, или - замёрзнуть на берегу.

Спасение приносил только рассвет с медленным пробуждением от кошмара. В последней вариации сна на берегу явилась она и взяла его за руку. По венам током побежало тепло.

- Пойдём - участливо произнесла его спутница - это совсем не твой Путь. Ты никогда не выбирал - ни этот лес, ни это море; тем более - ни корабль, ни город. Ты просто - заблудился, потому что шёл - пусть и не в одиночестве, но - один. Больше такого не случится, просто - поверь мне...

- В чём я должен тебе поверить? - даже не спросил, а почти прорычал он застывшими от мороза голосовыми связками.

- В том, что ты заслужил Мир без всяких страданий.

Капитан "Титаника" взглянул на него с высоты своего мостика - с нескрываемыми злобой и презрением - и рявкнул матросам с внешне одинаковыми бледными лицами:

- Поднять трап!!!

Огромное судно быстро растаяло в холодном морском тумане. Тогда он осознал, что этот кошмар из снов более не вернётся. Уже - никогда...

Тут он, наконец, открыл глаза...


(продолжение следует)